45. Ива

Она жила в очень скромном спальном районе. Мама моя. Домишки как грибочки: обтёрханные, похожие друг на друга, с одинаковыми дворами, где сохранились допотопные детские карусельки из прошлого века.

Старые деревья. Облезлые лавочки с недостающими досками. Как-то очень тоскливо и безнадежно. Я почему-то, глядя на это убожество, нарисовала в голове образ опустившейся пьющей тётки, что ходит с авоськой, сдаёт бутылки и клянчит, как когда-то Идол, деньги на выпивку.

Не знаю, почему вдруг такое. Может, потому что подспудно я не могла её признать. А может, так вылезала обида, которой я до сегодня почти не чувствовала.

Я не понимала, почему всё произошло так, а не иначе. Что ей мешало общаться? Приходить в гости? Даже если бабушка запретила, то её уже больше года в живых нет. А мать до сих пор не удосужилась.

Впрочем, судить всегда легко — это я тоже знала.

Я слонялась во дворе и не могла сообразить, с чего начать. На меня смотрели с подозрением. Здесь все друг друга знают, а я чужачка. Идея следить с треском провалилась. Нужно подняться и позвонить в дверь. А дальше — как получится. Но пока я раздумывала, судьба всё решила за меня.

— Ива! Ивушка! — позвала она меня негромко. Вот этого я не ожидала. Обернулась резко и стремительно. Так, что закружилась голова.

Она стоит напротив. Мать. Никакая она не алкоголичка, конечно же. Очень на меня похожа — белокурая, невысокого роста, фигура отличная и лицо ухоженное, кожа гладкая, почти без морщин. Она смахивала больше на старшую сестру, чем на мать. Сколько ей? Я пыталась подсчитать. Лет сорок пять. А на вид — много меньше.

С ужасом понимаю, что не могу вытолкнуть из себя слово «мама».

— Здравствуйте, — может, сухо и холодно, но по-другому — никак.

Она смотрит на меня с печалью. Грустные-грустные глаза, которым хочется верить. Не кидается, не лебезит.

— Пойдём в дом, — приглашает она, и я иду за ней. Да. Я пришла ведь. Хотела её увидеть. Пусть эта встреча случилась неожиданно.

Мать не прошла мимо. Это тоже что-то значит.

Когда я поднималась по лестнице, меня озарила внезапная догадка. Мать не сомневалась, кто перед ней. Знала. В голосе её не было шока от узнавания, когда неожиданно встречают кого-то похожего. Она звала меня по имени с уверенностью. А это могло означать лишь одно: мать знает меня в лицо.

— Заходи, — сторонится она, пропуская меня в полутёмный коридор.

Обычная квартира, однокомнатная, очень скромная. Мебель здесь старенькая, но ухоженная. Мама, видимо, чистюля. А ещё заметно, что богатствами здесь не пахнет.

— Чаю? — предлагает она.

— Да, — соглашаюсь я.

Надо с чего-то начинать, и чай — палочка-выручалочка при любых разговорах.

Она ведёт меня на кухню, ставит на стол чашки, а на плиту — чайник. Садится рядом. Мы обе молчим. Как-то язык не поворачивается задать резкие вопросы хрупкой женщине, что смотрит на меня, будто не может наглядеться.

— Я молоденькая была, когда ты у меня появилась, — начинает она разговор. — Не хочу оправдываться и рассказывать, какая я хорошая. Знаю, о чём ты можешь спросить. И пытаюсь подобрать слова, чтобы ответить честно.

Она облизывает сухие губы, заправляет локон за ухо. Я молчу, не хочу её сбивать. Боюсь, что не справлюсь с голосом, начну обвинять. Больше всего на свете мне сейчас не хочется копить лишние обиды, но они прорвутся, стоит мне только открыть рот.

— Это не оправдание, но жизнь у меня сложилась по-дурацки. Были обстоятельства, что не позволили мне участвовать в твоей жизни.

— Даже после смерти бабушки? — я всё же не выдерживаю.

— Мама… — моя мать ёжится и потирает ладонями предплечья, словно ей холодно, — бабушка твоя, как могла, по-своему берегла тебя. Особенно, после того, что случилось. Просила не вмешиваться, жить своей жизнью. А когда её не стало, я подумала: такой взрослой девочке уже не нужна мать, которая бросила её и ничем не могла помочь тогда и ничем не может помочь сейчас. Скажи честно: заявись я год назад, как бы ты меня приняла?

Мать смотрит мне в глаза. Пытливо, пронзительно. От такого взгляда хочется спрятаться подальше.

— Чайник, — напоминаю я ей. — Вода закипела.

Она смаргивает, вскакивает со стула. У неё красивая прихватка — красненькая в белый горошек. Почему-то в очень важные моменты именно подобные мелочи запоминаются.

Мать колдует над заварником, а я смотрю на её руки — тонкие, но не нежные. Кожа на них загрубела, ногти коротко обрезаны. Это руки не неженки, а человека, которому приходится трудиться. Руки выдают её возраст, но она, кажется, и не стыдится его, не пытается молодиться.

И пока она ко мне стоит полубоком, пока я не вижу её глаз, отвечаю на вопрос.

— Я не знаю, что бы я чувствовала. Шок, наверное. Бабушка сказала однажды, что вы умерли. И если бы не Ираида, я до сих пор бы так считала. Но вопросы бы задавала, конечно же. Почему вы меня бросили? Что помешало потом быть со мной? Почему ни разу не появились? Я для вас пустое место? Вот об этом бы спросила.

Она оборачивается. Снова поправляет волосы. Они у неё чуть касаются плеч, прямые и непослушные — распадаются мягкими прядями.

— Я следила за тобой. Незримо. Ираида рассказывала о тебе — мы с ней встречались изредка. В последнее время редко. Старая она, сложно ей стало отлучаться далеко и надолго. Это как рефлекс, выработанный годами. Поначалу я ещё пыталась как-то быть в твоей жизни, мать противилась, а потом появились обстоятельства, не позволяющие мне видеться с тобой. Надолго.

Мать съёживается и словно становится ещё меньше. Что-то гнетёт её, тревожит, протягивает руки из прошлого, но я понимаю: сейчас она не сможет рассказать. Ей нужно решиться. А она не готова. Даже сейчас, спустя годы.

Она разливает чай по чашкам, ставит на стол, а потом срывается с места, словно о чём-то вспомнив.

— Подожди. Я сейчас.

Я слышу её лёгкие шаги. Она чем-то шуршит в другой комнате. Что-то падает — мать спешит.

Она входит назад, прижимая что-то к груди.

— Вот, — протягивает она мне маленький фотоальбом.

Я беру его в руки и открываю. Там всего три фотографии. Но я вижу их, и ком встаёт в горле. На фото — я. В разном возрасте. Это не постановочные фото. Это моментальные снимки — мгновения моей жизни. На последней я иду по улице. Ветер развевает мои волосы, треплет длинную юбку. Я уже взрослая. Спешу куда-то.

— Это всё, что есть у меня. Ираида старалась. Просила кого-то. Чтобы незаметно. Последняя — два года назад. Мама ещё жива была. Я побоялась. Струсила. Много раз порывалась сходить. Хотя бы посмотреть на тебя издалека. И не смогла. Ты смелее. Сама пришла.

Она протягивает руку, но так и не решается коснуться меня. Я не могу и уклониться от этой руки, и потянуться, дать разрешение — тоже. Смотрю лишь, как эта рука плавно падает вниз.

— Давай пить чай, — говорю и беру чашку в руки. Это маленький шаг навстречу. И она это понимает. В глазах её — надежда напополам со слезами: я сказала ей «ты», а это значит — приняла такой, какая она есть.

Иногда нужно уметь прощать. Даже если у человека нет оправданий тому, что он сделал. Дать шанс. И я, сделав это, почувствовала, как уходит тяжесть из груди.