Глава 4

Глава 4

Есть особый вид мужской наглости — тихий. Не тот, который орёт, машет руками и хлопает дверями. А тот, что приходит с виноватым лицом и внутренней уверенностью, будто женщина обязана хотя бы выслушать. Потому что он, видите ли, тоже страдает. Вот именно с таким лицом Артём и шёл ко мне по заснеженной аллее.

Красивый.

Собранный.

Немного бледный.

Немного усталый.

И до отвращения чужой.

Я остановилась в нескольких шагах. Мороз щипал щёки. Снег тихо скрипел под ногами людей, которые понятия не имели, что тут, между кофейным киоском и прокатом коньков, разворачивается маленькая женская Голгофа.

— Зачем ты пришёл? — спросила я.

Без приветствия.

Без «как дела».

Без попытки быть вежливой.

Артём посмотрел на меня так, будто надеялся увидеть кого-то прежнего. Ту, что ещё вчера могла смягчиться от интонации, дотронуться до рукава, выслушать, понять.

Не дождётся.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Я коротко усмехнулась.

— У тебя удивительно узкий словарный запас для человека, который разрушает чужую жизнь.

Он чуть прикрыл глаза. Похоже, надеялся на более мягкий приём. А может, и нет. Может, просто был из тех мужчин, которые даже в момент собственного свинства внутренне обижаются, что женщина оказалась недостаточно удобной в реакции.

— Я не хотел, чтобы всё случилось так, — сказал он.

— Не хотел? — переспросила я. — А как ты хотел? На шариках прилететь? Под оркестр? Вынести мне торт, а из него — беременную бывшую жену?

Он дёрнул щекой.

— Алина…

— Нет, подожди. Мне правда интересно. Ты пришёл в мой день рождения. Сел за мой стол. Смотрел на наших детей. А потом сообщил, что уходишь. И теперь стоишь здесь с лицом человека, которому не дали культурно закончить презентацию. Так как именно ты хотел?

Он молчал. И в этом молчании было всё, что я уже знала о нём нового и страшного: он не пришёл просить прощения. Он пришёл уменьшить собственное чувство вины.

— Я должен был сказать лично, — выговорил он наконец.

— Почему?

— Потому что это уважение.

Я уставилась на него. Потом медленно покивала.

— Уважение. Конечно. Как я сразу не поняла. Ты просто очень меня уважаешь. Настолько, что решил устроить это в разгар моего юбилея. Чтобы уж наверняка запомнилось.

— Перестань.

— Это ты перестань говорить со мной так, будто мы оба жертвы обстоятельств.

Он сделал шаг ближе. Я — шаг назад. Автоматически. Телом. И это движение меня саму полоснуло по нервам. Потому что ещё вчера мне было хорошо, когда он подходил близко. А сегодня — хотелось пространства. Воздуха. Расстояния. Стены. Желательно кирпичной.

— Ты имеешь право злиться, — сказал он. — Но есть вещи, которые не зависят от нас.

И вот тут я поняла, что если не рассмеюсь, то укушу.

— Беременность Нелли не зависела от тебя? — уточнила я. — Потрясающе. То есть это, видимо, непорочное зачатие с твоим косвенным участием?

Он сжал губы.

— Не надо всё превращать в фарс.

— О, это не я превращаю. Это ты пришёл в парк объяснить мне, что ребёнок у бывшей жены — это стихийное бедствие, а ты просто оказался в эпицентре.

За его плечом я видела Нину. Она стояла, сложив руки на груди, и выражение лица у неё было такое, что если бы взглядом можно было ломать кости, Артёма бы уже собирали по частям. Рядом — Вика. Прямая. Тихая. Чужая. И я вдруг с такой силой ощутила, как важно закончить этот разговор не только ради себя, но и ради неё, что внутри всё стало жёстче. Собраннее. Чище.

Дочь должна была видеть не только боль женщины. Но и её хребет.

— Зачем ты здесь, Артём? — спросила я уже совсем спокойно. — Чего ты хочешь?

Он помедлил. Потом выдохнул:

— Я не хочу, чтобы вы с детьми думали, будто я… какой-то монстр.

Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Потому что даже у боли есть предел, после которого начинается чистое омерзение.

— Ты не монстр, — сказала я, открыв глаза. — Монстры — редкость. Ты гораздо хуже. Ты обычный слабый человек, который очень хочет остаться хорошим в собственной голове.

Он побледнел.

— Это неправда.

— Правда. Иначе ты бы сейчас стоял не тут. И не говорил бы о том, как выглядишь в глазах детей. Ты бы думал о том, каково детям.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент со стороны горки к нам подлетел Егор. Румяный. Сбившийся шарф на боку. Волосы мокрые от снега. Щёки горят. Он увидел Артёма — и резко затормозил. Маленькое лицо в одну секунду изменилось. С радостного на настороженное. Потом на обиженное. Потом — на закрытое. Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

— Егор, — сказал Артём и даже улыбнулся. — Привет.

Сын посмотрел на него снизу вверх. Потом на меня. И очень тихо спросил:

— Мам, это надолго?

Я клянусь, в этот момент я почти физически услышала, как что-то хрустнуло внутри Артёма. Потому что дети бьют туда, куда взрослые даже не всегда умеют целиться.

— Нет, зайчик, — ответила я. — Уже заканчиваем.

Егор кивнул. Но не ушёл. Остался рядом со мной. И это было настолько ясное, детское, безусловное «я с тобой», что меня на секунду затопило такой нежностью, что стало почти больно.

Артём это тоже увидел. И, кажется, впервые по-настоящему понял, что он сделал не только со мной.

— Егор, — снова начал он. — Я хотел…

— Не надо, — вдруг сказал сын.

Мы оба уставились на него. Егор сглотнул и повторил чуть громче:

— Не надо. Пожалуйста.

У него дрожал подбородок. Совсем чуть-чуть. Но я-то видела. Боже. Маленький мой. Я присела перед ним на корточки.

— Всё, — сказала тихо. — Иди к тёте Нине. Пожалуйста.

Он кивнул и, не глядя на Артёма, побежал обратно. Я медленно выпрямилась. И посмотрела на мужчину, которого любила. Которого, видимо, всё ещё где-то отучалась любить. И поняла, что теперь это уже не вопрос нас двоих. Это вопрос моей территории. Моих детей. Моей жизни.

— Ты больше не подойдёшь к ним без моего разрешения, — сказала я.

Он будто не поверил.

— Что?

— Ты слышал. Не будешь писать Вике. Не будешь ловить нас в парке. Не будешь изображать раненую порядочность на детской территории. Всё, что ты хотел сказать, ты уже сказал. Хватит.

— Я имею право объясниться.

— С кем? С ребёнком, которому ты вчера пришёл сказать, что твоя бывшая жена беременна? Ты в своём уме?

— Я не хотел делать им больно.

— А сделал. И сейчас делаешь ещё раз. Потому что ты пришёл не за них. И не за меня. Ты пришёл за своим облегчением. Но я не обязана его тебе обеспечивать.

Он смотрел на меня долго. Пристально. И в какой-то момент в его взгляде мелькнуло нечто вроде раздражения. Не на себя. На меня. На то, что я не облегчаю ему задачу. И вот тогда остатки жалости во мне умерли окончательно.

— Я не думал, что ты будешь такой жестокой, — сказал он.

Я даже моргнула. Потом рассмеялась. Тихо. Изумлённо. Почти с восхищением человеческой наглостью.

— Жестокой? Я?

— Да. Ты даже не пытаешься понять.

— Понять что? Что у тебя был тяжёлый выбор между беременной бывшей и женщиной, которой ты обещал будущее? Бедный ты мой. Небось, чуть не надорвался.

— Не язви.

— Я не язвлю. Я в восхищении. Мужчина разбомбил мне жизнь, а я, оказывается, ещё и недостаточно бережна к его тонкому внутреннему миру.

Он выдохнул резко.

— Я не ожидал от тебя такой…

— Силы? — подсказала я. — Или неудобства?

— Злости.

Я наклонила голову. Посмотрела на него почти ласково.

— Запомни одну вещь, Артём. Женщина, которую унизили, не обязана оставаться мягкой только для того, чтобы тебе было проще уйти.

Он побледнел ещё сильнее. Снег медленно падал на его тёмные плечи, таял на ресницах, и впервые за всё время нашего знакомства мне не хотелось стряхнуть эти снежинки. Не хотелось поправить воротник. Не хотелось согреть. Ничего не хотелось. Только чтобы он исчез из поля зрения.

— Уходи, — сказала я. — И больше не появляйся рядом с детьми без предупреждения. Если тебе когда-нибудь понадобится что-то передать — сделаешь это через меня. Но лучше, чтобы тебе вообще ничего не понадобилось.

Он стоял ещё секунду. Потом коротко кивнул.

— Хорошо.

Развернулся и пошёл прочь.

Я смотрела ему вслед. Долго. До тех пор, пока его фигура не растворилась среди людей, снега и зимнего света. И только потом поняла, что меня трясёт. Не от любви. Не от желания вернуть. От адреналина. От ярости. От того, сколько сил занимает у женщины просто выстоять.

Нина подошла первой. Молча взяла меня под локоть.

— Ну? — спросила.

— Я его не убила.

— Это временный недостаток.

Я шумно выдохнула. Вика встала с другой стороны.

— Ты была красивая, — сказала она.

— В смысле?

— В смысле страшная. Для него.

Я посмотрела на дочь. И вдруг почувствовала, как во мне вместе с болью рождается что-то ещё. Гордость. Не та громкая, на показ. А тихая. Внутренняя. Женская.

Я выдержала. Не умоляла. Не рыдала при нём. Не позволила ему войти в пространство моих детей как ни в чём не бывало.

— Мам, — сказала Вика уже тише. — Поехали домой.

Я покачала головой.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрела на горку, на каток, на киоск с вафлями, на детей, на снег, на жизнь, которая продолжала идти даже после личной катастрофы.

— Потому что я не хочу, чтобы он забрал у нас ещё и этот день.

Нина широко улыбнулась.

— Вот теперь я узнаю свою женщину.

— Не свою, — автоматически буркнула я.

— Нашу, — поправила она. — Коллективную. Народную.

Я фыркнула. А потом вдруг поняла, чего хочу.

Не мести.

Не объятий.

Не жалости.

Горячей вафли. С клубникой. И чтоб никто не трогал.

— Я хочу десерт, — сказала я.

— Боже, — вздохнула Нина. — Психика возвращается.

— Я серьёзно.

— Тогда пошли. Сегодня ты имеешь право на всё. Кроме переписки с бывшими.

— Особенно с беременными бывшими бывших, — мрачно добавила Вика.

И мы пошли к киоску с вафлями. Потому что иногда после тяжёлого разговора единственное, что действительно спасает женщину, это сладкое, дети рядом и понимание, что ты всё ещё стоишь на своих ногах. Пусть и в ярости.