5. Никита Репин и Ива

Никита

Он смотрел ей вслед. Хотел кинуться, остановить, уговорить. Упасть на колени, если не поможет. Но ничего этого он не сделал. Просто наблюдал, как Ива уходит всё дальше.

У неё неуверенная походка. Скованная и тяжёлая. Ей, наверное, больно, но она старается уйти от него как можно дальше — спешит, насколько ей позволяет слабое тело. Бежит, как от прокажённого. Ещё ни одна девушка не поступала с ним так. Разве что Рада. Но та была резкой и прямолинейной. От тихой Ивы он никак не ожидал подобной силы.

Стержень. Кудрявцевский стержень — как ни крути. Гены. Ива так напомнила Никите мать, что он не посмел её удерживать.

Она уходила, а Репин понимал: скорее всего, он её потерял. Не смог удержать. Не хватило сил. С другими получалось. С Радой или Ивой — не срабатывало. В голове мелькнула мысль: они чем-то похожи. Не внешне, не характером, а по духу. Непокорённые и свободолюбивые.

Птицы, которым нужен полёт, а не клетка. То, чего он не мог дать. То, что он пытался понять — и не получалось. Не дорос или не дано.

Никита достаёт телефон и набирает знакомый номер.

— Она ушла, — говорит он, как только ему отвечают.

— Как ушла? — вопрошает холодный голос. Мы же договаривались.

— Я ни о чём не договаривался. Сказал лишь, что попытаюсь, — огрызается он, чувствуя беспомощное раздражение.

— Тряпка! — злится отец, вколачивая его в землю поглубже. — Ни одного дела сделать не можешь самостоятельно, чтобы не провалить!

— Я просил меня не вмешивать? Просил. Говорил, что не стану ни драться, ни спорить с девушкой? Говорил. Я не отказал лишь потому, что, по несчастью, я твой сын, а ты — мой отец.

— И ты должен понимать, что мои возможности не бесконечны, чтобы ты продолжал жить, как и раньше? Припеваючи, другими словами, и ничего не делая. Ты прекрасно знал, как она нам нужна, и снова подвёл!

Это вечное чувство вины, словно он кому-то что-то обязан. Вечные попытки перепрыгнуть невидимый барьер, в то время, когда ему совершенно не хочется участвовать в гонках, брать высоты и медали. Ему хочется лежать на траве и смотреть в небо. Созерцать и философствовать.

В конце концов, нужно собраться с силами и сделать настоящий рывок. Отделиться навсегда, чтобы не зависеть. Но пока он этого не сделал, не перерезал пуповину, они будут без конца его стыдить, корить, заставлять что-то делать, предпринимать шаги, к которым он не готов и не хочет.

— Я всё понимаю. Мне жаль. Эта затея в самом начале была провальной, и я говорил об этом.

— Мне казалось, она тебе нравилась. Эта Кудявцева.

— Какое это имеет значение? — спрашивает Никита, поглядывая на часы.

— Верни её, сын. По-хорошему прошу. Иначе будет по-плохому.

— Я устал. Делай, что хочешь. Наверное, я уже ко всему готов.

— Ты не понял, — голос отца становится опасно низким и зловещим. — Будет плохо не тебе, а Кудрявцевой. Ты ведь не сможешь этого допустить, не так ли?

И он отключился, оставив в душе тоскливую пустоту. Никита ударил кулаком по лавке. Отчаянно. Раз и ещё раз. Пока на костяшках не показалась кровь. А затем он встал и побрёл в сторону дома, где его никто не ждал. Там где-то его машина. Нужно ехать. И чем скорее, тем лучше.

Ива

Я боялась: он что-нибудь придумает и кинется за мной. Уволочёт назад, и я стану пленницей. Но ничего не случилось, к счастью. И, выбравшись из скверика, я почувствовала себя легче. Не совсем свободной, но уже и не в наручниках, связанная непонятными обязательствами и обещаниями.

Запоздало меня накрывает раскаяние: нет моей вины, что Никита не вызывает доверия, но почему-то становится его жаль. Он был ко мне всегда добр и терпелив. А то, что по-своему хотел выиграть время, удержать рядом, возможно, связано с его отношением ко мне.

Но он тоже ни разу не сказал, что я ему больше, чем нравлюсь. Однако, если бы и поведал сердечную тайну, вряд ли это что-то изменило в моём отношении к нему. Друг, брат, но никак не больше. По-другому у меня не получится. Это всё равно что душить себя намеренно.

Сим-карту я восстановить не смогла: нужны были документы, подтверждающие мою личность, поэтому необходимость вернуться домой, стала не только обязательной, но ещё и насущной.

Но перед тем, как ехать, я решила навестить свою комнату в коммуналке. Меня тянуло туда со страшной силой. Всё казалось: я упустила что-то важное и ценное. Объяснить свои внутренние ощущения я не могла.

— О-о-о! — явилась! — встречает меня чуть ли не с порога Петухов. — Что, назад потянуло? Как пьяного — на родину?

Он показывает мелкие плохие зубы и мерзок настолько, что хочется вытереться лишь от одного взгляда на него.

— А тебе тут привет из налоговой! — радостно докладывает этот любитель жареных новостей. — Мы тебе в дверь воткнули — чин-чинарём. Допрыгалась, сучечка?

Я даже знаю, чьих рук дело: Петухов себе не изменяет. Угрожал? Натравил. Но там с меня ничего не добьются. Разве что нервы потреплют. Но этим я займусь позже.

Я захожу в свою комнату и избавляюсь от чужих вещей. Надеваю свои, привычные, пусть и старые. Для меня жизненно важно сейчас стать собой, пусть не прежней — назад пути нет, но той, кто всегда и во всём остаётся честной. И только после этого ухожу. Спешу на маршрутку, что увезёт меня домой. Туда, где дышится свободно.

Часть пути приходится преодолеть пешком. Под конец меня шатает, и я мечтаю доползти, добраться, принять душ, упасть в свою постель.

— Ива? — кажется, мне рады. В голосе Идола я слышу искренность. Он спешит открыть калитку. Он раскрывает объятия, и я доверчиво утыкаюсь ему в грудь.

— Как хорошо, что ты вернулась, — гладит он меня по голове, как маленькую. — Мы скучали без тебя. Дом опустел без хозяйки. Кот твой наглеет и лазает по столам.

— Не может быть! — возмущаюсь слишком яростно. — Василий — приличный кот, он никогда не посмеет плохо себя вести.

— Ну, ладно-ладно, — прячет Жека усмешку. — Немного приукрасил, подумаешь. Вы друг друга стоите. Он падишах, ты шамаханская царица. Пойдём в дом. Ираида обрадуется. А то пока ты отсутствуешь, она и замуж успеет выскочить. Без тебя никак. Так и знай: я её Герману не отдам. Пусть руки просит как положено — у самой барыни.

Он несёт какую-то чушь, волнуется, а я спешу переступить порог родного пристанища. Моего родового гнезда. Мыться и спать. Устала. Но первый, кого я вижу, когда вхожу, заставляет изменить планы.

Никита.

А я думала, мы с ним простились если не навсегда, то надолго. Видимо, он что-то не так понял. Или понял, но не захотел принять.