41. Ива

— Приехали, — говорит Никита, и я на секунду задумываюсь, так ли хочу идти в квартиру, где меня уже почти ничего не держит. Ник улавливает мои колебания. — Хочешь, я пойду с тобой?

— Хочу, — киваю, соглашаясь. Да, лучше вдвоём. Я ему даже благодарна сейчас, что не отпустил меня одну.

В коммуналке непривычно тихо. Не гремят кастрюли на кухне, никто не ругается, пытаясь пробиться с боем в туалет. Не удивительно: нет Идола, нет Ираиды и меня. Остались Пончики и Петуховы. Мне бы не хотелось никого видеть, но коммуналка не дремлет: как только я вхожу в коридор, тут же настораживаются двери, что имеют глаза и уши.

— Явилась? — почёсывая волосатый живот, вываливается из своей комнаты Петухов. — А тут тебя с собаками ищут.

— Кто? — интересуется холодно Никита. Я привыкла к его мягкости и улыбчивости, а такой тон — будто другой человек.

— Налоговая, канешна, — лыбится Петухов, показывая гнилые зубы. — Жаждют нашу кралю видеть. А она не откликается. На телефонные звонки не отвечает. И оплату за жильё не вносит. А ты кто, ейный хахаль очередной?

Петухов ёрничает и врёт. Я оплатила наперёд, чтобы не волноваться. И с налоговой — чушь. Но ему нравится пугать и издеваться.

— Я бы на вашем месте о своих делах и проблемах волновался, — меряет взглядом Петухова Никита.

— Ты на своём месте разберись, чмо, — огрызается мой милый сосед, но я уже не слушаю, о чём они препираются.

Может, и хорошо, что они спорят. Я могу спокойно выдохнуть и войти в когда-то свою комнату. Я сейчас думаю, что могу порадовать Петухова: не хочу сюда возвращаться.

Может быть, действительно отдать жильё ему. Пусть бы радовался. А то там пополнение скоро. А девочка у них славная, хорошая. Бывает же такое: папаша козёл, а дети нормальные. Надо разузнать, как это делается. Документы переоформить или что… Самохину позвонить. Обрадовать Петухова. Вдруг подобреет и станет нормальным человеком. Хотя это вряд ли: рождённый свиньёй орлом не станет.

Я переросла и эту комнату, и прошлое. Что было в нём? Слабая болезненная девочка, опекаемая со всех сторон бабушкой. Девочка, не знавшая жизни. Девочка, что боялась людей.

Я думала: у меня всё скучно и просто. Оказалось не так. У меня не скелеты в шкафу — они безобидные. У меня монстры, живущие под кроватью. Живые и жаждущие крови. Чудовища, которые ждут, когда я оступлюсь или ошибусь.

У меня одно желание: вытянуть их на свет и либо приручить, либо уничтожить. С чем не справлюсь я, поможет солнце. На свету многое кажется не таким страшным, а порой смешным.

Я прикасаюсь руками к стенам. Лёгкая грусть без сожалений.

— Прости, бабуль, я выросла, — произношу вслух, и голос мой звучит непривычно. Слишком глухо. Взрослый голос не девочки, а женщины. — Осталось лишь узнать, почему ты меня прятала. Почему мать не захотела видеть меня. У меня нет обиды. Есть вопросы.

Ираида оставила адрес матери здесь. Спрятала специально. Надеялась, наверное, что я начну перебирать или увозить вещи и найду. А я как перекати-поле: и здесь не осталась, и в отцовском доме не прижилась, и от Андрея убежала. И сейчас живу с Никитой, потому что нуждаюсь в какой-то подпорке, в человеке, что не даст мне скатиться в пропасть неизвестности. Но это ненадолго.

Я уже думаю о том, чтобы снять отдельную квартиру и никому не мешать. У Ника своя жизнь. Рада и дочь. А я только мешаю. Я всем мешаю, кроме Андрея, но не могу с ним быть, пока не расквитаюсь с прошлым окончательно.

Да, он есть, листок в клеточку, никуда не делся. Я нащупываю его за картиной, что висит на стене миллион лет. Столько, сколько я себя помню. Ираида засунула его, когда я, растерянная, бродила по разгромленной комнате. Цепкая старушка. Только прикидывается слабой.

Я разворачиваю его, всматриваюсь в буквы и думаю, что никогда не видела Ираидин почерк. А он у неё строгий, как она сама. Буквы длинные, с острыми концами, похожие на готические замки.

Пора уходить. Я обвожу комнату взглядом. Прислушиваюсь к себе. Меня не тянет остаться. Хочется уйти и не оглядываться.

— Да кто ты такой! — прыгает на Никиту Петухов. Грудь выпятил, треники — пузырями на коленях. Пузцо дёргается.

Он как Моська на Слона. Ник смотрит на него с брезгливой улыбкой и прячет руки за спиной. Интересно, он бы ударил? Смог бы? Я почему-то не могу представить Никиту, машущего кулаками.

Андрей — да. Тот бы врезал, не задумываясь. По-мужски впечатал бы Петухову в нос. Вряд ли бы слушал бред собачий, что он тут напургенил, брызгая слюной.

— Пойдём, Никита, — киваю я Репину на дверь.

— Хватит уже орать, — высовывается из дверей Пончик. — Вы не слушайте его, Ива, — шлёпает он толстыми губами. — Остался без работы, совсем озверел, как с цепи сорвался. Строчит на всех кляузы, житья нет.

Надо же. Молчаливый Пончик оказался человеком. Вполне нормальным. Заступился.

— А ты пошёл вон! — срывается на фальцет Петухов, — лезешь, куда не просят, нос свой картошкой суёшь!

— Ты бы куда провалился! — бычит шею Пончик, потирая бритую под «троечку» голову. — Жена беременная пашет, а ты прохлаждаешься. Шёл бы грузчиком подрабатывать!

Я снова вспоминаю рыженькую Римму, что приходила ко мне смотреть, как я вяжу. Старшую девочку помню смутно. Становится остро жаль женскую половину Петуховых. Там ещё и наследник в животе растёт. Так Петухов надеется. Позвоню Самохину. Решено. Не ради этого склочника, а ради его девочек.

— Шалава! — кричит Петухов мне вслед, отрываясь от грызни с соседом. Никита порывается вернуться, но я твёрдо беру его за локоть и даю понять, что мне без разницы на петуховские крики. — Мать твоя такой была, и ты, смотрю, далеко не убежала!

Что он знает о моей матери? Вряд ли много: Петуховы заселились позже, но то, что он вспоминает мою мать, кажется мне символическим. Скоро мне предстоит узнать, какая она — женщина, что родила меня и оставила на бабку. Может быть. Я ещё не решила точно. Но лист бумаги с адресом жжётся даже через карман.