Глава 64

— Я скажу тебе, что это правда. Но это никак не умаляет того, что я хочу тебя прямо здесь и прямо сейчас. Хочу так, что готов вгрызаться в тебя зубами и стонать от переполняющих меня чувств. Чувства, что ты моя. Что каждый твой вздох теперь мой. Что каждый твой стон, поворот головы, изгиб тела — всё это принадлежит мне. Как тебе такая правда?

Я замерла. Воздух застрял в горле.

— Это не значит, что я тебе верю, — прошептала я.

— Очень убедительное отрицание. Я не прошу веры, — он наклонился ближе. Маска почти коснулась моего лица. Я чувствовала холод металла. — Я прошу только одного. Не лги себе. Не лги мне. Если ты хочешь считать себя инструментом — считай. Но не говори, что не чувствуешь эту нить.

Он медленно убрал руку с моего колена.

— Так что давай договоримся: ты перестанешь притворяться вещью, а я перестану вести себя как хозяин. Хотя… второе у меня получается хуже.

Встал. Тень вытянулась на стене, огромная, крылатая.

— Спи, — сказал он.

— Амарил…

— Спи, — повторил он, уже повернувшись к двери. — Завтра будет долгий день. И ключ… Ключ подождет.

Дверь закрылась бесшумно.

Я осталась одна. С красным лепестком на белой простыне. С горящим коленом там, где лежала его рука.

И с пониманием, что я солгала. Не ему. Себе.

Потому что если бы он действительно хотел только ключ, он бы вёл себя иначе.

Я дрожала. Не от страха.

А оттого, что он ушёл.

Утро вошло в комнату без стука, просто просочилось сквозь щели штор, окрашивая пыль в мутную золотистую дымку.

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно поставил на столик поднос с завтраком: пар от овсянки, тёмный пряный хлеб с мёдом, чай в фарфоровой чашке с тонкой сеткой трещинок глазури. Ела механически, проглатывая куски, пока язык не перестал различать вкус. Желудок сжимался в тугой, влажный узел, а пальцы непроизвольно тёрли край скатерти, собирая крошки в ровную линию. Я готовила речь. Перебирала слова, отбрасывала, снова собирала.

Для себя я решила: ждать больше нельзя. Встала и вышла в коридор.

— Госпожа, вы куда? — голос дворецкого возник из тени колонны, тихий, но цепкий, как проволока.

— Где хозяин? — спросила я, не сбавляя шага.

Старик помедлил. Его взгляд скользнул по моим босым ступням, оставившим влажные отпечатки на холодном камне.

— Он или в оранжерее, или в библиотеке… А что такое? — в его тоне прозвучала осторожная пытливость.

— Проводи меня сначала в оранжерею.

— Но вы босиком. Туфли ещё не приехали… Вам заказали десяток пар красивых туфель. С ваших туфель и вашего старого платья сняли мерки и…

— Принесите мне мои старые. Те, в которых я приехала. Грязные, со сломанным каблуком. Мне всё равно, — выдохнула я, перебивая.

Он кивнул, исчез, вернулся через минуту, держа в руках потёртую кожу. Я втиснула ноги в знакомую тесноту. Подошва скрипнула. Выглядела я нелепо: в чужом доме, в чужой рубашке, в обуви, которая местами осыпалась. Не хватало части драгоценностей, на носке были потёртости. Ну ещё бы! Она явно была не предназначена для побегов!

Но это было лучше, чем сидеть у камина и ждать, когда тень снова придёт в мою комнату, решая за меня, что и когда мне делать.

Мы шли по коридорам, где эхо шагов тонуло в ворсе ковров, а воздух густел от запаха влажной земли и старого дерева.

Дворецкий шёл впереди, не оглядываясь, но я видела, как его плечи напрягаются, когда мы приближаемся к тяжёлой дубовой двери с витражным стеклом. Он нажал на латунную ручку. Замок щёлкнул. Пахнуло сыростью, торфом и чем-то сладковатым, терпким.

Я переступила порог — и застыла.

Оранжерея казалась вырезанной из чужого сна. Стёкла уходили ввысь, теряясь в утреннем тумане, а между каменными дорожками, на полках, на клумбах, в подвесных корзинах росли они. Паучьи лилии. Алые, изогнутые, с длинными, будто обожжёнными тычинками. Они не просто цвели. Они горели. Тихим, беззвучным алым пламенем, от которого сжималось горло. Красивые до боли. До головокружения.

В центре аллеи, спиной ко мне, стоял он.

Плащ валялся на низком столике, рядом с граблями и медной лейкой. Белоснежная рубашка прилипла к спине, ткань тонко облегчала широкие плечи. Даже сквозь ткань приглядывался соблазнительный рельеф мускулов, читалась мощь. Рукава закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья. Я увидела, как мышцы напрягаются под кожей, когда он срезает увядший стебель. В груди что-то оборвалось и тут же забилось чаще, глухо, неровно.

На столике, поверх чёрной ткани плаща, лежала маска. Серебро, холодное и безликое. Я замерла, ожидая, что он обернётся на звук шагов. Что наконец увижу его лицо. Но дворецкий опередил меня.

— Господин! — голос прозвучал чуть громче, чем позволял этикет. — Наша гостья хочет с вами поговорить.

Его рука замерла над ножницами. Потом медленно потянулась к маске.

«Неужели он уродлив?» — мысль пронзила меня острее, чем я ожидала. Зачем она ему? Зачем прятаться, когда я уже знаю его имя? Когда я уже слышала его дыхание сквозь металл?

Он надел маску. Щелчок замочков прозвучал как приговор. И только тогда обернулся.

Рубашка распахнулась у ворота, обнажив ключицы, часть груди. Ого! Фигура у него очень соблазнительная. Я даже невольно прикусила губу, любуясь узкой талией.

Он смотрел на меня сквозь прорези. Не оценивал. Не угрожал. Просто ждал.

— Итак, ты решила меня найти? — голос прозвучал ровно, без насмешки, но с той самой тяжестью, от которой воздух становился плотнее. — Не стала сидеть и ждать? Соскучилась?