Глава 23

Глава 23

На следующий день Максим действительно приехал. С пакетом мандаринов, каким-то набором для сборки деревянного самолёта и выражением лица человека, который вовсе не собирается никого спасать, просто умеет быть кстати.

Егор сначала держался настороженно — после вчерашнего он вообще стал тише, собраннее, будто внутри у него что-то снова перестроилось. Но стоило Максиму сесть с ним на пол и начать собирать этот самолёт, как ребёнок постепенно оттаял.

И я… Господи. Я просто стояла в дверях комнаты и смотрела, как мужчина, который мне очень нравится, сидит у меня на полу рядом с моим сыном и не пытается понравиться. Не играет. Не сюсюкает. Не изображает идеального взрослого. Просто собирает самолёт. Иногда помогает. Иногда молчит.

Иногда говорит:

— Нет, это крыло не туда. Так он у тебя не полетит, а оскорбит физику.

И Егор смеётся. И что-то во мне от этого смеха каждый раз оттаивает ещё на сантиметр.

Вика, конечно, увидела всё первой. Подошла ко мне в кухню, где я якобы резала салат, а на самом деле уже минут пять стояла с одним огурцом в руке и лицом женщины, которая, видимо, окончательно влипла.

— Всё, — сказала дочь. — Я одобряю.

— Твоё мнение было запрошено?

— Нет. Но я его всё равно предоставляю. Он нормальный.

Я выдохнула.

— Знаешь, как звучит «нормальный» из уст подростка? Как государственная награда.

— Не преувеличивай. Просто он не бесит.

— Это уже много.

Вика помолчала. Потом вдруг добавила:

— И он на тебя смотрит правильно.

Я замерла.

— Это как?

Она пожала плечом, будто ей самой было трудно объяснить.

— Как будто ты не задача. И не красивая мебель. И не женщина, которую надо завоевать для галочки. Как будто… ты просто ему нужна.

Вот после этой фразы я окончательно испортила огурец. Нож в руках дрогнул. Потому что дети иногда видят вещи так чисто, что взрослым остаётся только молчать.

— Мам, — сказала Вика уже мягче. — Только не бойся так сильно. Это видно.

Я повернулась к ней.

— А если мне есть чего бояться?

— Есть. Всегда есть. Но ты же не перестанешь есть просто потому, что однажды отравилась.

— Очень романтичное сравнение.

— Зато честное.

Я усмехнулась. Моя дочь была невыносимой. И права.

Мы поужинали все вместе. Даже Вика задержалась за столом дольше обычного, хотя обычно любой ужин, в котором участвует больше трёх человек и две эмоции, она считала покушением на свободу.

Максим ел спокойно, разговаривал с детьми так, как будто это самые естественные люди в его вечере, и ни разу — ни разу — не сделал ничего такого, от чего мне стало бы неловко.

Не пытался играть в хозяина.

Не демонстрировал своё место рядом со мной.

Не перетягивал внимание.

Просто был. И от этого его присутствие ощущалось сильнее любого мужского нажима.

После ужина Егор торжественно вручил ему почти собранный самолёт.

— Это вам.

Максим взял игрушку очень осторожно.

— За что?

— Потому что вы хороший.

Ох. Ну всё. Сердце, можешь больше не притворяться стойким.

— Это сильный аргумент, — сказал Максим. — Спасибо.

Потом, уже у двери, когда дети ушли в комнату, он вдруг обнял меня. Просто так. Без поцелуя. Без страсти. Тёпло. Тихо. Крепко. И я впервые за всё время после расставания с Артёмом вдруг поняла, как сильно мне не хватало именно этого.

Не секса. Не признаний. Не драматической любви. Тихого мужского объятия, в котором нет угрозы и нет недосказанности. Только чувство: тебя держат. И не уронят.

— Ты устала, — сказал он мне в волосы.

— Очень.

— Я вижу.

— Это заметно?

— Только мне.

Господи. Я так и умру. Прямо здесь. В коридоре. От взрослой мужской нежности.

— Не приучай меня к хорошему, — пробормотала я.

Он чуть отстранился. Посмотрел в лицо.

— Поздно.

И поцеловал. У двери. Тихо. Медленно. Так, будто весь вечер ждал именно этой секунды. А потом ушёл.

А я ещё долго стояла в прихожей, прижав пальцы к губам, и думала только об одном: мне страшно не потому, что это может оказаться неправдой. А потому, что это — правда.