Глава 52

Я кивала. Я не пыталась бежать. Куда? Поместье было окружено. Мракорсы выли на периметре. Магия висела в воздухе, густая, как туман.

Единственным спасением был сон.

В ту ночь, когда до бала оставалось меньше суток, мне приснилось он.

Я стояла в саду. Но это был не сад поместья. Здесь росли только они. Паучьи лилии. Красные, высокие, они качались на стеблях, хотя ветра не было. Их лепестки были похожи на пальцы, тянущиеся ко мне.

Воздух пах дождем и дымом. Запахом, от которого внутри разгорался огонь.

Я не боялась. В сне страх исчезал, оставляя только тягу.

Он вышел из тени деревьев. Просто возник, словно призрак. Черный плащ сливался с ночью, но серебро маски сияло собственным светом.

Он не говорил. Он подошел близко, и я почувствовала жар, идущий от него.

Его рука в перчатке поднялась. В пальцах был цветок. Паучья лилия.

Он провел стеблем по моей щеке. Лепестки коснулись кожи. Не холодили, как в реальности. Они жгли. Оставляли след, похожий на поцелуй.

— Ты ждешь, — его голос прозвучал не в ушах, а прямо в груди. Вибрировал в костях.

— Я живу, — ответила я во сне.

— Это одно и то же, — он сказал.

Он наклонился. Маска коснулась моей маски. Металл о металл. Искра проскочила между нами, ослепительная, горячая. Я почувствовала его дыхание сквозь прорези.

Я проснулась резко. В комнате было темно. Горел лишь ночник в углу. Лакей в кресле тихо сопел и морщился своим снам.

Я лежала и слушала стук своего сердца. Оно билось часто, сильно. Щека горела там, где во сне коснулся цветок.

Я подняла руку, коснулась кожи. Следов не было. Только память.

За окном начинало светать. Серое, грязное утро перед балом.

Я села на кровати. Тело было тяжелым, но внутри, там, где лежал камень, теперь пульсировало что-то другое.

Ройстер мог запереть двери. Мог приставить охрану. Мог надеть на меня маску из серебра.

Но он не знал, что каждую ночь я ухожу в сад, где растут цветы смерти. И там меня ждет тот, кто не спрашивает разрешения. Пусть даже это просто сон. Пусть это глупые мечты. Но если бы не они, я бы окончательно погибла.

Я встала и подошла к окну. За стеклом, в предрассветном тумане, мне почудилась тень. Высокая. В плаще.

Словно он стоял там. Ждал.

Я прижала ладонь к холодному стеклу.

Лакей зашевелился в кресле.

— Мадам? Вам что-то нужно?

Я обернулась. Лицо было спокойным. Маска безразличия снова опустилась на место.

— Нет, — сказала я. — Мне ничего не нужно. Я просто смотрю на рассвет.

День начался.

Корсет сдавливал ребра, напоминая о том, что дыхание — это привилегия, которую мне сегодня выдали с ограничениями.

Горничные затягивали шнуры с механическим усердием, пока ткань не впилась в кожу, превращая тело в идеальную, неподвижную статуэтку. Сквозь толстые стены кабинета пробирался голос Ройстера. Низкий, нервный, лишенный всяких сомнений.

— Удвоить пост у дверей. Ни одна крыса не должна проскользнуть внутрь, пока я не дам разрешения.

Он не повышал тона, но в каждом слове звенела сталь. Я замерла, пока горничная прикалывала последнюю шпильку к моей прическе. Ройстер не просто готовился к балу; он готовился к охоте.

Когда меня вели по коридору к залу, шелест моего платья заглушал шаги охраны.

Оно было тяжелым, громоздким и ужасно неудобным. Каждый шаг требовал усилия, каждый поворот угрожал равновесию. Это не было одеянием для бегства. Это была золотая клетка, демонстрирующая принадлежность.

Ройстер встретил меня у подножия лестницы. Его пальцы впились в мою талию чуть сильнее, чем требовал этикет. В его взгляде не было тепла, только расчетливая оценка: хорошо ли выглядит его трофей.

— Улыбайся, — процедил он сквозь зубы, не двигая губами. — Они ждут. И не надо делать такое лицо, словно тебе это все не нравится. Улыбайся.

Зал встретил меня гулом голосов и запахом перегретого воска.

Маски скрывали лица, но не скрывали взглядов — липких, оценивающих, хищных, завистливых. Меня подвели к центру, и шепоток пробежал по толпе, как ветер по сухой траве. Члены Совета выступали из тени по очереди.

Поцелуи рук были влажными и холодными. Их слова слащавым потоком лились мимо меня, не задевая сознания. «Прекрасно», «Восхитительно», «Жемчужина вечера». Я кивала, чувствуя, как внутри нарастает тошнота. Ройстер стоял рядом, напряженный, как струна. Его взгляд постоянно скользил по периметру зала, выискивая угрозу в каждом движении слуг, в каждом госте.

Я оглядела себя. Платье было слишком заметным. Серебристая парча ловила каждый луч света, делая меня маяком в этом море полумрака. Сбежать в таком наряде было невозможно. Тяжелый подол путался между ног, корсет не позволял вдохнуть полной грудью, не то что бежать. Любой резкий шаг превратился бы в падение. Я была экспонатом, прикованным к постаменту собственной одеждой.

Я не улыбалась. Мои губы оставались плотно сжатыми, но гости, опьяненные вином и интригами, не замечали моей холодности. Им нужна была картинка, а не человек. Слуги сновали между колоннами, предлагая гостям подносы с закусками.

Свечи начали гаснуть. Одна за другой. Тени удлинялись, заползая в углы. Музыка сменилась на более медленную, тягучую. Начались танцы. Пары закружились в вальсе, маски мелькали в разноцветном тумане.

Я отошла к колонне, подальше от центра зала, пытаясь восстановить дыхание. Корсет давил нещадно.

— Не оборачивайся…

Голос прозвучал прямо за спиной. Бархатный, низкий, вибрирующий где-то внутри грудной клетки.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Как насчет одного танца… — продолжил он, и я почувствовала, как воздух вокруг меня изменился, стал плотнее, насыщеннее его присутствием. — Но не здесь.

Страх, холодный и липкий, пробежал по позвоночнику.

Его пальцы коснулись моей спины. Едва ощутимо. Сквозь плотную ткань платья я почувствовала жар, исходящий от его ладони. Это прикосновение обожгло сильнее открытого огня. Оно было собственническим, уверенным, будто он уже решил, что я принадлежу ему.

— Если ты согласишься, я заберу тебя отсюда…