Глава 19

Глава 19

Если после хорошего поцелуя женщина наутро не выглядит немного безумной, значит, поцелуй был так себе. Я выглядела прекрасно. То есть безумно. Стояла на кухне, улыбалась чайнику, забывала, зачем вообще открыла холодильник, и дважды положила сахар в кофе, хотя никогда так не делаю, потому что считаю сладкий кофе признаком внутреннего краха.

— Мам, — сказала Вика, глядя на меня поверх тарелки с омлетом. — Ты меня пугаешь.

— Чем?

— Лицом.

— У меня нормальное лицо.

— Нет. У тебя лицо женщины, которую вчера либо повысили, либо качественно поцеловали.

Я подавилась кофе. Егор оживился:

— А кто поцеловал?

— Никто! — слишком быстро ответила я.

Вика медленно кивнула.

— Конечно. И поэтому ты утром гладила Гуся и называла его «мой хороший мальчик» голосом, которым обычно говорят в рекламе духов.

— Я всегда так с ним говорю.

— Нет. Обычно ты говоришь: «Перестань жрать носок, животное».

Ненавижу наблюдательных детей. Особенно если они мои. Я поставила кружку на стол и попыталась вернуть лицу осмысленное взрослое выражение. Не получилось. Потому что память тела — штука коварная. Оно ещё хранило его тепло на губах. Его ладонь на моей щеке. И ту страшно простую, мужскую надёжность, с которой Максим сказал: «Тогда я поймаю».

Боже.

Вот даже в мыслях это звучало так, что хотелось либо плакать, либо заново краситься.

— Так, — сказала я резко, чтобы спасти остатки достоинства. — Мы сейчас закончим завтрак и будем жить обычную жизнь.

— Это та, где ты не смотришь каждые две минуты в телефон? — уточнила Вика.

Я медленно повернула к ней голову.

— Я тебя не рожала. Ты просто появилась, чтобы испытать мои нервы.

— Тоже версия.

Телефон, конечно, лежал рядом. И да — я уже несколько раз на него смотрела. Но не потому, что ждала сообщения. Просто… ладно, ждала. Хоть какого-нибудь. Небольшого. Нормального. Не «я сойду с ума без тебя», упаси бог, а что-то в духе: «Доброе утро. Ты жива?» Что угодно. Лишь бы подтвердить: вечер мне не приснился.

И как только я это подумала, телефон дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране высветилось: Максим:

«Доброе утро. Ты жива?»

Я уставилась на сообщение так, будто вселенная только что подслушала мои мысли и решила больше не притворяться приличной.

— Всё, — сказала Вика. — Я выхожу из этой комнаты. Дальше начинается контент не для подростков.

— Ты вообще-то сама этот контент производишь.

— Нет, мам. Я только фиксирую. Производишь ты.

Она ушла. Егор доел омлет и тоже слез со стула.

— Мам?

— Что?

— Если ты влюбишься, ты всё равно меня любить будешь?

На секунду у меня что-то сжалось так сильно, что стало трудно говорить. Вот она. Самая тонкая, самая живая детская тревога. Не про мужчину. Про своё место рядом с матерью.

Я тут же притянула сына к себе.

— Иди сюда.

Он подошёл, обнял меня за шею. Тёплый. Сонный ещё. Такой родной, что от этого щипало глаза.

— Егор, послушай меня внимательно, — сказала я тихо. — Вас с Викой я люблю так, что это вообще ни с чем не сравнимо. Ни один мужчина, никакая любовь, ничего на свете не может вас у меня отнять. Понял?

Он подумал. Потом кивнул.

— Просто ты красивая сегодня.

— Это претензия?

— Нет. Но вдруг ты уйдёшь на свидание и забудешь, что у меня физра.

Я рассмеялась и поцеловала его в макушку.

— О господи. Нет. Физру я не забуду даже в состоянии сердечной комы.

— Тогда ладно.

Он убежал одеваться, а я осталась на кухне с телефоном в руке и сердцем, которое вело себя так, будто ему снова двадцать, а не сорок и два ребёнка с собакой.

Я ответила:

«Пока да. Но ты создал опасный прецедент»

Сообщение пришло почти сразу:

«Я постараюсь быть осторожнее. Но не обещаю»

Господи. Нет, ну как. Как вообще человек может одновременно быть взрослым, спокойным и вызывать во мне настолько глупое желание улыбаться в холодильник?

Я не успела придумать достойный ответ. Потому что зазвонил домофон. Я даже выругалась. В последнее время звонки в дверь и в домофон несли в себе примерно тот же уровень угрозы, что когда-то новости в военное время.

— Кто? — спросила я в трубку.

— Это я, — раздался голос Нины. — Открывай. Я принесла круассаны и сплетни.

Конечно. Подруга ввалилась уже через минуту, с пакетом, шарфом на боку и лицом человека, который шёл не в гости, а на заседание по важнейшему делу — моему.

— Ну, — сказала она, едва переступив порог. — Колись.

— С чего ты взяла, что есть что колоть?

— С того, что ты светишься так, будто вчера не Артём тебя бросил, а тебе одобрили новое лицо и счастливую судьбу.

Я попыталась сделать невозмутимое лицо. Не вышло. Нина сузила глаза.

— Он тебя поцеловал.

Я молчала.

— Боже, — выдохнула она. — Всё. Мне не нужен детектор. Мне нужен только твой нос. Он всегда выдаёт счастье первым.

— Это отвратительно сказано.

— Но точно же.

Я сдалась. Прислонилась к холодильнику, закрыла лицо руками и простонала:

— Нина, я пропала.

— Отлично! — просияла она. — Наконец-то хорошие новости.

— Это не хорошие новости! Это ужас! Я только вылезла из одного дерьма и уже опять куда-то лечу!

Нина поставила пакет на стол и подошла ближе.

— Алина.

— Что?

— Есть большая разница между «лечу в дерьмо» и «влюбляюсь в нормального мужика».

— Откуда мы знаем, что он нормальный?

— Во-первых, он не Артём. Это уже плюс сто очков. Во-вторых, он не таскал тебя за нервы, не исчезал, не приходил с беременной бывшей. В-третьих, он смотрит на тебя так, будто ему нравится не только твоё лицо, но и весь цирк вокруг. А это, поверь, редкость.

Я вздохнула.

— Он мне написал утром.

— О-о-о…

— Не делай это «о-о-о», я тебя умоляю.

— Я не могу. У меня внутренний хор старых романтиков.

Она налила нам кофе. Села напротив.

— Так. А теперь главное. Ты счастлива?

Я открыла рот. И вдруг поняла, что не знаю. Не потому, что нет. А потому что страшно произносить такое слово вслух, когда оно только-только появилось в твоей жизни и ещё само не знает, можно ли ему оставаться.

— Мне… хорошо, — сказала я.

Нина кивнула.

— Вот. Это и есть начало.

Я молчала. А потом вдруг добавила:

— И мне очень страшно, что это начало.

Она протянула руку, сжала мои пальцы.

— Конечно, страшно. Потому что ты уже знаешь цену ошибке. Но знаешь, что хорошо?

— Что?

— Теперь ты точно не перепутаешь настоящее с удобным.

Её слова осели внутри медленно. Точно. Глубоко. И я поняла, что она права. Я больше не была той женщиной, которая готова закрывать глаза на холодок, на недосказанность, на внутреннее одиночество рядом с мужчиной — лишь бы не быть одной.

Я уже знала, как выглядит ложь, замаскированная под взрослую любовь. И потому особенно остро чувствовала разницу, когда рядом было что-то настоящее. Даже если пока страшное.