Глава 7. Ива

— Ну как? Годная хоть хибара-то? — Идол крутится у подъезда. Он терпеливо дождался, когда жёлтенькая машинка нотариуса выгрузила меня и уехала, и только потом кинулся ко мне, как собака кидается к хозяину, которого она не видела очень долго.

Мне почему-то становится жаль Жеку. Он… тоже одинок, и у него нет никаких развлечений, кроме возни вокруг наследства сомнительного «качества». Кто будет разговаривать с ним хоть иногда? Кто займёт денег или накормит, когда я уеду отсюда?

Эта мысль как молния. Я уже согласилась, приняла условия непонятной пока мне игры. Может, потому что хочу вырваться, сделать шаг вперёд. Никогда не бывает слишком хорошо. Всегда есть нюансы. Чем-то приходится жертвовать, меняя свою жизнь.

Идол что-то в лице моём прочитал. Глаза у него погрустнели. Рукой он провёл по волосам растерянно, и стал ещё большим сиротой, чем был. Я не хотела нести впечатления в дом. Присела на лавочку и Жеку пригласила. Он примостился рядом, жевал травинку, смотрел вдаль. Ждал, пока я решусь поделиться впечатлениями.

— Мне там понравилось. Красиво. Свободно. Дышится легко. И дом большой, с колоннами. Клумбы и сад.

— Не хатка, значит. И не в деревне, — Жека машет рукой, делая свои выводы.

— Посёлок, наверное. Я не поинтересовалась.

— Богачом папка оказался, да?

В голосе Жеки не жадное любопытство, а унылая стынь. Я пожала плечами.

— Наверное. Мне всё равно. Нотариус сказал, ничего не осталось, только дом, который он мне завещал.

— Ну и зря тебе всё равно. Будь папка правильным, отписал бы всё тебе. А ты бы смогла наконец-то не думать о деньгах.

Он наступает на слишком чувствительную мозоль. Я невольно ёрзаю. Пытаюсь пристроиться поудобнее. Доски лавочки почему-то резко кажутся мне жёсткими.

Ираида и Жека — осколки прошлого. Они знают мою тайну. Одну из. Знают, почему я пашу, как проклятая, живу по графику, мечтая однажды всё изменить.

— А может, — оживляется Идол, — тебе дом этот продать? Хватит на всё! Это ж идея! — его аж трясёт от возбуждения.

— Нет, — качаю головой, — по условиям завещания я не могу его продать.

Не хочу рассказывать про «дом сгорит». Не нужно. Это касается только меня. Жека к этому не имеет никакого отношения. Пусть будет в неведении.

— Жаль, — вздыхает он и ёрзает худой задницей по скамье. А затем вскидывается, хорохорясь: — Ну, ничего, малышка! Ты очень настойчивая! Всё у тебя будет, как надо!

— Как ты будешь без меня? — срывается внезапно. Я не хотела его жалеть явно. А вышло, будто я благодетельница, без которой мир останавливается. Но Идол не злится, понимает всё, как надо.

— Да ладно, что там. Прорвёмся! Будем жить, королева! Столько лет небо коптим, потянем и ещё лямку этого корабля, как бурлаки на Волге!

Он бодрится, пытается улыбаться, но я вижу лютую тоску в его тёмных глазах. Такую, что хочется спрятаться и выть.

— Пойдём домой, — прошу, глядя, как подрагивают его руки. Как бы он не сорвался, не ушёл в запой, когда дым коромыслом, а за стеной — голос далёкого Евгения Брауна.

Пока мы идём по лестнице, я почему-то думаю, что могла бы давно поискать старые записи в Интернете. Там чего только нет. Возможно, и его выступления есть. У Идола до сих пор поклонницы не перевелись.

* * *

Три дня я собиралась с духом. На прощание Самохин дал мне визитку.

— Как надумаешь, звони, — он больше не уговаривал, не пытался меня придавить или поторопиться. Казалось, время для него перестало иметь значение.

Он сам не звонил, не спрашивал, не тревожил. Коммуналка продолжала гудеть. Первым меня навестил Петухов. Рыжий и вздорный, с дёргающимся глазом и уголком рта, он походил на Соловья-разбойника с большой дороги. Тщедушного такого, въедливого, тошнотворного.

— Ты это. Ива, — начал он, суетливо падая на стул. Петухов не знал, куда деть руки и ноги — дёргался, не в силах усидеть спокойно. — Слышал, переезжаешь?

Шила в мешке не утаишь, и лгать смысла не было. Но я молчала, ожидая, что он скажет, хотя приблизительно догадывалась, о чём пойдёт речь: Идол исправно доносил до меня сплетни коммуналки. К стыду, я не могла вспомнить имени Петухова. Как-то не общались мы никогда, кроме баталий за туалет да кухню.

— Мы тут вот что подумали-то. Нюра, жена моя, значится, беременная. Нам расширение положено, во-о-от. Сына ждём! — стукнул Петухов себя кулаком в костлявую грудь. — На кой тебе комнатуха эта? В дар бы нам. Сразу. В долг, так сказать. А мы потом выплатим, да. Постепенно.

С чего он собирался её выплачивать, неизвестно. Все знали: Петуховы еле сводят концы с концами.

— Нет, — просто сказала я.

Петухов тут же показал боевой оскал — выпятил два передних золотых зуба и блеснул металлическими коронками справа.

— Ну, ты это. Подумай. Не руби с плеча-то сразу. Чо там. А то пожалеешь сто раз, дело говорю, ага!

Он повышал голос, подвизгивал, как свинья, входил в раж. Ещё немного — и начнёт оскорблениями и матами сыпать. За ним не заржавеет.

Я не знала, что будет завтра. Чем обернётся подарок неизвестного отца. А эта комната — моя. То, что принадлежит мне по праву. Так что Петухов зря петушился.

— По закону и по всем документам эта комната принадлежит мне. А уж если вам положено расширение, просите у государства. Пусть обеспечивают многодетную семью жильём. Завод пусть беспокоится, где вы работаете. А это — частная собственность. Поэтому — нет.

Не знаю, зачем я ему объясняла. Петухова это только ещё больше разогрело.

— Во как ты заговорила, тихушница! Да я тебя сдам куда надо, вязальщица херова! Ты, блядь, у меня попляшешь, злостная налогонеплательщица! Развела здесь бизнес подпольный, понимаешь, тварь!

— Выйдите вон, — указала ему на дверь, но Петухов берегов не видит — попёр на меня с кулаками, выпятив тщедушную грудь.

Я знала, что не выдержу удара и боли, но позволить ему угрожать и хамить не могла. К счастью, Идол был на страже. Мой добрый ангел. Иногда.

— А ну, ты чего? — ворвался он в комнату и схватил Петухова за грудки. — Пшёл отсюда! Вон! Ещё раз зайдёшь или гребень свой петушиный поднимешь — отхожу, мало не покажется!

Он выпихнул Петухова из комнаты, они ещё там немного ругались. Кажется, Петухов всё-таки получил тумака. Пока шло разбирательство, я сидела на кровати, опустив руки.

Прошла на волоске от беды. Не знаю, что было бы, ударь он меня. Не знаю, чем утешал Петухова Идол, но больше рыжий ко мне не сунулся. Затаился.

Перед самым отъездом ко мне постучалась Ираида. Вошла бочком в комнату. За нею вслед — неизменные два хвоста. Шикарные ухоженные кошки. Сытые и мордатые. Хоть на выставку — шерстинка к шерстинке.

— Мы дружили с твоей бабушкой, — выдала она после небольшой паузы.

Откровение. Я не помню этого. Потому что Ираида Исааковна всегда держалась особняком. Не помню, чтобы она с кем-то общалась или дружила, принимала гостей или родственников. Она и кошки. Я считала, она одинока, а поэтому старается избегать лишней боли, живёт в своём мире и любит своих персов. Неизменно пара. Эта — не первая на моём веку.

— Странно, правда? — заглядывает она мне в глаза. — Давно это было. Молодость, глупости, ошибки.

Она почти нормальная сейчас и не напоминает ту сварливую склочницу, что мелочится из-за конфорки или из-за невыключенной лампочки в туалете. Но что ею движет? Просто поговорить напоследок?

— Не продавай комнату, — неожиданно прерывает она поток воспоминаний. Слова её звучат резко, как тормоза машины. Я вздрагиваю. — Пусть останется память. Хоть на какое-то время. Пусть. Ниточка с прошлым, которое не обязательно уходит навсегда.

Я бы спросила, что это значит, но боялась ненужных откровений — мне и так было тяжело прощаться с местом, где я выросла.

— Я не собиралась продавать. Здесь всё останется, как есть. Я забираю только личные вещи да и то не все.

Старуха кивает, улыбается. У неё явно улучшается настроение.

— Вот и хорошо. Вот и славно, — бормочет она, поднимаясь. — Бася, Дася — за мной!

Кошки идут за ней как привязанные, а я почему-то думаю, что всех её котов звали Бася и Дася. Какое устойчивое постоянство…

* * *

Переезд назначили на воскресенье. Ещё через три дня, как я позвонила Самохину. Он не лгал: все формальности со сменой фамилии мы утрясли быстро. Где надо написали заявление, подмахнули нужные бумаги.

— Поздравляю, — Самохин не выглядел ни довольным, ни радостным. Сделал своё дело, как сделал бы его для других своих клиентов. Официально мне нужно было сменить паспорт и вступить в права наследования, но переехать я могла уже сейчас.

Идол организовал своих друзей-собутыльников, и они живо перенесли мои вещи в заказанную машину. Немного вещей и много упаковок с нитками: я всегда закупалась впрок и любила иметь под рукой весь цветовой спектр. Старенький ноутбук и кое-какие безделушки, дорогие сердцу.

Всё остальное я решила оставить.

Идол поехал со мной. Веселился неестественно, крутил головой по сторонам. Самохин не возражал, что я взяла с собой помощника. Он вообще выглядел отстранённо и пребывал где-то глубоко в себе.

Выезжая со двора, я обернулась. Проводила взглядом привычный подъезд и знакомую аллею. Что ждёт меня впереди, я не знала. Зато была уверена: всегда смогу вернуться назад, если вдруг колесо фортуны решит закрутиться слишком быстро.

Я думала: всегда успею сойти с подножки мчащегося вдаль поезда. Я была уверена: всегда сумею остановиться вовремя, если рулетка жизни перестанет мне благоволить. Вера в собственные силы никогда не подводила, а внутреннее чутьё позволяло делать правильные шаги.

Я надеялась, что так будет и в этот раз.