44. Андрей Любимов

Я настоял, чтобы меня выписали. Нет смысла валяться в больнице, если то же самое я смогу делать дома. Мать побеспокоилась обо всём остальном: договорилась с медсестрой, которая будет делать все нужные процедуры, уколы и капельницы.

— Я надеюсь, что вы будете придерживаться постельного режима. Ограничьте подвижность — вы перенесли операцию, ходить самостоятельно не можете. Дайте зажить швам! — вычитывал мне доктор. Я слушал его в пол-уха. Я хотел домой. В свою квартиру. К своим детям. И вернуть Иву. Остальное — решу постепенно.

Что-то важное ускользало от меня, поэтому я рвался на волю. Насколько это возможно. Дома, как говорят, и стены помогают.

Илья вернулся неожиданно. По его лицу — испуганному и бледному — я понял: что-то случилось.

— Катя? Бабушка? Ива? — перечислял я, а сердце куда-то падало, проваливалось в омут. Илья тряс отрицательно головой, но я видел: он не просто так вернулся.

— Пап. Я к матери ездил.

Ей стало хуже? Или… нет, надеюсь, не при мальчике. Слово «умерла» застряло в горле, и я бы под угрозой смерти не смог бы его произнести.

— Она не больная. Точнее, больная на голову. Это она тебя убить хотела.

До меня не сразу доходит то, что говорит Илья. Пытаюсь прийти в себя.

— Подожди. А ну-ка присядь.

Сын не сел — рухнул на стул. Глаза огромные. Волосы от пота слиплись — бежал, видимо.

— Я туда. Хотел сюрприз. А она — по телефону с кем-то. Курит. Говорит, надоело здесь прохлаждаться. Ты обещал разорить его, а сам ничего не делаешь.

Он давился словами, дрожал, намертво сцепив руки. Костяшки у него белые-белые. Лицо не лучше. А то, что он рассказывал, вообще не укладывалось ни в одну мою извилину. Я словно отупел.

Слабая, умирающая Лида — убийца? Женщина, которую я когда-то любил, боготворил, по которой сходил с ума — наглая интриганка? Это с её подачи меня разоряют? Из-за неё я валяюсь с переломами и травмами? А моя Ива винит во всём себя? Ушла от меня, лишь бы беду отвести?

— Посмотри на меня, — говорю я сыну, когда он заканчивает свой сбивчивый рассказ. Точнее, он никак не может остановиться — повторяется, заговаривается. Я никогда не видел его таким напуганным и растерянным.

Илья поднимает глаза. Губы у него сжимаются в одну линию. Наверное, пытается не стучать зубами от нервного потрясения.

— Она ничего мне не сделает, — произношу очень уверенно. Мне сейчас важно его успокоить. Со всем остальным разберусь позже. — Ничего не сможет, понимаешь?

Илья неуверенно кивает.

— Просто верь мне. Я разберусь.

— Не отдавай меня ей! — вдруг вцепляется он в мою руку с такой силой, что мне стоит большого труда не поморщиться. — Я… ты прости меня, пап. Я виноват. Это я Иву. И первый раз, и второй. Просил, чтобы ушла. А когда ты в больницу попал, выгнал. Обвинил. Это я виноват. Скатерть её порезал. Ты только матери меня не отдавай! Не смогу. Не хочу!

Я прижимаю его к груди. Мой мальчик. Почти взрослый, но ещё ребёнок. Сложный, но мой. Его трясёт. И я пытаюсь передать ему и силу свою, и уверенность.

— Конечно же, я тебя не отдам. И не собирался. Позволил бы уйти, если бы ты захотел. Но ты навсегда мой сын. С Ивой нехорошо поступил. Но для меня важно, что ты понял. А всё остальное — переживём и утрясём.

— Я сам ей скажу, — голос сына теряется в моей футболке — так плотно он прижимается ко мне лицом. — Сам прощения попрошу. Катя скучает. И я. Она добрая. И тебя любит.

Мне бы найти её для начала. Но сейчас важнее успокоить сына и разобраться с бывшей.

— Давай сделаем так. Я позвоню бабушке. Она тебя заберёт. Потерпи уж немного. Завтра я домой вернусь и заберу вас с Катей. И всё у нас наладится. Ты правильно сделал, что рассказал. Я хотя бы знаю теперь, куда двигаться.

Илья не возражает — слишком много сил ушло на то, чтобы рассказать.

— Ты позвонишь? — он настаивает, не просит. Он переживает, и это наконец-то дарит мне покой. Мне бы переживать, рвать и метать, злиться, а я сижу и улыбаюсь, прижимая к себе сына.

— Я буду звонить каждый час, — обещаю твёрдо.

Мать лишних вопросов не задаёт. Смотрит лишь тревожно. Тоже волнуется.

— Ты ему успокоительного накапай. Травок каких-нибудь завари. У него стресс, — говорю я ей, пока Илья ушёл умываться по моей просьбе.

— Может, ты расскажешь? — выпытывает мать.

— Позже. Не сейчас. Илью лучше не трогай. Сейчас важно, чтобы он успокоился и чувствовал нашу поддержку.

— Не нравится мне всё это, — сердито сдвигает брови мама. Я её понимаю, но не хочу, чтобы ещё и она нервничала. Лучше пусть пока побудет в неведенье.

Как только они уезжают, я звоню Жене.

— Приезжай. Есть дело, — говорю, как только он отвечает.

Я никому, кроме брата, не могу довериться. Жене сложно: он и так по макушку загружен моими делами, но сейчас мне нужна его помощь. Как никогда.

— Да ты с ума сошёл, — говорит он, как только я излагаю план. — У тебя еле-еле душа в теле.

— Всё у меня в порядке и с душой, и с телом. А что не в порядке, поправимо. И ты мне поможешь. Тянуть нельзя. Я и так потерял слишком много времени. Мне нужна коляска, твои руки и мозги.

— Охрана тебе нужна, — бурчит он, но по глазам вижу: Женя поможет.

— Пусть будет и охрана, — слишком легко соглашаюсь, и брат подозрительно щурит глаза.

— Ты бы лучше сразу всё мне выложил, чтобы я понимал, как правильно действовать. Илья мог не так всё понять. Подростки склонны к драматизации и часто путают, фантазируют, придумывают то, чего не поняли. Он мог неправильно понять, о чём его мать разговаривала по телефону.

— Ну, да. И умирающая бегает по парку — это тоже бред. Курящая раковая больная. Не кажется ли тебе, что это чересчур буйная фантазия должна быть. А Илья у меня — умный парень. Одно это наводит на подозрения. Клинику ей выбирал не я. Она попросила дать ей право выбора. Говорила, что это место ей советовали. Там персонал отличный и врачи хорошие. Видимо, кто-то рискует лишиться лицензии. У меня есть много вопросов к её лечащему врачу. Я там камня на камне не оставлю, если окажется, что диагноз Лиды — фикция. И я тебе рассказал всё, что знаю. Пока больше добавить нечего. Посмотрим, что она нам расскажет.

— Ладно, — решается Женя, — но охрану мы всё равно возьмём с собой. Я не хочу лишнего риска. И если это она пыталась тебя убить, лучше перестраховаться. Кто его знает, какие тараканы бегают в голове у подобных дамочек.

В инвалидную коляску меня усадили, как короля. Или падишаха. Нет, я ещё не совсем из ума выжил: скакать на костылях не стану. Мне сейчас нужно быть здоровым и сильным. И я сделаю всё, чтобы жить долго и счастливо.

Мы ввалились в палату Лиды без предупреждения. Она неплохо устроилась: возлежала на пышных подушках как царица. Бледность ей шла. И эти глаза умирающей лани очень даже хорошо смотрелись. Только меня этим уже не пронять.

— Андрей? — вопрошает она почти радостно. Улыбка трогательная, слёзы близко — блестят бриллиантово. — Как я тебя ждала!

Да, я представляю.

— А чего ты ждала, когда пыталась меня сбить машиной? — спрашиваю в лоб. — Чтобы я сдох и доставил тебе удовольствие? Неземной оргазм испытала бы?

Я не верю в её хрупкую беспомощность. И с нервишками у неё всегда была беда-беда-несчастье. Лида испугалась. Струхнула. Лицо её выдало с головой.

— Следователь нашёл отпечатки пальцев в угнанной машине. Твои пальчики, Лида, — дожимаю я её напористо. Сзади стоит Женя — мой верный страж и брат. За дверьми палаты — охрана.

— Неправда! — вскидывается она. — Я была… — закусывает губу, чуть не проболтавшись.

— В перчатках? — выгибаю иронично бровь и не свожу с бывшей жены глаз.

Нервно комкают одеяло пальцы. Глаза у неё бегают, как у попавшегося воришки.

— Я была в палате, здесь. Зачем ты меня пугаешь, Андрей?

Сейчас она рыдает по-настоящему. От страха. Потому что я уже не сомневаюсь: это она сидела за рулём автомобиля.

— Следствие разберётся, Лида, где ты была и в чём. Точно так разберутся соответствующие органы с клиникой, которая брала с меня деньги на лечение вполне здоровой тебя.

— Андрей! — хочет она что-то сказать, но я останавливаю её взглядом.

— Я проведу независимую экспертизу и попрошу прощения, если ты окажешься больна. Более того — продолжу оплачивать лечение, но не в этой клинике. А пока… не стоит меня недооценивать. Телефон! — протягиваю я руку.

— Не имеешь права! — взвизгивает она и вскакивает на ноги. Слишком резво для умирающей. Женя заслоняет меня, опасаясь, что она кинется.

— Ещё один шаг, жест, угроза — и тебя повяжут. Из палаты ты не выйдешь. Там профи. Элитная охрана. Всё самое лучшее для моей бывшей жены, матери моего сына, — говорю я спокойно, но холодно.

Телефон она не отдаст — вижу по её позе и тремору. Успеет подчистить «хвосты», но номер и так пробьют — выяснят, кому она звонила в последнее время, с кем разговаривала. И тогда я узнаю, кто по её наводке пытается меня разорить.

В окно она не вылезет, из палаты не выйдет. Всё остальное — вопрос времени доказать её вину.

— Виновата ты или нет, — предупреждаю я её, — держись подальше от моей семьи.

Ярость искажает её прекрасные черты. Делает Лиду почти безобразной. Я смотрю на неё и думаю: как хорошо, что она меня бросила тогда. Ничего к ней не чувствую, кроме презрения и брезгливости. Даже то, что у нас общий ребёнок, больше не примиряет меня с ней.