Глава 31. Ива

— Я боюсь, — прижимается ко мне Катя. — И за папу страшно. Может, мы тоже пойдём?

— Конечно, пойдём. Вместе веселее, — беру малышку за руку. Что там опять случилось? Кто обидел Василия?

В прихожей — картина маслом: злой Любимов и его напуганный до полусмерти сын. А чуть дальше — Никита. Ему что здесь нужно?

— Мальчик крутился вокруг твоего дома, — кивает Репин. — Всё хорошо, но я наступил на кота, — виновато улыбается и умильно брови «домиком» складывает. Ну, в общем, вот, — показывает он мне окровавленную руку, — цапнул, гад.

Василий сидит, прижав уши и показывая клыки. Два мальчика и кот наделали шуму на весь дом. Ещё и вазу напольную расколотили.

— Сторожевой кот Василий чужих не пускает, — холодно смотрю я Никите в лицо. Он здесь лишний. Кот шипит на него. И хвостом бьёт яростно.

— Сам ты гад! — неожиданно скалится старший ребёнок на Репина. Тот аж пятится от неожиданности. — Мне Ива разрешила приходить, а ты зачем вокруг дома шастал — не понятно!

Никита растерянно хлопает глазами, и я понимаю: сейчас соврёт. Но тут старший Любимов делает шаг вперёд и нависает над несчастным Репинским телом. Это… страшно и смешно одновременно: Андрей ростом пониже, но как-то ему удаётся угрожающе подавить более высокого Никиту.

— Ты что здесь забыл? — голос у Любимова опасно вибрирует. Даже мне хочется поёжиться. — Тебя приглашали? Если нет — на выход. И впредь, будь добр, звонить. Для нормальных культурных людей существует звонок.

— Я пришёл не к вам, господин Любимов. Если будет такая нужда вдруг, я запомнил ваш совет, как следует вести себя у ваших ворот, — он уже собрался. На лице — безмятежность. Никита рычать не собирается. Он просто спокоен, как тень отца Гамлета. — К тому же, сын ваш культуре не научен. Проник в дом, крадучись. Именно поэтому я вошёл сюда тихо. Было бы смешно и глупо звонить в дверь, когда в доме находится тот, кто зашёл в дом по непонятно какой причине.

В его словах есть логика. Если бы не одно «но». Илья сказал, что Никита шастал вокруг дома. Значит Илья его видел. Что искал Репин в моих владениях? Вряд ли пришёл розу с клумбы срезать или под окнами серенады петь. Всё это и напрягало, и пугало, и запутывало меня ещё больше.

— Давайте успокоимся, — призываю я мужчин к порядку. — Вы пугаете ребёнка, — прижимаю к боку оробевшую Катю. Она до сих пор молчит, хотя до этого я думала, что заставить её замолчать, — всё равно что воздуха лишить. — Ничего плохого не случилось, и ладно. Тебе нужно руку обработать, — обращаюсь к Никите. — Иди в ванную, вымой руки, а потом — на кухню.

Я направляюсь к самому дружелюбному месту в доме, роюсь в шкафчике, доставая перекись и противовоспалительную мазь. Любимовы рядом. Все. Садятся на стулья. Илья принюхивается к запахам. Глаза у него голодные.

Никита возвращается быстро. Он напряжён немного. Я обрабатываю ему руку.

— Если так пойдёт и дальше, я стану постоянным клиентом аптеки, — улыбаюсь невольно.

— Зато будут очень хорошие скидки, — Никите нравится, что с ним возятся.

— Ты бы в поликлинику сходил. Всё же это укус не совсем домашнего животного, — советую невольно.

— Будет причина — обязательно схожу.

— Тебе пора, Никита, — наблюдаю, как вянет его улыбка.

Он ждал, что я его пожалею и оставлю? Что его тянет сюда, как магнитом? Но спрашивать сейчас нет смысла. Потом. Исподволь. Рано или поздно он проболтается. Или скажет прямо.

— Пора, значит до свидания, Ива, — сдерживает он вздох и нехотя направляется вон.

Я провожаю его до двери. Смотрю вслед. Наблюдаю, как он уходит и закрывает за собой калитку. Я безумно устала, но Любимовых точно так же я выгнать не могу.

— Мы, наверное, тоже пойдём, — подаёт голос Андрей, но не делает попытки встать.

— Выпьем чаю и пойдёте, — говорю не оборачиваясь. Ставлю чайник. Слышу, как возится Катя. — Есть будешь? — кидаю взгляд на Илью. Тот набирает воздух в грудь, задерживает его и мотает головой. Неуверенно. У него не хватает духу признаться, что голоден. — Значит, будешь, — снова берусь за кастрюли.

— Ива, ты научишь меня вязать? — наконец-то отмирает Катя. Она болтает ногами и грызёт сушку. С аппетитом грызёт. Ей нравится.

— Научу, если захочешь. И если папа разрешит тебе приходить ко мне.

Илья ест жадно, как волчонок. Пытается есть медленно, но у него плохо получается. Они его не кормят? Это не аппетит, а голод. Что у них творится? И я не знаю, нужны ли мне их проблемы. Я никогда не влипала в людей, их судьбы, жизнь. Жила своей, пусть и однобокой. А сейчас слишком остро судьба сталкивает меня с окружающими.

Я вижу взгляд Андрея, который он бросает на сына. Они не разговаривают. Но во взгляде этом нет раздражения или злости. Это взгляд отца, что беспокоится о своём ребёнке, но не делает и шага на сближение.

— Катя не очень усидчивая, — Андрей словно извиняется передо мной. Видимо, заранее, понимая, что девочке может не хватить терпения заниматься вязанием. — Мы её на танцы сдали, чтобы было, куда энергию девать. Ни рисование, ни другие спокойные занятия ей не подошли.

— Ну, папа! — Катюшка искренне обижается, до слёз. — Я хочу вязать! Мне понравилось!

— Понравилось, значит попробуем обязательно. И если не получится, ничего страшного. Зато ты будешь знать, что хотела научиться.

Илья моет посуду после себя сам. Молча. Неумело. Ему — я это чувствую — не приходилось этого делать. Но он моет — возит мочалкой по тарелке. Держит её брезгливо двумя пальцами.

— Спасибо, — говорит он, глядя мне в глаза.

В его взгляде — благодарность. Молчаливая, но искренняя. Мне нужна его помощь. Надо поговорить. Но это подождёт. Сейчас важно, чтобы он не замкнулся, не озлобился.

— Пойдём, Кать, — протягивает мальчишка руку сестре, и та с готовностью слетает со стула, цепляется пальчиками за его ладонь. По тому, как потрясённо смотрит на сына с дочерью Андрей, я понимаю, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

— Ой, Илюша! — тарахтит Катя. — Хочешь, я тебе книжку с картинками подарю? Волшебную! Там если загадать желание, обязательно сбудется. Правда, правда!

Андрей смотрит им вслед.

— Спасибо, — говорит и он.

Его чёрные глаза прожигают меня насквозь. Оставляют метки — нестираемые следы-ожоги. Он берёт мою ладонь в руки и целует в запястье — туда, где неровно бьётся пульс; туда, где синеет тонкая вена. От его поцелуя — жарко. От его поцелуя — хорошо.

Какой-то непонятный узел завязывается внизу живота, вспыхивает томительной дрожью — мелкой-мелкой, заметной только мне. Дрожь эта отдаётся в колени. Я не знаю, каким чудом стою, а не падаю. Хочется то ли застонать, то ли глаза прикрыть, то ли положить ладонь на смуглую щёку, прикоснуться к губам мужчины, что волнует меня и тревожит.

— Отдохни, Ива, — Андрей не отпускает мою руку. Не спешит. — Ты измучена дорогой. А тут ещё и мы. В прихожей не убирай. У тебя прислуга есть, — он напоминает мне, учит. Понимает, что я привыкла всё делать сама.

Вспыхиваю стремительно. Откуда он знает?

— Я вижу: ты раньше жила по-другому. Другой девушке не пришло бы на ум кормить соседей, а после — мыть посуду. Это сразу бросается в глаза. Другие девушки не зарабатывают вязанием. Ты прости — я обидел тебя, наверное. Но у Кати есть всё и даже больше, и ты не обязана потакать её капризам, тратить время на платье, которое ей не нужно. Это её блажь, но у меня есть, чем баловать детей.

— Мне самой захотелось, — качаю головой. — Я ни разу не вязала платье для девочки. Только для очень взрослых девочек.

— Я пойду, — вздыхает он рвано и не трогается с места. Смотрит на меня тяжёлым взглядом. И я всё же делаю это: прикасаюсь пальцами к его щеке. Совсем немного. Робко. Самыми кончиками. Моя кожа соприкасается с его. Подушечки очень чувствительные.

Андрей на миг опускает веки, а затем сжимает меня в объятиях. Слишком крепко. От боли темнеет в глазах, но это не важно. Его губы находят мои. Это такой собственнический, слишком жадный поцелуй. Короткий, как выстрел, жаркий, как расплавленная магма.

Он отрывается от меня. Обводит большим пальцем контур губ.

— Я пойду, — говорит он в третий раз и наконец-то делает шаг от меня.

Я иду рядом. Чувствую жар его тела. В дверях он останавливается. Он хочет что-то сказать, но несколько мгновений молчит, а затем, взявшись за дверную ручку, всё же говорит:

— Ива, держись от Репина подальше.

Он уходит. Походка у него стремительная. Уверенная. Не оборачивается и не замедляет шаг. А я наконец запираюсь на все замки и без сил падаю на диванчик в прихожей. Поджимаю ноги. Рядом плюхается Василий. Я прижимаю его к себе и касаюсь головой маленькой подушечки, расшитой крестиком. Она скорее декор, чем постельная принадлежность, но мне всё равно. Я пытаюсь думать, но мысли путаются. Я не хочу засыпать, потому что впереди — ночь, но всё равно засыпаю, стоит мне только закрыть глаза.