Глава 23 · Дракон

Влажный воздух оранжереи давил на лёгкие, как мокрое полотно.

Я стоял посреди рядов паучьих лилий, и их алые лепестки, изогнутые, словно хищные лапы, казались мне теперь бледными подделками. Я провёл пальцем по шершавому стеблю.

Сок выступил на коже, тёмный, горький.

Я люблю цветы, но не люблю людей. Мне нравилась эта хрупкая нежность каждого цветка. Но особую слабость я питаю именно к паучьим лилиям.

Обычно оранжереи поручают слугам. Хозяевам остаётся лишь любоваться тем, что сотворили чужие руки, и вдыхать аромат, заказанный по сезону. Но я находил удовольствие в самом процессе. В грязи под ногтями. В запахе луковиц. Я занимался ими сам. Только сам.

Я люблю цветы. Людей — нет. Люди лгут, предают, торгуют жизнями ради кусков металла. Цветы честны. Они увядают, когда приходит время.

Воспоминание накрыло меня внезапно, словно волна, сбившая с ног. Влажный воздух оранжереи растворился, уступив место сухому зною прошлого.

Мне было двенадцать. Я забрёл в дальнее крыло сада, туда, где старые теплицы готовили к сносу. Увидел садовника. Старик копался в земле, выкидывая что-то в корзину для мусора.

— Это что за цветок такой странный? — спросил я, приседая на корточки. Голос ещё не ломался, звонкий, детский.

Садовник вздрогнул, выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Это… паучья лилия, — вздохнул он, глядя на меня с опаской. — Я убираю её из оранжереи. Считается, что это цветок мёртвых. И ей не место среди живых.

— Почему не место? — я смотрел на красный цветок, поразивший моё воображение. Он выглядел как застывшее пламя, как рана на теле земли.

— Ну… Так принято, — заметил садовник, отряхивая землю с перчаток. — Я не знаю, как среди других луковиц затесалась одна такая… Но её лучше пересадить. Подальше от дома.

— Так ты не сказал, почему плохая примета! — настаивал я. Мне нравилось её упрямство. Она росла там, где другие боялись.

— Потому что этот цветок проклят. Листья и цветы у него никогда не встречаются, — заметил садовник, и в его голосе прозвучала суеверная дрожь. — Боги это сделали в наказание.

— За что боги могли наказать бедный цветок? — я протянул руку, коснулся тычинок. Они были холодными.

— Говорят, что одна девушка очень понравилась божеству. Но она не ответила взаимностью. И он проклял её за это. И она превратилась в этот цветок, — закончил садовник, берясь за лопату. — Теперь она цветёт без листьев. Вечно одна. Вечно жаждет того, кого не может коснуться.

— Ну ведь это проблемы божества, — заметил я, пожимая плечами. Внутри что-то ёкнуло. Странное родство с этим растением. — Если девушка не отвечает взаимностью, разве можно её неволить? Разве любовь — это цепь?

— С тех пор считается, что этот цветок накликает проклятье на место, где он растёт, — садовник вытер пот со лба, его глаза бегали. — Уйдёт беда, если уйдёт цветок.

— Наш род и так проклят, — усмехнулся я.

Тогда я ещё не знал, насколько глубоко сидит это проклятие в костях. Не знал, что однажды буду кашлять пеплом.

— И бедный цветок здесь ни при чём. Так что верните его на место. Пусть растёт.

— Господин Амарил! Господин Амарил! — голос горничной прорезал воздух, возвращая в реальность. — Вам пора на прогулку! Ваша матушка вас ждёт!

— Отстань. Я занят важными делами! — крикнул я тогда. И добавил тихо, самому себе: — Здесь намного интереснее, чем на прогулке.

— Я не могу так поступить, — произнёс садовник, упрямо сжимая лопату. — Я верю в богов, поэтому… я не стану за ним ухаживать! Я не хочу навлекать на себя беду!