Глава 25

Глава 25

Дома я всё-таки сорвалась.

Не красиво.

Не мудро.

Не как женщина, у которой богатый внутренний мир и дыхательные практики.

А как мать, которой два часа назад сообщили, что её младший ребёнок исчез, а потом выяснилось, что старший сын просто не подумал, что надо предупредить.

Не подумал.

Мужчины вообще очень часто рушат женщинам нервную систему не из злобы даже — из банального отсутствия мысли на повороте.

Когда мы вошли в квартиру, я сняла пальто, бросила сумку на тумбу и развернулась к Яну.

— Ты. Совсем. Охренел.

Говорила я тихо. Именно поэтому всем стало страшно. Егор уже понял, что что-то пошло не так, и замер с акулой под мышкой. Вика скрестила руки на груди и смотрела на брата с выражением: «Я тебя не знаю, но уже осуждаю». Максим стоял чуть позади, рядом с дверью, и это его молчаливое присутствие добавляло сцене той самой взрослой плотности, от которой не сбежать в комнату и не хлопнуть дверью.

Ян провёл рукой по затылку. Старая его привычка. Ещё с подросткового возраста. Делал так всегда, когда чувствовал, что виноват, но очень надеялся всё ещё остаться обаятельным.

— Мам, ну я реально не думал, что ты так…

— Так что? С ума сойду? Что мне станет плохо? Что я начну звонить в полицию? Что я переберу в голове все варианты от похищения до аварии? Да, Ян. Представь себе. Именно так я и подумала.

Он поморщился, виновато, но упрямо.

— Я просто хотел его развеять. Он вчера мне написал, что ему грустно и…

— И ты решил, что мать в этой схеме необязательна?

— Я не специально.

Вот от этих слов меня чуть не вывернуло. Я не специально. Взрослый мужской гимн всех катастроф.

Не специально забыл.

Не специально соврал.

Не специально предал.

Не специально уехал.

Не специально сделал вид, что это не страшно.

— Мне плевать, специально или нет, — сказала я. — Если у тебя мозгов не хватает предупредить, что ты забрал ребёнка, то, может, тебе ещё и собственные носки по парам раскладывать рано?

— Мам…

— Нет! Не «мам»! Ты уже взрослый мужик! Взрослый! А ведёшь себя как талантливый дебил с фантазией, но без причинно-следственных связей!

— Мама, — тихо сказал Егор. — Не кричи на него…

Я замолчала. Сразу. Резко. Потому что в голосе младшего было столько испуга, что во мне мгновенно включилось то, что сильнее злости, инстинкт не ломать детям то, что ещё держится.

Я прикрыла глаза. Сделала вдох. Потом ещё один.

— Всё, — сказала уже тише. — Егор, иди в комнату. С акулой. И телевизор себе включи.

— Но…

— Иди, зайчик.

Он посмотрел на меня. На брата. На Максима. И ушёл, осторожно переставляя ноги, будто в квартире разлили что-то опасное, и он боялся наступить.

Когда дверь в детскую закрылась, я повернулась к Яну снова. Теперь уже без крика.

И от этого, кажется, ему стало ещё хуже.

— Ты меня чуть не убил, — сказала я. — Понимаешь? Не метафорически. Не фигурально. У меня руки онемели, пока я думала, где твой брат. А если бы мы не нашли сообщение? А если бы телефон у меня сел? А если бы ты ещё два часа «не думал»? Ты хоть понимаешь масштаб своего идиотизма?

Он опустил голову. И вдруг — Господи, спасибо, хоть что-то — перестал оправдываться.

— Понимаю, — тихо сказал Ян. — Уже понимаю.

Вика фыркнула.

— Поздновато, братец.

Ян поднял на неё глаза. Хотел, видимо, огрызнуться. Но даже у него хватило ума промолчать.

— Я просто хотел как лучше, — произнёс он спустя секунду.

— Это самая опасная фраза после «не волнуйся».

Тут подал голос Максим.

— Ян.

Сын тут же посмотрел на него. Мужское в мужском иногда слышит то, чего не воспринимает от женщины — не потому что мужчины мудрее, а потому что так несправедливо устроен мир.

— Когда ты берёшь ответственность за ребёнка, — спокойно сказал Максим, — ты сообщаешь об этом тому, кто за этого ребёнка отвечает. Всегда. Даже если тебе кажется, что ничего страшного. Потому что дело не в том, что случилось. А в том, что могло.

Ян кивнул. Медленно. По-настоящему. И я увидела: дошло. Поздно. Болезненно. Но дошло.

— Прости, — сказал он уже мне. — Серьёзно. Я… я не хотел тебя так напугать.

И вот тут я неожиданно сдулась. Не потому что перестала злиться. Потому что устала. Чертовски. До костей.

— Я знаю, что не хотел, — сказала я. — Но ты всё равно это сделал. И если ещё хоть раз провернёшь что-то подобное без моего ведома — клянусь, ты забудешь дорогу к нам домой. И никакая кровь тебе не поможет.

— Понял.

— Надеюсь.

Тишина в квартире стала мягче. Не мирной. Но уже не угрожающей. Я повернулась к Максиму. Хотела сказать спасибо, но в груди вдруг всё поплыло — откатом, усталостью, той самой послепанической слабостью, когда тело уже понимает, что беда миновала, и начинает мстить тебе за выдержку.

Он заметил сразу. Конечно.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Я не…

— Алина.

Вот и всё. Этого тона было достаточно, чтобы я села. На табурет у кухни. Потому что ноги, оказывается, действительно уже не хотели быть ногами. Они хотели в отпуск и истерику.

Максим сам налил мне воды. Подал стакан. Я смотрела на его пальцы, на запястье, на этот дурацкий жест заботы — такой простой, такой мужской — и вдруг поняла, что сейчас расплачусь.

Не от Яна.

Не от Артёма.

От него.

Потому что он был рядом так, как надо. И я не знала, что делать с этой невозможной благодарностью, от которой внутри всё становилось расплавленным.

— Мам, — вдруг тихо сказала Вика. — Я Егора уложу.

Я кивнула. Она ушла в детскую, и это тоже было любовью — подростковой, угловатой, бессловесной, но такой настоящей, что больно.

Ян топтался у двери.

— Я, наверное, пойду.

Я устало посмотрела на него.

— Иди. И напиши, когда доберёшься.

Он вскинул голову. Удивился. Какой же ты, господи, ещё мальчик, даже когда уже мужик.

— Напишу, — сказал он тихо.

И ушёл. Когда дверь за ним закрылась, я наконец позволила себе сделать то, чего не делала весь этот день. Заплакать.

Тихо.

Глупо.

Устало.

Максим сел рядом на корточки. Ничего не говорил. Просто был. И я опять подумала, как же это редкое счастье — мужчина, который не лезет с утешениями туда, где достаточно его самого.