Глава 8 · Дракон

Он не ответил сразу.

Грудь вздымалась, пытаясь вдохнуть воздух, который не проходил сквозь горло. Потом начался кашель. Не человеческий. Рвущий, утробный, выворачивающий наизнанку. Служанка метнулась к буфету, дрожащими руками выхватила белый льняной платок, поднесла к его отцу.

Он откашлялся в ткань. И я увидел. Не мокроту. Серую, мелкую, горячую пыль. Пепел. Он сыпался на безупречный лен, оставляя грязные ожоги.

— Мы слишком сильны, — давился словами отец. Пепел осыпался на платок. — В нас слишком много драконьей крови. И иногда сила рвется наружу. Но ключ Мистериума не дает ей вырваться.

— Поэтому ты уходишь в черную комнату? Да? — спросил я, чувствуя, как слезы щиплют глаза.

— Да, — сипло произнес отец.

Ему тяжело дышать.

Руку свело, словно он держал в руке раскаленное яблоко. От напряжения пальцы побелели. Вены на шее и висках вздулись, черные змеи под кожей, готовые лопнуть.

— Помогите… — шепнул он.

Дворецкий и два лакея подхватили его под руки. Он шел, волоча ноги, оставляя на паркете капли пота и пепла. Столовая опустела мгновенно. Слуги бежали, опустив глаза. Я остался один за столом.

И тогда я услышал.

Стены дома, казалось, сжались. Из-под пола, из-за тяжелых дубовых дверей подвала пополз звук.

Не крик. Вой. Скрежет.

Нечто, что принадлежало не человеку и не зверю, а чему-то третьему, разорванному между двумя мирами.

Я зажал уши ладонями, но звук бил изнутри, по черепу, по зубам. По щекам текли горячие струи. Я не плакал.

Я просто смотрел в пустоту, зная: через час всё закончится. Отец вернется. Изможденный, седой, с пустыми глазами.

И скажет те слова, что я запомнил на всю жизнь, впитав их в кости вместе с запахом гари: «Я надеюсь, сынок, что тебя это не коснется. Я молю всех богов».

Карета влетела в резкий поворот. Меня швырнуло в угол. Ребро хрустнуло по-настоящему. Я выгнулся, упираясь лбом в деревянную перегородку.

Боль была осязаемой, живой. Она грызла позвоночник, выжигала легкие. Чешуя проступала на шее, царапая ворот камзола.

Я сорвал его, бросил на пол. Кожа горела. Дышать было нечем.

Я стиснул кулаки. Ногти впились в ладони, пробивая кожу. Кровь текла по запястьям, горячая, густая. Я заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Медленно. Через боль. Через треск перестраивающихся костей. Боги были глухи.

Приступ начал спадать. Не ушел. Сжался, затаился в грудине, оставив после себя тяжелое, свинцовое похмелье.

Я опустил лоб на прохладное стекло кареты. За окном мелькали деревья, сливаясь в единую темную полосу. Руки больше не дрожали. Чешуя медленно уходила под кожу, оставляя красные, саднящие полосы.

Я закрыл глаза. Внутри все еще пульсировало эхо ее имени. Тайзира.

Пусть отец молился. Пусть боги отворачивались. Я не искал исцеления. Я искал источник. И знал: если печать когда-нибудь лопнет, если дракон вырвется на волю, первым, кого я увижу в дыму и пепле, будет она. Не как жертву. Как причину. Как единственное, что удерживает зверя в узде и одновременно рвет эти узы.

Я провел пальцем по запястью, вытирая кровь. Боль отступала. Оставалась только тяга. Темная, ненасытная, единственная правда в этом прогнившем мире.