Глава 6. Андрей Любимов и Ива

Андрей Любимов

Она налетела на меня как слепая. Словно под наркотиками шла. Блаженная, — подумалось вдруг, когда она замерла в моих руках. Стояла мраморной холодной статуей, не поднимая головы.

Я не люблю случайностей. Чужих прикосновений не терплю. Дурацких ситуаций избегаю. А тут — неумолимо, как рок. Талия у неё тонкая — в ладонях помещается. И вся она — хрупкая. Такую сломать легко, как фарфоровую куклу.

Светлые волосы растрепались на ветру. От неё пахнет ребёнком, как от Кати. А потом она подняла лицо. Растерянность. Немного испуг. И глаза доверчиво-настороженные — именно в таком сочетании. Её обидеть — раз плюнуть. Растоптать — ничего не стоит. И это почему-то бесит и тревожит, как внезапно занывший больной зуб.

Я перестал ценить женщин. В каждой из них чудится подвох и коварство, дурной характер и порок. А у незнакомки — хрустальная синь в глазах. Нерастревоженная чистота до пронзительной ноты.

Хочется ударить наотмашь по лицу, чтобы увидеть её настоящую суть. Там львица или гарпия? Кобра или гиена? Затравленный суслик или храбрая птичка тари, способная залезть в пасть крокодила?

Естественно, ничего этого я не делаю. Убираю руки прочь с её талии. Подальше от греха.

— Простите, — бормочет это сусальное создание и отступает.

Я иду мимо, ухожу прочь, но лопатками чувствую её взгляд. Он жжёт. Он тревожит. Не даёт покоя. Напугать её, что ли? Обернуться и рыкнуть, чтобы отскочила, как испуганный зайчик? Ладно, пусть живёт. Сегодня я почти добрый: детей забрала мать, и у меня впереди целый день, наполненный тишиной и одиночеством.

Я был бы счастлив, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь прекрасными видами, если бы никого не встретил по пути. Но, видимо, фортуна отвернулась от меня сразу же, как только я вышел из дома и наткнулся на эту девочку с небом в глазах.

— Видели, Андрей Ильич? — выныривает как чёрт из табакерки старик Козючиц. — Новая хозяйка Кудрявцева приехала.

У старика в руках — военный бинокль. Это его любимое хобби — подглядывать. Старый Козёл — так называют его за глаза. Или Старик Козлодоев. Кому как больше нравится.

Думаю, он в курсе всех обидных прозвищ и сплетен, что о нём ходят. Козючицу на них плевать. Он похож на трухлявый пень, ему уже за восемьдесят, он знает, какой толщины тараканы бегают в его голове, и на каждого из нас у старого шпиона — досье. Папочки, которые он ведёт от руки, любовно записывая всё, что удаётся подсмотреть, подслушать, а то и сфотографировать. Навороченный фотоаппарат у него тоже при себе.

— Не видел, Герман Иосифович, — стараюсь быть вежливым и пытаюсь обойти старого хрыча стороной, но тот цепко хватает меня за руку. Вздрагиваю. Да что ж это такое? Второй раз за день.

Козючиц знает о моей особенности, поэтому его посягательство граничит с хамством и перебором полномочий. Но как культурный человек я молчу, хоть руку из его скрюченных пальцев вырвал почти тут же.

— Как же не видели, дражайший? Вы ж поздоровались? Знаками внимания обменялись? Понравилась девочка? Чу̀дная, правда? Блондиночка, свежая, интересная! Так бы и съел как булочку!

Козючиц плотоядно облизывает сухие губы. Язык у него в трещинах, как и положено такому древнему ящеру, как он. Новая хозяйка соседнего дома? Эту историю в общих чертах, кажется, знают все окрестности. Что Кудрявцев оставил странное завещание. Что помер скоропостижно.

О его дочери никто и слыхом не слыхивал. Невольно вспоминается её хрупкость и талия, что в двух ладонях помещается. Какая она булочка? У старика явно поворот на еде. Или он не завтракал с утра?

Мы не здоровались. Она чуть не сбила меня с ног. Так спешила посмотреть, что ей досталось? Саркастическая усмешка касается моих губ. Ну, вот же! Вот оно! Алчная маленькая сучка. Ещё не познакомились, а диагноз уже есть. Впрочем, мне нет дела, какова она — моя соседка. Лишь бы поменьше сталкиваться.

— Думаю, черства ваша булочка. Смотрите, как бы последние зубы не обломали, — бросаю я старому козлу и спешу прочь, чтобы не застрять надолго: Герману Иосифовичу нравится разговаривать. Дай волю — до вечера не остановится, вываливая на меня собранные сплетни. Я не готов сегодня быть помойным ведром. Пусть уж лучше кто-то другой.

— Вы не переживайте, Андрей Ильич! — кричит Козючиц и, нелепо подпрыгивая, как одноногая собачка, пытается успеть за моим широким шагом. Жалеть его я не собираюсь. Останавливаться тоже. — У меня отличные вставные челюсти!

Как замечательно. Значит и сухари перемолотит. Флаг ему в руки.

— Так бегите, попробуйте на зуб, — кидаю на старика взгляд, и тот останавливается, призадумавшись. Кажется, я только что отдал на заклание девушку с обликом голубоглазого ангелочка снаружи и с меркантильной душонкой внутри.

Все женщины любят сплетни. По-моему, они споются.

Ива

— Вы не ушиблись? — Самохин участливо смотрит, как я невольно растираю рукой грудь. Да, я ударилась о каменную твёрдость мужчины и, кажется, сбита с толку.

Чем он привлёк меня? Не знаю. Возможно, это последствия моего невольного заточения, когда внешний мир оторван, как осенний лист, и дрейфует за дуновением ветра, а я остаюсь неизменной, высушенной мумией, что сидит в своём саркофаге и не пытается выбраться наружу. А жизнь, оказывается, бурлит. В темноте гроба не увидишь и не узнаешь. Впрочем, я догадывалась, но никогда не ощущала свою обособленность так остро, как сейчас.

— Всё хорошо, — наконец-то нашла в себе силы посмотреть на нотариуса. — Вы покажете мне дом?

Он был мне не нужен — мой спутник. Но пусть находится рядом, может, я тогда перестану волноваться.

Дом большой, двухэтажный, со множеством комнат, открытой верандой, мезонином, балкончиком и круглыми колоннами. А ещё — клумбы с цветами и фруктовый сад. Всё ухожено, чисто, как отглаженный парадный костюмчик, что висит и ждёт торжества.

— Это, можно сказать, родовое гнездо. Дом достаточно старый, но в отличном состоянии. Сергей перестраивал его немного, всегда заботился, хоть и бывал здесь нечасто.

Самохин двигается по дому легко, знает расположение комнат, ориентируется так, что сразу видно: он бывал в этом доме и не раз.

— Здесь всё готово, Ива, — останавливается он возле спальни, где виднеется кровать под кремовым покрывалом. — Ждёт хозяйку. Всё продумано, есть мебель, утварь, необходимые вещи. Два раза в неделю приходит женщина, делает уборку. Есть отличная кухарка, что с удовольствием будет готовить для вас — только позовите. Есть разнорабочий и садовник. Все они получают хорошие зарплаты и готовы служить вам, как делали это и для Сергея.

Меня передёрнуло от слова «служить». Я не могу представить, как целая армия людей увивается вокруг меня. Что-то делает за меня. Не привыкла. Но после коммуналки здесь… слишком легко дышится. Много пространства. Хочется разуться и пройтись по деревянным половицам босиком. Да, здесь деревянные, очень хорошие полы.

Дом… располагает. Пахнет смолой, чистым бельём, неуловимо — лимоном. Нет запаха пыли и запустения. Кажется, здесь никогда не останавливалась жизнь. Чисто, уютно, свободно. Так и тянет присесть, прилечь, посмотреть в потолок. Заварить чая с травами и выйти на веранду или в сад. Наверное, мне будет замечательно здесь вязать. Спокойно, тихо, нет людей, что будут доставать, скандалить за место у плиты. Никто не будет колотить кулаком в душ или туалет, если ты немного задумаешься.

Я невольно провожу ладонями по деревянным проёмам. И это всё может стать моим?..

— Вам нравится, — он не спрашивает. Он видит, что я очарована этим местом. Да что там. Я приняла его ещё там, в машине, когда только увидела балкончик издали и крышу. Он мог оказаться чужим, но по каким-то причинам я не ошиблась.

Я не склонна верить всякой мистической чепухе — слишком для этого рациональна. Я прожила такую жизнь, что не очень верю в чудеса. Для меня есть лишь одно чудо — кружевные мотивы, которые я сочиняю и соединяю, чтобы каждый раз получить новое платье или скатерть. Я не люблю повторяться. Избегаю шаблонов. И только в своей работе я верю в сказки, добрых фей, во что-то потустороннее, что помогает мне создавать необычайно красивые вещи.

Этот дом как окно в мир, которого у меня никогда не было. Я могу гордиться и лгать, но здесь… мне дышалось. Я не чувствовала себя чужой, хоть всегда ощущала дискомфорт, попадая в незнакомые здания. Здесь этого не было. Может, потому что всё, что окружало меня, дышало любовью?..

Той любовью, которую я никогда не знала?.. Не чувствовала в полной мере даже от единственного близкого человека?..

— Да, мне здесь нравится, — зачем скрывать правду? Её не спрячешь.

У Самохина довольно блеснули глаза из-под стёкол. Он был уверен, что дом возьмёт меня в плен, а я не буду сопротивляться.

— Когда переезжаем? — он давил на меня, и я понимала: это его цель, задача — заманить сюда и навязать, всучить, если нужно будет. Но приз сам падал в руки, потому что не хотелось бороться. Я жаждала войти в пасть льву и ждать, пока за мной захлопнутся челюсти.

Если бы кому-то нужен был дом, нет смысла искать меня и вручать ключи с бантиком на подносе. Этому дому зачем-то нужна хозяйка. Не лишь бы кто, а я. Почему? Спрашивать бесполезно.

— Я ещё подумаю, можно? — из чистого упрямства и посмотреть, не разозлится ли Самохин. Он не разозлился и не напрягся. Он почти радовался. А может, это дом так на него влиял. Я почему-то поняла: ему здесь тоже хорошо. Тоже нравится. И он с удовольствием поехал со мной. Не по долгу службы, а по велению души.

— Можно, конечно. Дом никуда не убежит. Вы можете переехать сюда хоть завтра, Ива. Все формальности со сменой фамилии мы уладим.

Он не сомневался. Был уверен.

Мы спускались по лестнице, когда нас остановил голос.

— Есть здесь кто? — вопрошал мужчина. Приятный бархат. Глубокий окрас — что-то среднее между тёмно-синим и фиолетовым. По рукам — мурашки. Неожиданно.

— Вот вы где, — улыбка бьёт по глазам — слишком открытая и белоснежная. На такое залипаешь. Это… примагничивает. Поэтому не хочется приближаться к мужчине. Из боязни утонуть. — Давайте знакомиться? Я Никита. Никита Репин. Живу здесь по соседству. Смотрю — дверь открыта настежь. Значит хозяева прибыли.

Он ведёт монолог неспешно. Ему комфортно проговаривать слова. Его не смущает наше молчание. Наверное, он привык, что в его присутствии теряют дар речи.

Слишком поздно я понимаю, что Самохин где-то там задержался, а на лестнице я стою одна. Но недолго.

— Здравствуй, Никита, — слишком ровный голос у Самохина. Не напряжённый, но немного со льдом. — Мы уже уезжаем.

— Дмитрий Давыдович! — сверкает улыбкой этот великолепный самец ещё шире. — Вы бы хоть с хозяйкой познакомили?

Я хочу сказать, что ещё не хозяйка, но меня опережает Самохин.

— Иванна Кудрявцева, дочь Сергея Николаевича. Пойдёмте, Иванна, нам пора.

Он берёт меня за руку, и я вздрагиваю — так неожидан его жест, а я не очень люблю, когда ко мне прикасаются внезапно. Но иду за нотариусом, что почти невежливо выжимает из помещения Никиту и закрывает дверь.

— Вы простите, но нам пора, — сверлит он взглядом красавца, и что-то такое недоброе отражается в линзах его очков.