Глава 30. Андрей Любимов

Она приехала почти в четыре. Этот обломок аристократизма вещи в дом помог занести. Два больших пакета. Что в них? Ради чего она ездила в город? Вряд ли это продукты питания. Кажется, у Ивы прислуга есть. Но она не похожа на девушку, которая жила на всём готовом.

Я жду. Жду её звонка, если он будет. Она, наверное, устала. Я почему-то очень ярко представляю её осунувшееся лицо, глаза без блеска, губы уголками вниз. Наваждение. Слишком много Ивы в моей жизни, которая катится под откос в очень опасном направлении.

Наверное, ещё не поздно выпрямить крен. Взять штурвал в руки и повернуть свой корабль в безопасную гавань. Но я обещал. Не важно. Дело уже не в обещании, но проще так думать, обманывая себя.

Ива звонит через несколько минут. Наверное, даже вещи разобрать не успела.

— Если ничего не изменилось в ваших планах, приходите, — приглашает она без лишних слов.

— Мы придём, — отвечаю также кратко.

Кате словно подарок на день рождения сделали. Радуется, в ладоши хлопает. Что видит в ней ребёнок? Ива не кажется мне общительной. И вряд ли с детьми часто сталкивалась. Она больше напоминает мне молодое деревце, выросшее на обочине. Слишком тонкий ствол. Походя, любой может согнуть её стан и сломать. Обидеть и поиздеваться.

Нежная берёзка с хрупкими ветвями. Надо бы забор вокруг построить. А лучше — в другое место пересадить, где нет бездушных ног, что одним ударом могут переломить тонкий стан.

У Ивы калитка открыта. Какая беспечность.

— Проходите! — кажется, она на кухне. Катька несётся вперёд, как маленький тайфун.

— Ива! — кидается она к девушке, раскинув руки.

Девушка чуть отшатывается. От меня не ускользает её реакция. Что не так? Вроде бы они подружились? Или ей претят любые прикосновения?

Внимательно слежу за её лицом. Нет, это не брезгливость. И она принимает Катю в объятия. Осторожно. Словно боится, что ребёнок причинит ей боль. Странно.

— Чай будете? — улыбается она мне и Кате. Переводит глаза с неё на меня. В горле застревает ком. Становится трудно дышать. Я её несколько часов не видел, а кажется, что вечность прошла. Что со мной?

— Будем! — Катька по-хозяйски усаживается на табурет и болтает ногами. Хватает со стола булочку. — Я бы и съела чего-нибудь! — беспардонно заявляет ребёнок. Ива растерянно хлопает ресницами.

— Я бы тоже… наверное. Но у меня много еды, — начинает она суетиться, доставая из холодильника кастрюльки. — Борщ? Котлеты?

Катька радостно кивает. Боже, мне стыдно.

— Ты же обедала, Катя, — строго говорю дочери, а та в ответ округляет глаза.

— Это ж когда было, папочка!

Ну, да, часа три с обеда прошло. Но она ведь всегда ест из-под палки! Каждый раз — сплошные мучения и рычания, пока она по тарелкам размазывает кашу. А в супе вообще ковыряется так, будто клад хочет отыскать. Фигурно по краям тарелки выкладывает лук, морковь и морщится страдальчески, поедая каждую ложку.

Кухня наполняется запахами. Невольно сглатываю. Как вкусно пахнет.

— Ты когда в последний раз ела? — получается строго. Я не её папочка, чтобы контролировать. У Ивы виноватые глаза.

— Утром. Завтракала, кажется. А потом было некогда. Чашку какао выпила в кафетерии.

— Борщ! — Катька радуется. Можно подумать, ей гору шоколада предложили.

Красивый борщ, огненный.

— Андрей? — Ива держит в руках тарелку. Киваю в ответ. Хочу борща. И на кухне посидеть хочу, а не в столовой, как у нас, когда каждый сидит и дуется. Вроде бы всё правильно у нас, но пахнет какой-то невидимой тюрьмой. Мы никогда не едим на кухне. Не принято. У нас у каждого — своё место. Никто не сидит на табурете, качая ногами.

Катька дирижирует ложкой и подпрыгивает от нетерпения. Ждёт, когда и мы усядемся.

— Приятного аппетита, — желает Ива.

— Спасибо! — радостно ёрзает Катька и набрасывается на тарелку с едой, словно с голодного края.

— Катя, хлеб, — командую и вижу, как кривится её лицо. Я опять всё испортил.

— Пусть ест, как ей нравится. Пожалуйста, — Ива просит тихо, и я сдаюсь. К чёрту. Может, так и надо: просто получать удовольствие. Наслаждаться. Катька снова стучит ложкой радостно. На мордашке у неё — неземное удовольствие.

— А что у тебя ещё есть? — ну, я знал, что мой ребёнок — немного наивен и прост, но не настолько же? Но я снова глотаю слова нотаций под Ивиным взглядом.

— Картошку будешь? Я как раз грею. Видишь, сковородка стоит на медленном огне? Пюре и котлеты. Есть ещё голубцы.

Это какой-то кошмар, но мы и пюре едим, и котлеты. А потом пьём чай.

— А я даже руки не помыла! — хвастается вдруг Катька и крутит перед нами розовые ладошки.

— Это серьёзно, — хмурит брови Ива, но в глазах её плещется смех. — Надо наказать руки, что помыться не захотели перед обедом. Хочешь со мной посуду помыть?

— А я не умею! — смеётся моя дочь. Смех у неё — блестящие бусинки, что рассыпаются по кухне радостной дробью.

— А я научу, — улыбается Ива, — заодно и руки вымоем.

— Ой! Василий! — крутится юлой ребёнок. Кот прижимает уши, но терпит её поползновения. Мне хочется одёрнуть, но я снова сдерживаюсь.

А затем сижу, как дурак, смотрю, как Ива повязывает фартук с оборками моей Катьке, как они в четыре руки посуду моют. Вода летит во все стороны, Катька визжит, а я прикрываю глаза — так мне хорошо от этой возни. От простых и понятных вещей, почему-то давно забытых.

Здесь пахнет домом. Уютом каким-то. А может, это от неё такое ощущение — я пока не понял.

— Папа! Смотррри, какие у меня чистые ррруки, — Катька рычит забавно. Всё ещё ей не даётся по-настоящему этот тяжёлый противный звук. — А ты, папочка, тоже руки не мыл! Тебя надо наказать! Ты даже посуду с нами не мыл!

При слове «наказать» становится жарко изнутри. Словно кипятком плеснули. Я бы наказал. За тревоги. За Репина. Истерзать бы поцелуем эти невыносимо полные губы. Ощутить их мягкую шелковистость. Память хранит эти ощущения. Подбрасывает их, как хворост, в огонь моей крови. И я терзаюсь невозможностью осуществить желаемое.

У Катьки шило в заднице. Она скачет козлом на одной ножке. Благо, кухня немаленькая, позволяет ей развернуться, выплеснуть энергию.

— Придётся мыть, — притворно вздыхаю я и направляюсь к раковине. Нужно показывать ребёнку пример. И во всём быть честным. Иначе никак.

— А что у тебя здесь? — Катя уже вылетела из кухни и прямиком кинулась к пакетам, что стоят, как чужеродные предметы, в прихожей.

Она, не спрашивая, засовывает свой любопытный нос вначале в один, затем в другой пакет.

— Катя! — одёргиваю её. Это уже сверхнаглость. — Ты же помнишь: без спросу нельзя никуда лазать и трогать чужие вещи!

— Ну так интересно же! — разводит она руками. Железная логика. — Ой! Фотографии! Старые! — тянет она, альбом и ворох отдельных снимков. — Это твои, Ива?

— Можно сказать, да. Достались в наследство.

Но Катька теряет интерес к старым кускам бумаги быстро. Во втором пакете то, что пронзает её сердце навылет. Я вижу это по её глазам и по тому, как подрагивают детские пальчики. Она достаёт какие-то листики, цветочки, кружочки. Я вначале даже не понимаю, что это. Бумажные шаблоны?..

— Это заготовки. Вязаные мотивы, — объясняет Ива то ли мне, то ли Кате. — Из них я потом создаю платья.

Она достаёт из недр пакета ещё один.

— Хочешь посмотреть? — это уж точно к дочери. Но я бы тоже не отказался. Узнаю хотя бы причину, зачем она в город моталась. Катька в ладоши хлопает, а затем замирает с открытым ртом. Я тоже застываю. Это не просто красиво. Это шедеврально.

— И я такое хочу! — у Катьки почти слёзы на глазах. — У меня такого нет!

— Такое тебе рано, Катя, — смеётся Ива, бережно укладывая платье назад в пакет. — Это платье я делаю для очень красивой тёти, которая скоро замуж выходит. А тебе мы другое придумаем. Тебе какой цвет нравится?

— Поможешь? — спрашивает она, оборачиваясь ко мне.

Я осёл. Ей тяжело, наверное. Именно поэтому она их бросила здесь. Точнее, их бросил Репин. Она ему не позволила пройти дальше прихожей. И это почему-то радует до непонятного мне злорадства.

Я подхватываю пакеты и иду за девочками вслед. Катька подпрыгивает.

— Зелёный! Он весёлый! И розовый! Он крррасивый!

— Значит, будет тебе розово-зелёное платье. Розочки и листочки.

Она заводит нас в комнату, где окна идут почти от потолка до пола. Здесь её рабочее место, — понимаю я с первого взгляда. Здесь вещи разложены, а на столе — очертания ещё одного платья. Набор крючков в открытой коробке. Ножницы. И нитки, нитки, нитки…

Ей бы стол пошире — этот мал совсем и неудобен. И для ниток нужны бы полки.

— Вот, смотри, какой цвет тебе нравится? — девочки уже в своём мире. Катька бродит как пьяная. Для неё это новое царство. — Выбирай оттенок розового и зелёного.

Кто бы сомневался. Моя дочь выбирает зелень поярче. Но, мне кажется, это беспроигрышный вариант для неё. У ребёнка уже есть вкус? Интуиция? Я над этим не задумывался.

— А розовый давай выберем понежнее, — мягко направляет её Ива. — Вот этот, что скажешь? А для отделки используем тот, который ты выбрала, — ловко забирает она из Катькиных ручонок ядовито-розовый моток.

— Я заплачу̀, — вот зачем, зачем я это брякнул?

Ива выпрямляется, бледнеет, словно я её ударил.

— Ну, да. Конечно же, — бормочет она и улыбается. Но не искренне и открыто, а холодно. Уходит в себя. Прячется. И между нами будто пропасть вырастает. Такая, что не перепрыгнуть, не перелезть.

Наверное, точно так происходит и у нас сыном, — приходит в голову мысль. Я что-то делаю не так — и ребёнок замыкается в себе. Я что-то говорю не то — и он сопротивляется. Выставляет иголки, как ёжик. Защищаются, как могут, от меня. Чтобы не ранил и не сделал больно.

Я хочу извиниться, но не успеваю: где-то там, в доме, шипит и завывает дурным голосом кот. Мы вздрагиваем. Катька пугается. Ива бледнеет. Пальцы её мнут подол летнего платья.

Снова воет кот, а затем что-то грохочет и бьётся.

— Подождите здесь, — говорю я девочкам и направляюсь к двери.