Глава 44. Ива

С Никитой мы почти всю дорогу молчали. Точнее, не так: он попытался завести разговор, но я не дала ему шанса.

— Ты прости, но я не хочу говорить о вчерашнем, — сказала ему напрямик. — Моё отношение к тебе не изменилось. Я не думаю о тебе ни лучше, ни хуже.

— Ты не думаешь обо мне никак, — кривит он губы. — Я видел. К тебе приходил Любимов. Не знаю, что ты в нём нашла. Он замучил двух своих жён. Ты хочешь стать третьей?

— Давай я сама разберусь, что мне делать, — я говорю это мягко, понимая, что ему, возможно, больно. Больно, если его слова об особом отношении ко мне — правда.

Слов любви Никита не говорил. Его полупризнания к девушке с фотографии кажутся мне надуманными. Нельзя любить человека, не зная, каков он на самом деле. Это моя позиция. Но беседовать об этом сейчас нет ни желания, ни сил.

Я всё ещё полна тем, что случилось ночью. Я не хочу это ни расплескать, ни обсуждать. Оно внутри меня — моё и только моё. И я не желаю, чтобы кто-то рассматривал это под микроскопом или трогал руками.

— Хорошо, — соглашается Репин, — но я хочу, чтобы ты знала: тебе стоит только обратиться ко мне, и я всегда приду на помощь. Помогу. В мелочи или в чём-то крупном. Без разницы.

— Договорились, — соглашаюсь. Как бы там ни было, сегодня я уже к нему обратилась, и он не отказал. Но слишком альтруистично звучат его слова. Он… не похож на аскета или жертвенного агнца. Он для меня загадка, которую не хочется разгадывать.

В больнице чисто, но бедно. Репин зашёл со мной, не слушая возражений. Я не стала сопротивляться. Сейчас важнее увидеть Ираиду. Он поднялся со мной в отделение, и пока я шла к указанной палате, о чём-то разговаривал с медсестрой.

Ираида лежала в палате на пять человек. Лежала как покойница, сложив руки на груди. Глаза закрыты. Спит? Но, наверное, она просто смежила веки, потому что как только я подошла к её кровати и села рядом на страшный от старости стул, Ираида открыла глаза.

— Пришла? — скрипит она разбитым старческим голосом.

Сейчас она не похожа на ту старуху, что выходила неизменно в халате в пол и с причёской-башней. Казалось: время над ней не властно. И вот она лежит, жалкая и почти сломленная. Веки у неё тяжёлые, глаза тусклые. В них нет жизни.

— Как вы себя чувствуете, Ираида Исааковна? — спрашиваю, вглядываясь в знакомое с детства лицо. Я и узнаю её, и не узнаю.

— Могло быть и лучше, но не получается, — смеётся она отрывистым механическим смехом. — Ты лучше расскажи, как тебе живётся на новом месте?

Я могла бы ответить точно так же, но нет нужды жаловаться человеку, которому и так плохо. Да и вряд ли её интерес искренен. Скорее — дежурные вопросы, когда спрашивают о здоровье и делах.

Мы сейчас два незнакомца, что жили бок о бок много лет, но так ничего толком и не знали друг о друге. Хотя, судя по всему, Ираида знала больше. Намного больше, чем я.

— Всё хорошо, — отвечаю я ей. — У меня всё хорошо.

Вчера было волшебно. И я буду думать лишь об этом, отметая всё остальное. Странный дом. Загадки. Тяготящее прошлое, которое вовсе не моё, но цепляет меня и тянет за собой, как окровавленную рыбу на крючке.

— Вряд ли, — качает она головой, как фарфоровая куколка, — но ты же не признаешься, правда? Будешь твердить, что всё замечательно, даже если всё совсем не так.

Не хочется ей возражать. Я вижу: она говорит убеждённо, будто знает всё, что со мной случилось. Но откуда она может знать? Нигде не бывает, ни с кем не общается. Она на улицу выходит, чтобы в магазин близлежащий сходить да в парке прогуляться, воздухом подышать.

Насколько я знаю, у неё нет родственников. Только две кошки.

— Они приходили. Спрашивали о тебе. Выпытывали, — шепчет старуха еле слышно, и я замираю. Шёпот её кажется зловещим. — Я поэтому здесь. Сердце. Не выдержала.

— Кто приходил? — мне страшно. Зачем я кому-то нужна? Что во мне такого, чтобы выпытывать? Я ведь как Ираида жила — монашкой в келье: ни друзей, ни подруг, ни родных.

— Откуда мне знать? — пожимает она плечами и смежает веки. — От меня толку: ткни — и я упала. Но это всё пустое, Ива. Я не затем тебя позвала. Покаяться хочу. Груз с души снять. А там делай, как знаешь.

У меня холодеют пальцы и звенит в ушах. Я… и ждала её откровений, и не понимаю: готова ли к ним.

— Валентина, мать твоя, совсем молоденькая была, когда связалась с этим бандиковатым Серёжкой. Что она в нём нашла? Кто знает. Ей восемнадцать едва-едва, он постарше. Вот бабушка твоя на дыбы-то и встала. Ругань была — до небес. Но Валя упрямая — с дому сошла…

Ираида сейчас плетёт моё прошлое. Вяжет узор, соединяя разорванные нити. Вот оно — полотно жизни без прикрас. Чудится: она рассказывает о ком-то другом, о посторонних людях. По сути, это так и есть: мать и отец — как мало звучали эти слова в моей жизни. Я почти не произносила их вслух. Даже когда задумывалась, бабушка не давала поговорить об этом. Обрывала, переводила тему на другое. Или как тогда. Жестоко и скупо — о смерти матери.

— Мария ей тогда сказала: не возвращайся. Раз опозорилась, живи, как знаешь. Лютая она была, бабка твоя. Я тогда заступилась. Говорю: что ж ты делаешь? Это же кровь твоя, плоть, зачатое в любви дитя. Иван бы в гробу перевернулся. Так она вспомнила мне всё. И как ухаживал за мной. И как чуть не женился.

От Ираидиных откровений — голова кругом. И переспросить боюсь, и хочется уши заткнуть, чтобы не слышать всего этого, но я сижу и слушаю. Внимаю каждому слову.

— Любила я его. Всю жизнь, — смотрит она на меня с вызовом. И глаза сверкают жизнью, утрачивают тусклость и предсмертную слабость. — Любила и уважала за честность. Что не женился в угоду денег и положения, а выбрал подругу мою Марию. Вот такие они — треугольники, Ива.

Она снова смеётся, закашливается, долго пытается отдышаться.

— Валентина непутёвая, горячая. Чем уж её этот уркаган поманил — не знаю. Хотя знаю… Как раз в этом дело: в молодости, горячем теле, любви. Или похоти, прости господь. Я не знаю, что у них случилось и почему они расстались. Она долго сама бороться пыталась. Сколько смогла. А потом ты родилась. Рожала Валя трудно, еле очухалась. Вот тогда она и приползла к матери. Не за себя просила — за тебя. Та ей, естественно, отказала. Выставила вон. Мы тогда с ней второй раз крупно поругались. Не знаю, что на неё подействовало. То ли ругань наша, то ли сердце проснулось. А только ушла она, а вернулась с тобой.

Я вдруг понимаю, что вся эта история — не конец, а начало. Взгляд Ираиды становится ясным и твёрдым, словно, рассказав то, что её тяготило, окрепла она и переломила смерть, что уже дышала ей в затылок.

— Мать твоя, Валентина, жива, — каркнула скрипуче и громко. А я сидела, сложив руки на коленях, и не могла прийти в себя.

Жива? Всё это время жила? И ни разу, ни разу не пришла ко мне, не навестила, не попыталась даже встретиться?

— Жива твоя мать, — снова мучает мой слух скрипучий голос Ираиды. — Обманула тебя Мария.

— Я слышу, — не могу даже руки поднять, чтобы прикоснуться к помертвевшему лицу. — Я слышу вас, Ираида Исааковна.

И в этот момент звонит Андрей. Он словно чувствует, что я нуждаюсь в поддержке. Голос его действует на меня отрезвляюще и успокаивающе. Он приедет. Мне нужно лишь дождаться его.

— Где она — я не знаю, Иванна. Но, думаю, её можно найти.

— Зачем? — спрашиваю, заглядывая старухе в глаза. — Она знала, где меня найти. Разве хоть раз попыталась?

Ираида приподнимает выщипанные в ниточки брови. Я почему-то обращаю на это внимание: лицо у неё — рассохшаяся земля в трещинах, а брови выщипаны и накрашены.

— Не суди, пока не знаешь всей правды. Мария забрала тебя при условии, что дочь исчезнет и не станет появляться. Иначе — детский дом. Она умела убеждать.

— Чушь какая-то…

Я помнила бабушку пусть не мягкой, но всегда справедливой и доброй. Она никогда не срывала на мне зло, не ругала, не злилась. Правда, может, это из-за того, что жизнь моя почти ничего не стоила. Что мне приходилось бороться, а она поддерживала меня, как могла.

Я таки потёрла лоб. Смогла поднять руку. Я пока что не знала, что делать с историей, рассказанной Ираидой. Я ждала одно, а она выдала совсем другое. Я почему-то верила, что ей известно что-то о доме Кудрявцева.

— Почему вы не хотели, чтобы я уехала? — спросила напрямик.

— Страшный он, отец твой, — пояснила она после некоторых колебаний. — Ещё в молодости таким был. Отчаянным, рисковым, с сумасшедшинкой какой-то. Убеждать умел, вести за собой. Валя тогда, думаешь, почему ушла? Очарована была им, сопротивляться не могла. Вот я и подумала: не нужны тебе сюрпризы из прошлого. Особенно от такого человека, как он.

— Да откуда ж вы знали, что там, в письмах? — кинула в сердцах и сама по глазам насмешливым прочла ответ. — Вы вскрывали письма, да? Читали их? Как вам не стыдно!

— Не стыдно, Иванна. Хотела уберечь тебя от лишних потрясений. Ни к чему они. Ты мне как дочь, которой у меня никогда не было. Кровь Иванова.

Пахли горечью её слова. А ещё — чем-то напускным и ненатуральным. Но я не хотела задавать вопросы и ставить её в тупик. Ведь она могла приютить мать. Дать ей кров.

Могла забрать нас к себе и уберечь от лишних потрясений и утрат. Раз уж бабушка моя не смогла пересилить себя и простить дочь. Ираида могла сделать многое. Но предпочла отгородиться и жить своей одинокой жизнью с котами. Но не мне её упрекать и стыдить. Это был её выбор. Её жизнь, которой осталось не так уж и много.

Позвонил Никита.

— Я договорился с лечащим врачом. Твоей знакомой назначат лучшее лечение — она поправится. Как будешь готова, позвони.

— Спасибо за всё, Никита, но у меня ещё дела. Не жди меня, ладно?

Почему-то не хотелось говорить, что меня заберёт Андрей. Хотя так было бы честнее и правильнее. Но по-своему жестоко. Я его уговорила уехать. Уверила, что со мной всё хорошо.

Сразу после Никиты позвонил Идол.

— Я тут неподалёку, заеду! Навещу старую перечницу, скажу, что с котами порядок!

Он бросил трубку, и я не успела ничего ему сказать.

Ираида дремала. На щеках у неё тлел бледный румянец. Она выглядела куда лучше, чем в тот момент, когда я увидела её здесь впервые.

Не знаю зачем, но я погладила её по руке. Провела по иссохшим пальцам, жалея. Она прожила без любви. Замкнулась в себе, зациклилась, отрезала от мира часть своей души. Я могла бы превратиться в такую же старуху, что трясётся над своей жизнью и проживает день за днём бессмысленно. Теперь всё не так. Всё изменилось.

Любил ли меня мой отец или использовал — не знаю. Но невольно он помог мне выбраться из подвала проблем наружу. И именно сейчас я была ему за это благодарна.

Снова позвонил Андрей. Он здесь, ждёт меня.

— Выздоравливайте, Ираида Исааковна, — сказала я старухе, погружённой в дрёму. — Я приеду к вам ещё.

Она не ответила. Да я и не ждала ответа.

Жизнь — клубок в ладони каждого человека, ровная нить, что разматывается бесконечно, пока не приходит конец. Нити сплетаются, соединяются, идут параллельно, создают узоры и новые мотивы, которые никогда не повторяются. В этом захватывающая правда жизни, её обманчивая простота.

Мои клубки перепутались. Завязали узлы, смешали цвета и узоры. Но вправе ли я жаловаться? Мне нужно лишь проявить терпение и распутать нити, чтобы увидеть полотно моей жизни. И, наверное, я однажды сделаю это, если судьба позволит разгадать все тайны.

Я выхожу на улицу и глотаю свежий воздух. Ловлю взгляд Андрея — жадный и… такой открытый. В нём столько силы, что я задыхаюсь от избытка, от тех невидимых потоков, что идут от него ко мне.

А потом я вижу его — Идола, Жеку, Евгения Брауна, который по паспорту Евгений Борн. Он растерян. Он переводи взгляд с меня на Андрея. И то, что происходит дальше, ломает мой мир.

— Ну, здравствуй, брат, — говорит он и делает шаг навстречу Любимову.

Брат?! Идол брат Андрея? Кажется, я теряю связь с реальностью и не могу соединить две нити воедино. Пытаюсь, но у меня не получается.

— Здравствуй, Женя, — отвечает Андрей и пожимает протянутую руку Идола. — Не думал, что увижу тебя здесь. Даже не знал, что смогу узнать.

— Ну, узнал же, — у Жеки вымученная улыбка. Усталая и натянутая, как струна, что вот-вот лопнет и издаст диссонансный звук.