Глава 3

Меня разбудили спустя минуту после того, как я уснула. По крайней мере, ощущалось именно так.

С трудом разлепила глаза. Тело ломило. Болело. А кошмар продолжался.

— Поднимайся, козочка, не время отдыхать, — до раздражения бодро по комнате порхала женщина.

Отдыхать. Меня похитили и заставляют прислуживать. Поэтому её слова звучат как издёвка. Только понимание того, что они произнесены без задней мысли, останавливает от колкости в ответ.

Я опустила ноги на холодный пол и осмотрела комнату. Девчачью.

— Это спальня моих дочерей, — поясняет Хаят, поймав мой взгляд, — старшая уехала учиться. Ты спала на её постели. А младшую ты вчера, наверное, и не заметила, она помогает уже по дому. Каникулы.

Вручив мне одежду своей старшей дочери, Хаят вышла из комнаты, сообщив, что ждёт меня к завтраку.

Длинная юбка из грубой ткани, похожей на ситец, завязывалась на талии. Объёмная, неудобная и некрасивая. И такая же просторная рубашка, которую я заправила под юбку. Мешок картошки смотрелся бы на мне не хуже.

Единственное, что меня обрадовало, — трусики. Упакованные, никем не ношенные трусики. Хлопковые. В горошек. Такие одним рывком не сорвать. Надёжные, как пояс верности.

Накормив меня, Хаят наказала следовать за ней. А я, остановившись на крыльце её дома, осмотрелась. Так странно, мне казалось, что он находится совсем близко к хозяйскому особняку. Но нет. Сюда идти минут десять. Вокруг сновали люди, рабочие. Видимо, помощники по хозяйству. Хотя кто знает, чем промышляет Якуб, может, у него тут маковые плантации.

Завтрак и свежий, прохладный воздух взбодрили. Хаят торопливо объясняла мне рабочие обязанности. Проводила на скотный двор, расположенный в отдалении, и я оглядывалась в изумлении от количества животных. И фронта работ. Козы, коровы, бычки, лошади. И это не считая кур, гусей и кроликов.

— Сначала выведи во двор кур, но перед этим обязательно пересчитай всех, затем приберись в курятнике, — важно раздавала указания Хаят.

Старалась не унывать. Особенно познакомившись с козлятами. Белыми, смешными. Неловко бегавшими вокруг меня. Ласковыми, как котята. И такими же резкими, если им что-то не по нраву. Один почему-то отбился от своих сородичей и волочился за мной, как щенок. Но голод взял своё, и он вернулся к маме козе.

К полудню я уже валилась с ног, не привыкшая к такому объёму физической работы. По обгоревшему лбу тёк пот, я вытерла его рукавом рубашки, которая уже прилипала к телу. Солнце в зените палило нещадно, и находиться под открытым небом стало невыносимым.

Не сразу догадавшись попросить у Хаят платок на голову, завязала его, как это делают бабушки в деревнях, убрав под него косу. Настоящая селянка.

Спряталась под крышей коровника. Нос уже почти привык к запаху, а глаза перестали слезиться. Зато кожа, волосы и одежда будто пропитались этим ароматом. Не вытравить. Одежду придётся сжигать вместе со мной.

Устало сложив руки на черенке лопаты, опустила веки, радуясь лёгкой прохладе в тени. Ладони болели, покрылись волдырями, которые грозили вот-вот лопнуть. А перчатки никто не собирался мне давать.

Подозреваю, что это одно из указаний Якуба. Ему явно доставляло удовольствие издеваться надо мной.

Вздрогнула, услышав шорох. Резко обернулась и встретилась глазами с причиной всех своих бед. Сколько он тут находился, наблюдая?

Чистенький. В белой рубашке-поло и льняных брюках. Лоферы без единой пылинки. Руки в брюки. И стоит, прислонившись плечом к дверному проёму. Хозяин жизни и этого коровника.

Осматривает мой наряд, начиная с потрёпанной обуви и завершая платком. Щёки под солнцем загорели, а на лице ни грана косметики. Я напряглась, переживая, что выгляжу слишком юной. И мне совсем не понравился его взгляд. Потому что я не сумела распознать, какая эмоция под ним кроется.

— Труд сделал из обезьяны человека, может, и из шлюхи сможет, — выдаёт привычное оскорбление, от которого мне хочется огреть его чем-то тяжёлым.

Понимаю, что он-то как раз меня за человека и не считает. Я для него не более чем предмет интерьера. Мужчине в его мире дозволено всё, а женщине — ничего.

— Судя по всему, тебе труд не помог, — замечаю, приподнимая бровь.

Жаль, что мои слова его не задевают. По крайней мере, он не подаёт виду. Хотя я подозреваю, что он не привык, чтобы девушки общались с ним в такой манере. А не исполняли тут же любую прихоть падишаха.

Лениво выпрямляется, обходит меня, изучая со всех сторон. Наслаждаясь открывающимся видом. Ему кажется, он унижает меня. А мне кажется, унижение — это лечь в постель к тому, кто тебя хочет раздавить, как букашку.

Замечаю краем глаза, как люди, работавшие поблизости, интересуются тем, что их хозяин наведался в коровник. Готова биться об заклад — это путешествие из своей гостиной, устланной персидскими коврами, он совершил первый раз в жизни.

Меня несколько смущает получаемое внимание. Народ будто сериал на канале «Россия» наблюдает. Шушукаются, переглядываются. Весело им.

Подходит ко мне вплотную, ударяясь своим ботинком об мою обувь, смотрит с высоты своего роста. А я сжимаю со всей силы черенок, сдерживая себя от того, чтобы не использовать его в качестве оружия.

Мне ещё не доводилось так близко к нему находиться при свете дня. Я вижу лучики морщинок, расползающиеся от уголков глаз. На фоне смуглой кожи цвет радужки кажется ярче. Принимая оттенок незабудки.

Взгляд падает на его губы. Против воли задерживаясь на них. Единственное пришедшее на ум определение — порочные. От их вида у меня во рту всё пересыхает, а дыхание сбивается.

Самое позорное, он заметил мою реакцию. Поймал на месте преступления, вызывая острое чувство стыда. Думала, он сейчас рассмеётся мне в лицо. Унизит в очередной раз.

Но вместо этого опустился чуть ниже, втягивая воздух в паре сантиметров от моей шеи. Заставляя ощутить на коже его прохладное дыхание. Замираю, не понимая, что происходит и почему он так странно себя ведёт.

Обнюхивает, как животное. Морщит свой благородный нос, будто ожидал, что после уборки навоза я буду благоухать розами.

— Сегодня приедут мои товарищи, — заявляет, делая многозначительную паузу, и убирает мне за ухо выбившуюся из косы прядь. Это движение со стороны может показаться почти заботливым. Однако я чую в нём лишь желание маньяка подступиться к жертве. — И от тебя зависит, увидят они твоё лицо или нет.

Смотрю на него большими глазами. Его голос звучит так спокойно и жёстко, что я понимаю — эти люди могут знать Сабурова и мою сестру.

У меня уже привычно всё внутри покрывается инеем от его тона. Он явно задумал что-то недоброе.

— Как это понимать?

Задаю вопрос, а у самой в голове вихрем проносится череда вариантов развития событий. Что, если эти мужчины помогут мне отсюда сбежать? Что, если знают Сабурова и доставят к нему? Но эту мысль догнала другая. Они ведь друзья Якуба. А значит, Сабуров может быть их врагом.

Якуб улыбается. Предвкушает весёлый вечер. Я вижу, как в его зрачках черти разогревают котёл, чтобы кинуть меня в него.

— Если будешь послушной девочкой, мои товарищи не распространят слух о том, что жена Сабурова оказывает мне интимные услуги…

— Я не оказываю тебе никаких услуг! — перебиваю тут же, ощущая ярость и начиная догадываться, для чего он позвал своих шакалов.

Он мечтает испортить репутацию Серафиме. Унизить её, а заодно и Ратмира. Я, конечно, не она. И Ратмир всё поймёт, но от слухов может оказаться чертовски сложно избавиться.

А если кто-то из них и вовсе знает Серафиму не по фотографиям семилетней давности? Поймут, что я не она, и сообщат моему похитителю… Он перестанет меньжеваться в отношении меня и пустит своих людей на поиски Серафимы. Ох, нет.

— Это вопрос времени, Китекет, — заявляет, уверенный во мне больше, чем я в себе.

Смотрю на него недоуменно. В его глазах такое спокойствие, будто он даже не допускает обратного. Ведь я, по его мнению, шлюха, а следовательно, обязательно предпочту блага цивилизации в виде его мягкой кровати уборке навоза.

Я не могу даже вообразить, какая нужда заставит меня залезть в его постель. То, что я испытываю странный трепет рядом с ним, вовсе не значит, что я готова выпрыгнуть из собственных трусов. Хлопковых. В горошек.

Только всё равно почему-то щёки заалели. Окружающая температура накалилась до предела. Хотя в этой местности и так сейчас сорок градусов в тени. Внизу живота разлилась предательская истома. Кусаю щёку изнутри.

— И в чём же должно заключаться послушание?

Боюсь представить, что он уготовил для меня. Сердце тревожно бьётся от неопределённости и страха. Я невольница. Считай, рабыня. Он ведь может делать со мной всё, что захочет. Лишь непонятное желание останавливает Якуба от того, чтобы не взять меня силой. А способен ли он на подобное? Видимо, скоро я смогу узнать ответ на этот вопрос.

— Ничего из того, что ты не умеешь — развлекать мужчин, — смотрит с презрением. Будто я проститутка, которую он подобрал на обочине жизни. Хотя для такого, как он, возможно, любая девушка, оголившая плечо, шлюха.

Оправдываться перед этим животным желания не возникает. Он мне никто. И весь мой ад — временный. Когда-нибудь всё это закончится. А подробности его мнения ни о сестре, ни о себе я знать не желаю.

— Понятно, — тихо выдыхаю и отхожу от него, чтобы продолжить работу.

Я как-нибудь и с этим наказанием справлюсь. Продержаться бы до того дня, как меня найдут.

Раны на ладонях кровоточили и причиняли боль. Прикусила губу, чтобы не застонать, когда обхватила черенок.

— Покажи, — сжав моё запястье, тянет руку к себе. Изучает израненную кожу.

Поднимает на меня пронзительный взгляд. Распознаю в нём лишь недоумение.

— На сегодня ты свободна, — отпускает руку, — прими ванну. Если вечером от тебя будет вонять, пеняй на себя.

Сжимаю зубы так сильно, что боюсь, как бы они не начали крошиться. Не-на-ви-жу. Всей своей душой ненавижу.

Наблюдала, как он удаляется. Мне хотелось бросить лопату прямо тут и бежать из этого места. Или хотя бы в ванную. Но дурацкая совесть не позволила. Очистила инструмент, как показывала Хаят, и вернула, откуда взяла. А когда собралась в дом, на моём пути возникла женщина в чёрных одеждах.

Она буквально столбом выросла передо мной. Много раз за день я ловила на себе её тяжёлый проклинающий взгляд. Но надеялась, что дальше анафем дело не зайдёт.

— Не смотри на моего внука, шлюха, своими глазами, как у мавки, — зашипела так, что мне привиделось, как при произнесении угрозы из её рта появился раздвоенный язык.

Я отшатнулась от этих слов. Сила её ненависти настолько огромная и поглощающая, что мне тут же сделалось нехорошо. Захотелось расплакаться и убежать подальше от неё.

Она говорила чисто, без акцента, как женщина, прожившая большую часть жизни в Центральной России. Образованная, породистая. И очень злая. Тёмно-карие глаза источали злобу, от которой никуда не спрятаться.

— Я не смотрю на него, — тихо пискнула, ощущая себя крошечной мышкой-норушкой. Почему-то противостоять Якубу было куда проще, чем ей.

— Врёшь, шлюха, я заметила, как ты с ним заигрывала, — подходит чуть ближе, так что я вижу её плотную, покрытую морщинами кожу и чёрные соболиные брови, как у Якуба, — попытаешься соблазнить моего внука, мало тебе не покажется. Изничтожу. В прах сотру.

От этих несправедливых слов становится больно. Ведь это он мне угрожает. Он ждёт, что я к нему приду.

Отец воспитывал меня строго, внушая уважение к старшим. А потому я замерла, замешкалась, не зная, как защититься от её гнева. Моя сестра наверняка придумала бы что-то едкое в ответ, унизила, но так, что старуха даже не сразу сообразила бы, что её опустили. А я растерялась. Но женщине неинтересно было меня слушать. Бросив угрозу, она удалилась.

А меня продолжало трясти. От страха и гнева. Оттого, что оказалась здесь не по своей воле и теперь вынуждена терпеть нападки людей, к которым не имею отношения.

Я сменила направление. Не представляла, как сейчас запрусь в четырёх стенах и буду готовиться к вечеру. Как зайду в дом, а Хаят наверняка спросит, почему я так рано.

А как я на него смотрю? Эти слова старой ведьмы засели в голове.

Была уверена, что с ненавистью и отвращением. А что же увидела она?

Зажмурилась, ощущая раздражение от самой себя. Глупая наивная дура. Он как горгона Медуза, на него вообще смотреть опасно.

Пока бродила по огороженной территории, постоянно ощущала, что за мной следят. Неотрывно. Охранники.

Выбраться отсюда будет сложно. Глухие кирпичные стены полностью закрывали вид на свободу. Жилище Ямадаева больше походило на крепость с крепостными крестьянами. Служившими своему вассалу верой и правдой. И поглядывавшими на меня как на личного врага. Я уже приметила, что рабочие заезжали на территорию через пропускной пункт. С досмотром. И выезжали так же.

— Далеко идёшь, красавица? — пугает меня неожиданно подкравшийся охранник.

Тот самый, что вёл себя со мной наиболее грубо.

Я вздрогнула. Витая в своих мыслях, не заметила, как он приблизился. Разглядывал меня колючими карими глазами. И мне совсем не понравился этот взгляд. Отчего-то уверена, что он подошёл ко мне не по воле Якуба.

На вид ему около сорока. Чёрные волосы с проседью, густая борода, скрывавшая половину лица, а оставшаяся половина покрыта загаром.

Но, несмотря на интуицию, кричавшую держаться от него подальше, растянула губы в улыбке. А вдруг он мне поможет. Интересно, какой окажется плата?

— Гуляю, — отвечаю, щурясь от солнца, — нельзя?

— Можно, только осторожно, — вторит мне и тоже улыбается. И снова мне становится не по себе.

Кардинальная смена его отношения пугает. Оглядываюсь по сторонам, будто опасаясь, что он способен напасть на меня в любой момент. Но вокруг, как назло, никого.

И судя по выражению его лица, он догадывается о моих опасениях.

Где-то рядом раздаётся скулёж. Жалобный. Не пойму только, откуда.

— Это шавка, прибившаяся к нашим стенам. Должно быть, сбежала от хозяев, но никто её не искал, — поясняет охранник.

По тому, какие слова он подбирал, я поняла, что животных он не жалует. Такому доверять нельзя.

Обойдя сарай, обнаружила пса, лежавшего в земляной яме. Огромная породистая кавказская овчарка. Она тяжело дышала в тени, высунув язык. От жажды и жары. Могла только предполагать, но судя по всему прочему, волкодав был сильно истощён. Моё сердце тут же сжалось от жалости и сочувствия к этому большому гордому животному.

Рядом, прямо на земле, валялись обглоданная кость и слипшиеся остатки какой-то каши. Должно быть, кто-то из местных пытался подкармливать.

— Можно его покормить?

— Думаю, да, — нехотя отвечает охранник, — но зачем? Кто-нибудь этим займётся.

Кусаю губы. Я тут никто. И вряд ли мне дадут хороший кусок мяса для животного.

Стоило подойти к волкодаву чуть ближе, как он тут же среагировал на приближение. Сначала напрягся, завибрировал, а затем эта вибрация перетекла в рычание, от которого даже у меня сжались все внутренности. Весь мой опыт общения с брошенными животными в приютах перестал иметь значение. С такими большими псами я в одиночку не сталкивалась.

Потеряв всякий интерес к охраннику, я побежала к дому Хаят, надеясь найти там что-то съестное. В холодильнике лежал кусок мяса. Я замялась, понимая, что для семьи Хаят оно может стоить дорого. Ну что ж, когда меня выпустят, я верну ей долг деньгами. Либо Якуб заплатит за невольницу, убирающую навоз.

Мужчина ждал меня неподалёку от входной двери. Оценил мою добычу, но ничего не сказал. Взяв с собой в придачу бутылку свежей воды и тазик, который вполне сойдёт за миску, последовала обратно к собаке.

— Может, не стоит к нему подходить? — с опаской спрашивает мужчина, пока я думаю, как к ней подступиться.

Хотелось отмахнуться от него. Он раздражал своим непрошеным присутствием и трусливостью. Но был всё ещё мне нужен. Поэтому я держала себя в руках.

Осторожно приблизилась к собаке. Она не проявляла активности, что меня смущало. Но предложенное лакомство съела жадно, как и не менее жадно вылакала воду. Поняла, что не вернусь в дом, пока не найду причину её состояния.

Рамзан, так представился конвоир, в итоге махнул на меня рукой. Ему надоело стоять над моей душой, пока я общалась с собакой. Потихоньку животное разрешило подойти. Погладила его по густой длинной шерсти и обнаружила металлический ошейник, утопающей под густой шерстью. Толстый, тяжёлый. Её держали на цепи.

Сама осклабилась. Видимо, собака сбежала от нелюдей, которые грубо к ней относились. Или они просто её выбросили, когда животное захворало или стало обременительным.

Убежала обратно в дом Хаят. Вместо того чтобы самой принять ванну, промыла рану собаки, которая рычала, грозясь меня покусать. Дрожащими руками сняла с неё металлический ошейник, опасаясь, что волкодав, почувствовав боль, вцепиться в меня. Но он будто понял, что я помогаю. Успокоился. А я шептала слова успокоения, дрожа от страха.

Уже стемнело, когда я закончила и поплелась в дом. С ужасом представляя, что ради Ямадаева придётся отмокать в ванне. Теперь я пахла не только навозом, но и псиной. Никакой Шанель номер пять не сравнится с этой гаммой ароматов.

— Где же ты была, девчонка? Я уже с ног сбилась в поисках, — подскакивает Хаят со стула, стоило мне войти в дом.

Устало припала к дверям, объясняя, чем занималась и где была.

— Господин Ямадаев сказал, что ты должна быть готова к девяти.

Вымывала запах из кожи и волос целый час. Ладони болели, а единственное, чего мне хотелось, это лечь в кровать и уснуть. Но кто же мне позволит. Нужно развлекать падишаха.

Я задержалась. Сушка волос заняла много времени, а я уже никак не могла понять, источаю ли я дивный деревенский аромат или нет.

Выбежала к дверям и столкнулась нос к носу с Якубом, ждавшим поблизости. Он осмотрел меня с головы до ног. Ожидала, что вновь примется обнюхивать. Но нет.

— Ты опоздала, — недовольно констатирует.

— Готовилась развлекать твоих друзей, разве не заметно? — язвлю.

На мне джинсы дочери Хаят и майка. Ещё чуть влажные длинные волосы распущены, доставая до поясницы. Но Якуба, судя по взгляду, не впечатлил мой вид. Нос и лоб загорели за день, и я походила больше на румяный пирожок, чем на соблазнительную нимфу.

Как же он меня раздражал. Сам одет с иголочки. Чёрная рубашка, чёрные брюки. Начищенные ботинки. Убранные назад волосы и привычная борода. Ощущаю исходящий от него запах дорогого парфюма. Чёрная вишня, кожа и ваниль. Потрясающий аромат, от которого во рту скопилась слюна. Так и хотелось провести языком по его шее. Чёрт.

Он повёл меня в дом через чёрный ход, но, проходя по длинному коридору, я успела заметить припаркованные у дома дорогие тачки. Масштаб вечеринки куда грандиознее, чем я себе представляла. Якуб, похоже, здесь не скучает. А гости всё подъезжали. Кто же его друзья?

Ещё на подходе до меня донеслись женские голоса и весёлый смех. А когда Якуб отворил передо мной дверь, мне открылась картина, смахивающая на раздевалку в «Мулен Руж». Ямадаев подталкивает меня внутрь, а я упираюсь.

Оборачиваюсь к нему, гляжу в лицо, ожидая хотя бы какого-то объяснения. Если он решил, что художественная гимнастка может танцевать для него канкан, то, очевидно, он ошибается.

— Что это значит? — заглядываю ему в глаза. Девицы за нашими спинами притихли, наблюдая эту картину.

— Выйдешь, станцуешь стриптиз, а затем подойдёшь ко мне, — объясняет мне так, будто у меня одна лишняя хромосома.

Я оглядываюсь на танцовщиц, на них так мало одежды, что для стриптиза снять с себя останется лишь трусики и лифчик. Боже, какой позор.

Без дальнейших объяснений он оставил меня в комнате с девушками, яркими, как ёлочный дождь, и удалился.

Интересно, как его бабушка смотрит на то, что её внучек приглашает стриптизёрш? Славянок.

В голове тут же возникает мысль написать записку Ратмиру. Только как?

Девочки сначала рассматривали меня — новенькую, там, где стояли. А затем стали подходить поближе, улыбаясь, как дружелюбные пираньи, засыпая вопросами.

Давно ли я знаю Ямадаева? Что танцую? Где ещё работала?

— Хозяин этого дворца сказал, чтобы я тебе помогла с выбором наряда, — пробиваясь сквозь толпу девчонок, обращается ко мне симпатичная брюнетка возраста Якуба. — Как тебя зовут?

— Китекет, — отвечаю на автомате, а сама думаю, как уговорить её передать записку моей семье. Уши от волнения горят, как шапка на воре.

— Понятно, ты новая любимая игрушка Якуба, — осматривает меня с головы до ног. Очень внимательно. Ухмыляется. Взгляд у неё недобрый, холодный.

— Новая? — уточняю. — И сколько у него их?

— Садись, — указывает на стул, я усаживаюсь, и она принимается наносить косметику на моё лицо. Зеркало за моей спиной, поэтому мне даже не видно, что она делает. — А ты думала, что единственная?

Единственная невольница — по крайней мере, надеюсь на это. Любопытство оказывается сильнее гордости, развязывая мне язык.

— И какие они, его бывшие?

— О, крошка, он любит опытных девочек, — мечтательно улыбается.

Догадываюсь, что между ними что-то было. Иначе отчего её взгляд подёрнулся дымкой. Только, вероятно, давно. Но считает ли она меня своей конкуренткой, согласится ли помочь мне?

Страшно, но я понимаю, что после выхода к гостям второго шанса может и не быть.

— Можно тебя кое о чем попросить?

Девушка приподнимает вопросительно бровь, продолжая колдовать надо мной.

— Якуб не разрешает мне общаться с другими мужчинами, а мне нужно передать весточку моему брату, — строю из себя наивную дурочку и хлопаю ресницами.

Наслышана я о собственнических порывах кавказских мужчин.

— У нас забрали сотовые телефоны, здесь нельзя вести съёмку, — сообщает девушка, и я испытываю острейшее разочарование, которое с трудом удаётся скрыть.

— Понятно. А если я напишу тебе записку, отправишь эсэмэску?

— Ну, можно попробовать, — нехотя соглашается.

Я нахожу на столике ручку и листочек, судорожно размышляя, что на нём нацарапать.

В дверь начинают стучать, торопя на выход, а девушка раздражённо следит за моими движениями. На листочке с номером Сабурова пишу всего три слова: «Найди меня. Пирожок».

Звучит пошло, но назваться собственным именем я опасаюсь. А так он точно догадается, о ком речь. Передаю сложенную записку девушке, и она запихивает её в свою косметичку, а мне остаётся только молиться, чтобы сообщение дошло до адресата.

— Якуб сказал, что ты должна быть неузнаваема, — произносит девушка, а я ожидаю, что мне выдадут маску или что-то вроде того.

Но вместо этого она прячет мои волосы под сетку, и я догадываюсь, что на мне будет парик. Чёрное каре с чёлкой. Прямо Ума Турман в «Криминальном чтиве». Когда оборачиваюсь к зеркалу, на меня смотрит ярко накрашенная незнакомка. Пухлые алые губы, глаза с огромными стрелками. Я не то что на Серафиму не похожа. Я на себя не похожа.

Закончив с макияжем, девушка подходит к стеллажу с пёстрой одеждой. Перебирает яркие шмотки, останавливаясь на блестящем алом платье.

— Тут мало кому оно впору, а тебе будет в самый раз, — передаёт мне переливающееся на свету короткое платье, чулки в сеточку и нижнее белье под платье. Трусики — только название. Три лямки, одна из которых должна утонуть между ягодиц. — Тут сбоку заклёпки, его можно сорвать одним движением.

— Я совсем не умею танцевать стриптиз, — растерянно произношу, беря в руки вещи.

Русские народные танцы, которые я танцевала в одиннадцать лет, затем отдав предпочтение латиноамериканским, мало походили на стриптиз. Но мне вовсе не хотелось посрамить честь сестры. Могу, конечно, повести хоровод. Но вряд ли кто-то из местных оценит. Впрочем, если я буду снимать в процессе платье…

— Одевайся, времени мало. Повиляешь бёдрами, им с хватит лихвой. Главное — тряпки сними, — буднично объясняет и вкладывает мне в руки бокал с шампанским, — твой выход после нас. Выпей, расслабься.

Понятно. Похоже, я закрываю это шоу. Радуюсь только тому, что распознать меня под тонной грима будет почти невозможно. А значит, острый стыд будет не таким болезненным.

Девушка, красившая меня перед уходом, поручила выбрать туфли. Мало что подходило под платье. Перебрав все варианты, которые они с собой привезли, выяснила, что впору пришлись лишь пошлые лаковые шпильки. Красная подошва. Подделка под лабутены.

Танцовщицы уже выбежали на импровизированную сцену, и я последовала за ними. Они встали в ряд за каким-то мужчиной с микрофоном. Мне показалось, что в этой суматохе я могу совершить побег, но стоило оглянуться, как я встречалась взглядом с охранником.

Похоже, Якуб частенько устраивал подобные представления для друзей. Села на пол, спрятавшись за плотной шторой. Выглянув за неё, обнаружила множество гостей, вольготно развалившихся на диванах. Куривших кальян и пивших алкогольные напитки. Все мужчины. Очевидно, «ярые» мусульмане.

Смутная догадка пришла в голову. Не окажется ли, что после выступления танцовщицы побегут развлекать друзей Якуба? А я, по всей видимости, уготована для хозяина вечера…

При смене мелодии каждая последующая девушка будто оживала. А танцевавшая до неё уходила в тень и принимала замысловатую позу. К собственному удивлению, мне понравилось шоу. Наблюдала за ними с открытым ртом. За тем, как раскрепощённо они двигались. Уверенно и эротично.

Слишком поздно до меня дошло, что я даже не знаю, под какую музыку мне придётся танцевать.

Их выступление завершилось, но девушки не уходили со сцены. Я поняла, что настал мой черёд. Допила шампанское залпом.

Чего хотел добиться Якуб? Высмеять меня после танца профессиональных танцовщиц? Злость завибрировала во мне. А ещё гордость. Отец всегда требовал от меня идеальных поступков. Верных решений. И я стремилась быть лучшей, чтобы угодить ему. Заслужить любовь.

Это желание стало привычным, став частью упрямого характера. И мне не хотелось услышать смех, когда моё выступление завершится. Но больше всего я желала утереть нос Якубу. Стереть с его лица это самодовольное выражение.

Не знаю, вероятно, на мои действия повлияло шампанское, которое я редко пила. А после активного дня на солнце меня и вовсе развезло. Но назло его «милой» бабушке мне в голову пришла мысль соблазнить своего похитителя. Такого он вряд ли ожидает. Не знаю, поможет ли мне девушка с запиской, но рассчитывать только на неё я не могу.

Из реквизита я захватила трость. Заиграла динамичная музыка и повела меня за собой. Походкой от бедра я вышла на сцену, твёрдо ступая на высоких каблуках. Ударила тростью по паркету и расставила ноги по обе стороны от неё.

Нашла глазами хозяина мероприятия. Он сидел напряжённый, рядом что-то вещал его друг, но, кажется, Якубу было не особо интересно. Он смотрел на сцену.

Почему-то мысль о том, что его внимание направлено именно на меня и только я притягиваю его взор, доставила мне странное удовольствие. Ведь тут полно других красивых девушек. Это ощущение разорвалось на языке сладкой разъедающей кислотой, прямо как пузырьки выпитого шампанского.

Захотелось, чтобы он пожалел о каждом брошенном мне в лицо оскорблении, о каждой грубости в мой адрес, о том, что выставил меня как не дешёвую проститутку на публику. Поглумиться. Обсудить мои прелести с приятелями.

Медленно опустилась так, что платье задралось, оголив ноги до самых ягодиц. Увела колени вбок. Замерла на долю секунды.

Будь я развязнее и смелее, могла бы развести коленки в стороны, открыв вид на мизерные трусики, не предназначенные для того, чтобы скрыть то, что под ними. Скорее наоборот. Но я ещё не была готова делиться с окружающими своим внутренним миром. Опустила по очереди колени к полу, сделав ими полукруг, и поднялась, выгибаясь в пояснице. Томно. И очень надеясь, что не менее эротично, чем девушки, танцевавшие до меня.

Уже не смотрела на Ямадаева. Мелодия затягивала в свою паутину. Дурманила. Я плыла вместе с ней, ощущая на себе взгляды многих мужчин. Странно, но это тоже доставило мне удовольствие. Быть желанной, но недоступной.

Якуб сам загнал себя в ловушку. Я к нему не приду ни за что в жизни. Но ведь он, уверенный в обратном, пока не тронет меня. До того момента, когда поймёт свою ошибку.

Отбросив трость, я придумывала на ходу танец, воображая себя участницей шоугёлз, танцующей на сцене одно из казино Лас-Вегаса. И вдруг поняла, что мне стал интересен этот опыт. Либо алкоголь заставлял так думать.

Когда ещё я смогу представить себя совершенно другим человеком? Таким, как моя сестра. Горячей, как костёр в ночь на Ивана Купала. И в то же время понимая, что это именно я. Сейчас, в данный момент я горю, пусть даже потом, когда схлынет адреналин, испытаю стыд и неловкость.

Музыка вибрировала где-то внутри, в самом сердце, посылая импульсы по телу, заставляя его двигаться. И я отдавала ту энергию, которая копилась во мне всё это время, голодной публике, следившей за каждым моим движением.

Опасалась, что мышцы закостенеют из-за отсутствия практики. Но из-за высокой влажности они стали мягкими, эластичными. А движения — плавными, пластичными.

Я не собиралась раздеваться. Заигрывала с платьем, проводила ладонями от груди к бёдрам, приподнимая край чуть выше, но не более того. Даже вообразить не могла, что сниму его. Это ужасно. Зрители и так считают меня доступным куском мяса.

Неожиданно музыка замолкла. Опустившаяся на зал тишина отрезвила. Я сбилась с ритма, переступая с ноги на ногу, растерянно ища глазами хозяина сего банкета.

Он сидел, развалившись на диване. Но за время моего выступления что-то в нём кардинально изменилось. Якуб больше не выглядел расслабленным и довольным жизнью. Ему не пришёлся по вкусу мой танец?

Подозвал к себе. Мне не понравился этот жест. Вздёрнула упрямо подбородок, но тут же за спиной выросли охранники, толкнули в спину и повели к его столику.

— У меня строптивая рабыня, — произносит, обращаясь не ко мне, но сканируя моё тело требовательным взглядом.

Ощущение, что за короткое время нашего знакомства он забыл, что принимает меня за сестру. А только что резко вспомнил и указал мне на моё место.

Сейчас для них всех я игрушка. Поиграл — передай следующему. Сердце от страха сжалось. Возможно, я неправильно поняла его слова в день знакомства? Какая вероятность того, что он просто хочет отдать меня своему другу, а это была демонстрация товара? Может эти самые друзья и есть его люди, а не, как я считала, подчинённые.

Облизываю пересохшие губы, напрягшись всем телом, ощущая холодок, пробежавший по позвоночнику.

— Хороша, — протягивая гласные, произносит мужчина рядом с ним.

Старше Якуба на десяток лет, либо жизнь его не пощадила, состарив раньше времени. Ростом, полагаю, ниже меня, с животом, который из последних сил удерживают пуговицы рубашки.

Его взгляд жадный. Разглядывает меня открыто, как товар. Он не скрывает, что я завела его танцем. А у меня щёки вдруг запылали от осознания своего воздействия на незнакомца. Только не от радости, а от ужаса.

Перевожу взгляд на Якуба. Его глаза говорят мне, что, если я моргну против его воли, он убьёт меня. На месте.

Хлопает ладонью себе по бедру. Будто я собака, которая тут же должна подскочить к ноге хозяина. Подавляю внутренний протест и опускаюсь к нему на колени. Он обнимает меня за талию, притягивая ближе. Дыхание замирает в груди, когда наши носы почти сталкиваются.

Пялимся друг на друга. Внизу живота разворачивается ураган. Сладко тянет.

Не могу разобрать, это моё сердце после танца не вернулось в привычный ритм или на меня так действует он. Ощущаю пульсацию в ушах и висках. Она заглушает все прочие звуки.

Только когда его товарищ настойчиво покашлял, я опустила взгляд, смутившись. Радуясь тому, что моих пылающих щёк в полумраке зала не видно.

Так и сидела с широко распахнутыми глазами. Боясь признаться себе в одолевающих меня чувствах. Жаркая волна накрыла с головой, унося на дно. Облизала губы и бросила взгляд на столик. Мне нужно было что-то выпить.

Короткое платье сильно задралось, открывая вид на мои ноги, затянутые в сетку чулок. И вдобавок этот незнакомец раздевал меня взглядом, так что мне захотелось укрыться. Спрятаться. Что не ускользнуло от внимания Якуба.

— Дашь ей попользоваться? — спрашивает товарищ Якуба с сильным акцентом.

Его голос больше похож на лай собаки. Неприятный, царапающий слух. Я вздрогнула, осознав смысл вопроса.

Он продолжает смотреть на меня плотоядно. А я пытаюсь разгадать реакцию Якуба. Его челюсть плотно сжата. В полумраке мне видны напряжённые желваки. Очень медленно он переводит взгляд с моих острых коленей на своего собеседника.

Отвечает не на русском. Голос спокойный, ровный. Но на мгновение глаза его собеседника расширяются. Он бледнеет, принимается кашлять и тут же тянется к своему стакану.

А я дико сожалею, что не выучила язык на котором изъясняется муж моей сестры. Всё бы отдала, только бы узнать, что Якуб сейчас произнёс.

Придя в себя, мужчина поднял руки вверх, будто сдаваясь.

— Брат, да я пошутил, — улыбается заискивающе и тут же продолжает: — Ладная девочка. Но мы же оба знаем, что ты быстро потеряешь интерес. Как развлечёшься, сколько попросишь за неё? Куплю. Называй цену. Не хочу упустить.

Полагаю, Ямадаев не честь мою отстаивал. А свою собственность. Раз уж я его временная рабыня Изаура. Но он, в отличие от товарища, не планировал вводить пленницу в курс их диалога.

Вернул взгляд на меня, будто прицениваясь, какую сумму он может назвать. Какой ценник повесит. Взгляд замер на лишнюю секунду на губах, отчего пульс тут же ускорился. И в его глазах в этот момент я увидела столько эмоций, сколько не замечала за всё время нашего знакомства. Но лишь на короткое мгновение, спустя которое они вновь приняли пресыщенное, насмешливое выражение. Продолжил путь ниже, к глубокому вырезу декольте.

Признаться, грудь у меня невыдающаяся. Но, судя по тяжёлому взгляду Якуба, его всё устраивает.

Но больше всего его интересовали именно мои ноги. Я боялась пошевелиться, потому что одно неловкое движение, и любой желающий сможет изучить трусики. Если пропустил что-то во время танца. Поэтому сидела, сжимая коленки, которые так и норовили разъехаться в разные стороны.

— Не ёрзай, — процедил сквозь зубы у самого уха, обдав его горячим дыханием, задевая губами кожу. От этого невинного касания меня будто пробивает разрядом электрического тока. Покалывающие мурашки расползаются по телу. Замираю на его бёдрах.

Припечатал для верности мои ноги своей широкой ладонью. Пальцы оказались между бёдер, вызвав у меня временную остановку сердца.

Отчасти я догадывалась и надеялась, что он просто играет на моих нервах. Издевается. Ощущала это, замечая ухмылку, скользившую на его губах. Как же мне хотелось стереть её. Увидеть его боль. Его страх.

А с другой стороны, дико боялась, что сейчас он исполнит угрозу. Ведь у него нет никаких оснований щадить меня, пока он ошибочно полагает, что я женщина, по вине которой убили его брата и сестру. Он и не скрывал, что испытывает неприязнь ко мне, доходящую до отвращения.

Мои пальцы нервно сжимаются на его плече. Ощущаю жар в теле. И не могу распознать, это из-за нашей близости или из-за страха, пробирающего до костей.

Боюсь представить, что случится, если Якуб действительно меня ему продаст. Его так называемый друг вовсе не смахивает на джентльмена. И выглядит так, будто приобретение женщин для него привычное занятие. Всё равно что корову на ярмарке купить.

— И сколько, по-твоему, я стою? — так же, как и он секунду назад, шепчу.

Очень медленно он поворачивает голову. Смотрит мне в глаза с прищуром.

— Я забрал её у мужа. Если он не захочет принять после меня жёнушку, подумаю, может, отдам тебе, — произносит, следя за моей реакцией. Отвечая не мне, а мужчине.

От злости в ушах шумит всё больше. Вокруг народ развлекается и веселится. Я слышу заливистый девичий смех, мужские голоса. У них нормальная жизнь, а у меня — подневольная. Ладонь чешется, хочется влепить ему пощёчину и гордо уйти. Только меня никто не отпустит.

— Можешь на это не рассчитывать, — цежу сквозь зубы, — он никогда не оставит меня с тобой.

Почему-то мой ответ вызывает в нём ярость.

До боли сжимает мой подбородок, приближает моё лицо к себе, будто поцеловать хочет, но взгляд, полный ненависти, говорит о том, что у него иная цель.

— Что-то он пока не спешит за тобой, — его губы вновь растягиваются в зверином оскале. Демонстрирует белизну зубов, которыми хочет вцепиться мне в глотку. Пальцы спускаются ниже, к шее, слегка надавливая. Мне совершенно непонятны его действия, знакомые парни себе подобного никогда не позволяли в отношении меня. Но, к собственному удивлению, возбуждение становится острее. И, как бы ни неприятно мне было это признавать, я опасалась испачкать его брюки своими соками. — Может, и сама не захочешь возвращаться.

Как бы поступила Серафима? Близость мужчины и его воздействие на меня притупляют разум, физические потребности вытесняют здравые мысли. Я хотела поиграть с ним в игру. Соблазнить его. Но ведь моя сестра наверняка вела бы себя с ним иначе. Скорее, выколола бы глаза вилкой при первой возможности.

А стала бы она выполнять его приказы и танцевать? Нет. Вряд ли. Ведь я танцевала, чтобы он обратил на меня внимание. Доказать, что он не в силах меня унизить, как бы ни пытался. А ей подобное ни к чему.

— Мечтай, — произношу тихо. Слыша в своём голосе нерешительность.

Чем больше он говорит, тем сильнее меня пугает правда, которую я нахожу в его словах. Он, будто змей-искуситель, предлагает мне яблоко, взамен на которое он заберёт мою жизнь.

Ужасно хочется пить, а просить — нет. Остолоп не догадался, что после танца меня будет мучать жажда. Или мои подобные потребности его несильно заботили. Поэтому я молча протягиваю руку к напитку, стоящему на столе. С виду похожему на лимонад со льдом. Выпиваю почти залпом, испытывая облегчение и лишь позднее ощущая на языке горечь лайма, смешанную со вкусом алкоголя.

Он смеряет меня взглядом, приподнимая бровь, и подзывает одну из девочек, которая обслуживала столы. Никого из местных работников я тут не вижу. Весь персонал приглашённый. Она тут же к нам подскакивает, а он отдаёт указание повторить напиток.

Сам он не пьёт. Споить меня решил?

На сцену выходит новая танцовщица. Судя по её костюму, нам сейчас покажут восточные танцы. Якуб явно не даёт своим друзьям заскучать.

— Не ожидал от тебя, что ты покусишься на чью-то жену, — обращается к нему товарищ.

Наблюдает за нами цепким взглядом. Будто подмечая что-то. Ловлю себя на мысли, что его внешность может соответствовать содержанию.

— Она не просто чья-то жена. Она жена моего врага, — отвечает Ямадаев. Смотрю на него круглыми глазами. Что я сделала не так?

Сжимаю пальцы со всей силы на его плече.

Собеседник принимается заливисто смеяться, будто Якуб сказал что-то смешное. А я просто перевожу взгляд с одного на другого, ничего не соображая.

— У тебя столько врагов, Ямадаев, что из их жён можно гарем собрать. Эта киска чья будет?

Внутренности стягиваются в узел от отвращения и подступившей тошноты от того определения, которое он мне дал. Напряжённое сердце продолжает нервно трепыхаться в груди.

Становится жарко, лоб покрывается испариной.

— Не важно, — отвечает, явно давая понять, что тема закрыта.

Прикрываю веки, почти физически испытывая облегчение. Медленно выдыхаю воздух сквозь губы.

Руки трясутся от пережитого волнения, когда я вновь тянусь к напитку. На этот раз осознанно желая ощутить воздействие алкоголя на себе. Знаю, что мне опасно пить, но если я не расслаблюсь, то сойду с ума. Сестра давно заметила, что, выпив я теряю контроль. Чтобы опьянеть мне всегда хватало всего одно бокала шампанского, поэтому Серафима всегда следила чтобы я не перебрала со спиртным.

Мужчины почти забыли про меня, обсуждали что-то на своём языке, пока я рассматривала зал. Пыталась понять, есть ли тут знакомые лица. Может, кто-то из друзей Сабуровых, которых я могла заметить на мероприятиях, куда брала сестра.

Но нет. Когда встречалась с кем-то из мужчин глазами, тут же делалось не по себе. Они пялились на меня как голодные животные, заставляя ощущать себя голой. Обсуждали. Становились в очередь? Постоянный страх того, что Якуб исполнит угрозу, не давал дышать полной грудью.

Взгляд одного их них я чувствовала почти физически. Он пробирался не только под одежду, но и под толстый слой макияжа. Я смотрела на него, и его лицо казалось мне смутно знакомым. Но не уверена, что это не галлюцинация возбуждённого алкоголем разума.

— Что с тобой? — будто откуда-то издалека доносится голос Якуба. Поворачиваю к нему голову и понимаю, что сильно перебрала. Мир расплывается, а я испытываю странное веселье.

Сколько я выпила алкоголя?

Понимаю, что он уже успел проследить направление моего взгляда. И когда увидела выражение лица Якуба, засомневалась в том, что сюда он пригласил сюда своих друзей.

— Ничего, — отвечаю, стараясь не смотреть больше на мужчину. А вдруг он узнал меня или принял за Серафиму? Вдруг догадается поговорить с Сабуровым? Ох… даже надеяться на подобное было страшно.

Если Якуб рассчитывал на то, что муж моей сестры вовсю занят её поисками, то зря. Уж я-то знала, что моей пропажи так скоро могут и не обнаружить. Только когда сестра поймёт, что я слишком долго не выхожу на связь. В том, что Владик решил, что я его кинула с поездкой в Грецию, я уже почти не сомневалась.

Якуб смотрит, недобро прищурившись. Не верит мне.

Встаёт вместе со мной с диванчика. Возникает ощущение, что пол сделался вдруг мягким, так и чувствую, как туфли проваливаются, будто в вате утопая. Якуб придерживая меня, притягивает к боку.

— Это тебя так от пары бокалов развезло? — удивлённо взирает на меня с высоты своего роста.

Цепляюсь за его пояс, прижимаясь. Пытаясь устоять.

— Да, — отвечаю, чувствуя, что язык стал непослушным. — Куда ты меня ведёшь?

Растерянно замечаю, что он не выводит меня из дома в сторону жилища Хаят. Нет. Мы поднимаемся куда-то по лестнице. В его доме.

— В спальню, — отвечает коротко и скупо, не глядя на меня.

Кажется, меня ожидает сердечный приступ раньше, чем мне исполнится девятнадцать.

Мой мозг ещё несколько пролётов лихорадочно соображал, что может произойти в спальне. И я сильно сомневалась, чтобы Якуб вёл пленницу в гостевую комнату. А ещё подозреваю, что в кармане у него не банан затерялся.

Неловко пробую отстраниться, но он возвращает мою руку обратно. И его объятия превращаются в стальную хватку из которой не выбраться.

Я помню этот коридор и эту дверь. Его спальня. Ощущаю подступающую панику. Как теперь выбраться из этой западни?

Дёргает за ручку, заводит меня внутрь комнаты и прижимает своим телом к стене. Мне кажется, я ощущаю исходящий от его тела жар возбуждения. Сейчас он мало похож на здравомыслящего человека.

Есть в нём нечто звериное. Опасное. То, как он смотрит на меня. Будто я его цель, которую он должен достичь. Небольшое препятствие на пути к мести. Тело, которым можно воспользоваться и забыть.

Но самое паршивое, что этому самому телу всё равно. Оно остро реагирует на каждое его прикосновение. Задерживаю дыхание, когда его губы касаются моей щеки. Скользят вниз к шее. Он втягивает в себя запах моей кожи, и я понимаю, что теряю контроль. Хочу его, как никогда ничего не хотела.

Всё равно что получить на тарелке желанный десерт во время строгого поста. Желать его почти грешно. Больно. Стыдно.

— Не надо, — упираюсь ладонями ему в грудь в нелепой попытке отодвинуть от себя. Хотя сама задыхаюсь от желания. Оно жалит кожу, делая её сверхчувствительной. Становится вдруг жарко, несмотря на то, что в комнате прохладно. Хочется избавиться от раздражающей одежды.

Он не слышит меня. Или его просто не волнует мой протест. Вместо ответа раздаётся треск расходящихся на платье заклёпок. Ткань падает на пол, и я с ужасом осознаю, что впервые в жизни стою в одном нижнем белье перед мужчиной. В вульгарном и дешёвом.

Почти сдаюсь его атаке. Его рукам, что исследуют моё тело.

В голове копошатся предательские мысли. Что будет, если я ему отдамся? Он посчитает, что сломил сопротивление моей сестры. Но ведь это не так, и когда-нибудь он узнает правду. Скоро.

А ещё мне хочется нежности и поцелуев. Почему он не целует мои губы? Ведёт себя как голодный зверь, набросившийся на добычу. Лёгкую добычу. Слабую.

Рассматривает мою грудь, спрятанную в бюстгальтер в красных пайетках. Его было бы видно всем в зале, сними я платье. Соски ноют, трутся о ткань, доставляя почти физическую боль.

Поддевает указательным пальцем одну из лямок. Спускает с плеча, глядя мне в глаза. Ловким движением расстёгивает, и он падает вниз. К платью. Я замираю, когда он принимается изучать мою грудь. Накрывает её ладонью, заставляя задохнуться от нахлынувших чувств. До полуобморока. Коленки слабеют, я царапаю ногтями его рубашку, боясь не устоять. На ногах и перед ним.

Сжимает пальцами сосок, доставляя боль и причиняя удовольствие. Глаза закатываются от странного, порочного наслаждения, когда его губы втягивают сосок. Откидываю голову, упираясь макушкой в дверь. Пьяная. Тело непослушное, разморённое.

Якубу откуда-то хорошо известно, как меня касаться, чтобы сделать ещё безвольнее. Опускает тонкие ниточки трусиков под ягодицы. Сжимает зад ладонями, подтягивая к своему паху, чтобы я оценила размер его возможностей. И его «возможности» вызывают нелепый щенячий восторг в груди.

Отрезвление приходит мгновенно и болезненно, врезаясь в голову барабанным стуком по двери. Таким сильным, что, кажется, петли вот-вот вылетят.

Я вздрагиваю, будто избавившись от морока. Смотрю на Якуба.

В его зрачках пустота. Та самая, которую я заметила в день знакомства. Иногда думала, он человек. С чувствами, эмоциями. А не только с физическими потребностями. А сейчас я видела перед собой бездушное существо. И я для него не человек, а расходный материал. Способ пробраться в грудную клетку к своему врагу и оставить в ней заточенный клинок.

Мне становится тошно от собственной слабости, от неопытности.

Он не желает меня, а хочет просто поиметь. Осознание этого вызывает глупые слёзы, кусаю нижнюю губу и опускаю взгляд, чтобы он не прочитал в нём обиду.

Отрывается от моего тела, упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Дышит резко, сверля на меня тяжёлым взглядом, и обращается к тому, кто за стеной. Я не сразу услышала, но теперь поняла, что его звали. И интонации у того, кто за дверью, напряжённые. Я бы даже сказала, испуганные.

В этом диалоге голос Якуба изменился, став раздражённым. Злым. Его оторвали от десерта, который он для себя приготовил. Разогрев до нужной кондиции.

Догадываюсь, что теперь ему нужно как можно скорее вернуться в форму и разобраться с возникшей проблемой.

— Отсоси мне, — доносится до меня его хриплый приказ, окончательно разрушающий мою наивность. Кладёт ладонь на моё плечо, подсказывая направление.

Ему нужна разрядка. Быстрая, чтобы мгновенно отпустило. Почему бы не использовать для этого мой рот.

Рука летит к его щеке стремительно. Он даже не сразу сообразил, что произошло. Жаль, что от соприкосновения с его небритой щекой мне явно больнее.

— Сам себе отсасывай, — шиплю, толкая Якуба в грудь, пробуя вырваться из заточения его рук. Бесполезно.

Смотрит удивлённо, пресекая мои трепыхания. Будто то, что он попросил меня сейчас сделать, — в порядке вещей. Убери навоз, покорми курочек, сделай хозяину минет.

От злости тело начинает колотить.

— Глупая Китекет, ты забыла, что я могу свернуть тебе шею прямо сейчас? — наклоняется к моему лицу, вглядываясь в глаза. Обхватывает жёсткими пальцами подбородок, приподнимая выше.

— Так сверни. Уж лучше сдохнуть!

Его рука опускается к моим трусикам, всё ещё нелепо опущенным на бёдра. Пальцы касаются промежности. Там до сих пор горячо и влажно. Скользко. Смотрю на него круглыми глазами, когда он подносит эти же пальцы к носу. Втягивает запах, вызывая у меня глубокий шок и причиняя почти детскую травму.

— Удивительно, а пару минут назад ты была готова сама меня оседлать, — ухмыляется и вытирает пальцы о парик.

Стыд такой горячий, красный, что почти достигает температуры кипения. Ещё чуть-чуть, и я взорвусь.

Он не даёт мне вырваться, и мне никуда не спрятаться, не уткнуться лицом, только бы он не видел его выражения. Сейчас алкоголь уже не помощник.

— Может, я представляла кого-то другого на твоём месте! — выдаю без лишних размышлений, и только после сорвавшихся с губ слов понимаю, о ком он наверняка подумал.

Его глаза тут же из насмешливых, самодовольных становятся стеклянными.

Смеряет меня взглядом, от которого тут же становится холодно. Ёжусь, прикрывая грудь. Он полностью одет, собран, разве что на рукавах немного помята рубашка, и стоять перед ним почти обнажённой, за исключением символических трусиков, то ещё испытание.

— Что-то твой муженёк не спешит тебя забрать. Может, и не нужна ты ему больше? Зная его, он, наверное, уже нашёл тебе замену.

Моему мозгу понадобилась секунда, чтобы наложить слова Якуба на отношения сестры. Если бы пропала она и Рат знал, у ворот этого особняка уже стояла бы целая армия. Увы, я настолько сильно никому не дорога.

— Может, и не нужна. Может, и нашёл, — склоняю голову набок, лукаво его рассматривая, — тогда, выходит, зря ты меня похитил. Может, отпустишь?

Снова щурит свои синие глаза. Недобро. Дразню льва, но удержаться от колкости не в состоянии. Что-то внутри будто подстёгивает меня бросаться в бой с ним.

— Не переживай. Я найду тебе применение, — снова его фразы построены так, будто я неживое существо. Мебель. Вещь.

Мне хочется вновь заехать ему по нахальной физиономии, стереть высокомерное выражение с его лица. Мужчины, считающего себя царём зверей. Человека, заставляющего почувствовать себя цирковой обезьянкой.

— Ненавижу тебя, — огрызаюсь сквозь стиснутые зубы, веря в правдивость собственных слов на сто процентов. Без какой-либо погрешности.

Ухмыляется.

— Взаимно, — отстраняется от меня, поправляя одежду.

Приходится приложить титанические усилия, чтобы не посмотреть на его ширинку. Наблюдаю за тем, как он скрывается в ванной комнате, и позволяю своему воображению пуститься в пляс. Догадываюсь, что он там делает. Рука ему в помощь.

После того как возбуждение схлынуло, ощущаю образовавшуюся в груди пустоту. Если бы у нас был секс, она увеличилась бы до размеров чёрной дыры. Надо держать свои чувства в узде. Но они пробиваются, как сорняки через асфальт.

Скоро моё захватывающее «приключение» закончится, и он больше никогда ко мне не приблизится.

Опускаюсь на корточки, собирая свой нелепый наряд. Стыд жалит щёки. Спиртное уже испарилось из организма. Едва натянула платье, как дверь ванной распахнулась. Недолго он…

Вернулся собранный. Задумчивый.

Бросает в мою сторону перед уходом последний взгляд, будто и забыл о моём присутствии.

— Жди меня здесь. Ослушаешься — накажу.

Как, интересно, накажет? Попытается изнасиловать или напоит и воспользуется моим состоянием?

Чёрта с два я буду дожидаться льва в его логове.

Но всё же, перед тем как выйти, решаюсь осмотреть его комнату внимательнее. Вдруг тут где-то есть запасной сотовый. Как жаль, что стационарные телефоны почти перестали устанавливать в домах.

Некоторые шкафы оказались заперты. Да и вряд ли он оставил меня тут со средством связи. Лишь запароленный ноутбук валялся на тумбочке.

Дёргаю ручку двери. Не заперто. Только вот как я выйду из дома в таком наряде? Даже в зеркало смотреть на себя стыдно, не то что появиться перед очами Хаят.

Конечно, это некрасиво — брать чужие вещи, но и моего разрешения на похищение никто не спрашивал. Открыла гардероб Якуба, пытаясь понять, что из его одежды может прикрыть мою полуобнажённую плоть, и взяла первый попавшийся пиджак. Утопаю в нём, зато он полностью скрывает мой наряд и меня почти до самых колен.

Принюхиваюсь, обнаруживая себя в облаке запаха хозяина пиджака. На секунду опускаю веки, втягивая его глубже. Лёгкое возбуждение накрывает вновь, потому что в голове взрывается флэшбек наших объятий и моего неприличного поведения. Хлопаю себя по щекам, пока разум не возвращается.

Насколько я успела изучить дом, выходов из него всего два. Один тот, через который Якуб привёл меня, — чёрный ход. И второй — центральный.

Решаюсь разведать обстановку. Если что, вернусь обратно.

Крадучись выхожу из спальни, стараясь не шуметь. Но, как назло, где-то в коридоре слышу, как отворяется дверь. Сглатываю слюну, ощущая неконтролируемый страх. Кто знает, чьи призраки живут в этом доме. Впрочем, имена двух из них я могу назвать. Убитые брат и сестра Якуба.

И действительно, из комнаты появляется тёмный силуэт. В полумраке коридора не сразу соображаю, что это бабушка Якуба. Делает шаг в мою сторону. Рассматривает своими чёрными, полными ненависти глазами.

Мне почему-то кажется, что она способна наброситься на меня прямо здесь и выклевать глаза, как ворона. Но нет. Она заходит обратно к себе в спальню, хлопая дверью. Подозреваю, женщина видела или слышала, как внук поднимается с кем-то в свою комнату. А теперь убедилась в том, что угадала, кто составлял ему компанию.

Поняв, что угрозы больше нет, торопливо, босыми ступнями перебираю лестницу и выбегаю через главный ход. Почти никто из гостей ещё не разъехался. Автомобили так и стоят на придомовой территории. А небо уже потихоньку из кромешно-чёрного принимает оттенок синевы. Прямо как глаза Якуба.

Я добежала до дома Хаят, но входная дверь оказалась запертой. Как же так? И где мне спать? Стучу, но никто не отворяет. Бежать обратно в большой дом совсем не хочется. Обойдя жилище, понимаю, что окно в комнату, где я спала, закрыто. Не залезть. Бросаю камушек в надежде, что дочь Хаят услышит. Но, похоже, они обе спят как убитые.

Устало прислоняюсь к стене. Ночь выдалась долгой. Глаза слипаются, и кажется, если прикрою их, так и усну стоя.

На улице тепло. И пришедшая в голову идея переночевать в конюшне вызывает куда меньше отторжения, чем возвращение к синеглазому жеребцу.

По крайней мере, конюшню содержали в чистоте, видно, кое-кто любит лошадок.

К тому же до рассвета осталось всего ничего. А там и Хаят проснётся. Только сперва решаю проведать собаку, жаль, еды с собой нет.

Пёс будто не спал, ждал кого-то. Следил за моим приближением грустными глазами, в которых я видела море тоски. От предательства бывших хозяев, тех, кому больше всех доверял.

Присаживаюсь на корточки рядом и осторожно поглаживаю его между ушами.

— Я понимаю тебя, поверь, — обращаюсь к нему, — меня тоже выбросили самые близкие люди.

Нижняя губа то ли от жалости к себе, то ли к собаке начинает подрагивать. Из-за усталости эмоции так и лезут наружу. Беру себя в руки из последних сил. Не время плакать.

— Буду звать тебя Мухтаром, — решаю, вставая на ноги. — Мне пора.

Но пёс вдруг поднимается на лапы. Большой и мощный, вселяющий страх. И я бы испугалась, не заметь его виляющий хвост.

— Ты хочешь со мной? Тебе нельзя в конюшню. Давай ты побудешь здесь, а я завтра приду? — пытаюсь вразумить его, но стоит мне отойти, как он на трёх лапах преодолевает разделявшее нас расстояние. Одна лапа приподнята.

Тычется мне мокрым носом в ладонь. Чтобы погладила.

Погружаю пальцы в густую шерсть на холке.

— Дружочек, если напугаешь или покусаешь лошадей, то меня пустят на колбасу, понимаешь?

Стоит на месте, будто сообразил, о чём речь. Я ушла от него, оборачиваясь, а он так и стоял. Смотрел, как я ухожу. Ощутила муки совести. Вдруг он думает, что я больше не приду?

Устроилась в углу конюшни. Как в прошлый раз. Села спиной к стене и вытянула ноги. Глаза закрывались сами собой, и мне уже стало всё равно, где спать. Медленно сползла на землю и уткнулась во что-то пушистое, мягкое и тёплое. Даже не заметила, как собака сюда пробралась. Гнать не хотелось. Да и не справилась я бы с ним. Упрямый.

— Любишь ты ложиться под кавказцев, Пирожок, — вытаскивает меня из сна знакомый голос.

Солнце, пробираясь в конюшню, жалит глаза, и я с трудом могу рассмотреть мужчину.

Неуклюже приподнялась. Щурюсь. За ночь в одной позе тело закостенело, и теперь его ломило. С ужасом подумала о том, что скоро нужно будет возвращаться к тяжёлой работе, а я едва способна повернуть голову. Рядом валялся парик, который, должно быть, стянула во сне вместе с шапочкой. Волосы распустились по спине и падали на лицо.

Силуэт Якуба, стоявшего в паре шагов от меня, освещался лучами солнца. Ангел возмездия, не иначе. Замечаю, что на нём та же одежда, что была вечером. Значит, он только вернулся и обнаружил моё отсутствие. Лишь в это мгновение поняла, что могло прийти в голову Якубу, когда он не нашёл меня в доме Хаят.

Пёс за ночь будто и не пошевелился. Но сейчас, когда я проснулась, зарычал на незваного гостя. Почти неосознанно погладила пса, и он успокоился. Однако скалиться не перестал.

— Ты исключение, — дерзко отвечаю Ямадаеву, совершенно забывая о самосохранении. О том, что стоит быть хитрее и изворотливее.

Но он пробуждает во мне всё самое плохое, поднимая из глубин моей сущности всё, что я пыталась в себе подавить. То, что всегда напоминало отцу о моей матери.

Добрая, милая и отзывчивая девочка в его присутствии пропадает. Я не планировала скрывать отталкивающую грань своего характера от того, кто похитил и держит силой. И намеренно выводит из себя своими оскорблениями, которые даже близко не связаны с реальностью.

Представляю, как отвратительно выгляжу после ночи сна на собаке, в конюшне, с боевым макияжем на лице.

— Полагаю, единственное, — отвечает холодно. И смотрит на меня могильным взглядом.

До меня доходит очень медленно. Слишком медленно. Как он меня назвал? Я же не ослышалась? Пирожок? Вот чёрт!

Страх холодным осадком падает на дно желудка. Мало того, что моё сообщение не попало к адресату, теперь и похититель знает, что его жертва пыталась кинуть весточку «мужу».

А ведь Якуб и без того, скорее всего, накажет меня. Как и обещал перед уходом. И в его глазах я нахожу ответ. Обязательно накажет.

— Поднимайся, — приказывает, рассматривая свой пиджак, будто не сразу сообразив, что я стащила его одежду. Хмурится. Конечно, за ночь в конюшне он вряд ли сохранил благоухание дорогого парфюма Якуба.

Пёс наблюдает за нами. Никогда не натравливала животных на людей, но сейчас резко захотелось. И Якуб словно понимает моё желание.

— Пристрелю, — сообщает коротко и ясно. Не сказал кого, но полагаю, нас с Мухтаром по очереди. И не сомневаюсь, что он вполне на это способен.

Пульс стучит в ушах. Боюсь своего похитителя. И остаться без защиты пса — тоже.

Но всё же понимаю, что если Якуб ко мне подойдёт, а он явно настроен, то собака бросится на него. Ведь не по головке он будет меня поглаживать. Прибегут люди Ямадаева, и если с их хозяином что-то случится, меня сожгут на костре.

Смотрю в его глаза, словно в дуло пистолета. Будто, если сделаю лишнее движение, он меня точно пристрелит. Хотя пока оружия в его руках не наблюдаю. Взглядом убьёт на месте.

— Обещай, что не обидишь собаку, — выставляю требование, как террорист на переговорах. Не отпущу Мухтара, если пойму, что ему грозит опасность.

Якуб смотрит на меня несколько долгих секунд. И едва заметно кивает. Выдыхаю.

Опускаюсь на корточки между Якубом и собакой. Поглаживаю пса по густой шерсти. Настоящий исполин. Статный, мощный. Даже хромой и слабый, он внушает страх.

Не знаю, выбрал ли он меня своей хозяйкой, либо решил отдать долг чести, но не сомневалась, что он порвал бы любого в клочья. Ради меня. Сейчас.

— Всё в порядке, малыш, — ласковым голосом пытаюсь успокоить напряжённое животное, провожу рукой по шее, — это друг. Всё хорошо.

Но сама не верю своим словам, и он не верит. Поднимаюсь и, не глядя на мужчину, прохожу мимо, выходя из конюшни. Сама не знаю почему, но на глаза наворачиваются слёзы. Боюсь, что Якуб не сдержит обещание и убьёт животное. Да и с чего бы ему слушать мои просьбы.

Вытираю украдкой слёзы, провожая пса к тому месту, где он спал. И на этот раз прошу животное не идти за мной. Сидеть. Эту команду он узнает.

Оборачиваюсь, чувствуя, как спину прожигает взгляд синих глаз. Конечно, Якуб шёл за нами. Но оставался на расстоянии. Теперь с трудом заставляю себя подойти к нему.

Смотрит на меня. Выражение лица не становится добрее.

Сжимает мою руку чуть выше локтя в стальные тиски своих пальцев. Я всхлипываю от боли. Он притягивает меня ближе к себе, так что мне приходится приподняться на носочки. Нежная кожа босых стоп царапается о гравий под ногами. Прикусываю губу.

Боковым зрением замечаю людей, которые с любопытством за нами наблюдают. Почему-то испытываю стыд, что со мной вот так обращаются. Непозволительно. Грубо.

А сама ощущаю, как моего похитителя трясёт от злобы. Она настолько сильная и мощная, что её вибрация доходит и до меня.

Стоит нам переступить порог его жилища и закрыть дверь, как он бросает меня в стену и тут же, сжимая мои плечи, приподнимает вверх. Ноги болтаются в воздухе, пока я, ошарашенная его бешенством, хватаюсь за его предплечья.

— Сука, как мне хочется тебя убить, ты бы знала, — с каждой секундой пальцы всё сильнее впиваются в плечи, причиняя боль, пронзающую до самых костей.

За что? За то, что я совершила попытку связаться с близкими? За то, что покинула его спальню? За то, что не нашла иного места для ночлега, чем конюшня?

— Что я сделала? — тихо пищу, наблюдая за тем, как тяжело он дышит. Словно действительно сдерживается из последних сил.

— Я слишком добр с тобой. Ты не понимаешь по-хорошему.

Ослабляет хватку, возвращая мои ноги на твёрдую поверхность. Мне совсем не нравится его взгляд. Дикий. Одержимый. Жуткий в своей животной сущности.

Больше глаз, в которых полыхает пламя, меня пугают его слова. И руки, перемещающиеся с плеч к шее. Широкая ладонь плотно прилегает к ней. Пальцами будто прощупывает грань, ту точку, где моё дыхание прерывается. Надавливает сильнее, и я тут же хватаюсь за его запястье, ощущая непреодолимый страх смерти. Бессилия рядом с ним. Точно лечу в боинге, стремительно теряющем высоту. От меня ничего не зависит. Я в его руках.

Чувствую окружающую среду лишь тактильно. Подушечки моих пальцев касаются его плотного, увитого мышцами предплечья и кисти, покрытых жёсткими волосами. Горячей кожи с пульсирующими под моими пальцами венами, по которым стремительно движется кровь. Эта пульсация отдаётся во мне, бьётся в горле. Перед глазами сначала краснеет, а затем, словно в эту красноту капнули чернилами, темнеет.

Когда мой страх доходит до пика, он разжимает пальцы. Я дышу задыхаясь. Не потому, что мне не хватало воздуха. Или от боли. А потому что испугалась. И, к своему стыду, от которого волосы становились дыбом, я испытала возбуждение. Оно скатилось жаркой волной в трусики.

Я растерялась. Запуталась, заблудилась в собственных чувствах, как в лабиринте.

Всё, что он делает со мной, неправильно. Противоестественно. Как и моя реакция на его поступки. Его близость и жар тела.

Порочные, красивые губы Якуба плотно сжаты. Он точно знает, что со мной происходит. И то, как его власть поглощает, порабощает и делает меня слабой. Но он почему-то ждёт моего согласия. Которого я никогда ему не дам.

— Один из гостей очень хочет забрать тебя к себе. В притон. Там будешь обслуживать по двадцать мужиков в день. Пока тебя не найдут. Как тебе такая перспектива?

Смотрю в его глаза, пытаясь понять, шутит он или нет. Мне жарко. Пот стекает под одеждой по спине, как горючая смесь. Поднеси огонь, и я воспламенюсь.

— А ты хочешь, чтобы я обслуживала только тебя? — срывается вопрос с моих губ.

Не отдавая отчёта своим действиям, провожу пальцами по его руке, продолжающей сжимать мою шею. Вижу по глазам, что шпилька достигла цели. Зрачки на мгновение расширились, а затем сжались в точку.

Губы, которые мне так хотелось попробовать, изгибаются в улыбке. Он не целует, потому что считает меня грязной. Чужой. Брезгует мной. Но отказать себе в прикосновениях ко мне не может. А я мечтаю, чтобы он переступил через все свои принципы.

Взгляд становится ещё горячее, отвечая на мой вопрос положительно раньше слов. Его пальцы на шее теперь почти ласковые, стирают причинённую боль. Но оставляя страх.

— Выбор за тобой.

Что-то тёмное, чёрное поглощает меня с головой. Я едва ощущаю связь с реальностью, когда мои губы размыкаются.

— Тогда отдай меня ему, — отвечаю излишне дерзко. Слишком самоуверенно.

В то пламя, что бушевало в его глазах, будто направили включённый брандспойт.

— Хорошо. Он ждёт у ворот.

Якуб отрывает руки от меня, освобождая. Поправляет свою одежду, становясь вновь собранным. Отстранённым. Ещё более чужим, чем прежде.

Я не ожидала, что он так ответит. Думала, это всё какая-то дурацкая игра. Но он не говорит: «Шутка, я всё выдумал». Вместо этого хватает меня вновь за руку и ведет через другой выход наружу.

Смотрю на него испуганно. Морок возбуждения спал, остался только страх. И недоумение. Откуда во мне нашлось столько самоуверенности ответить ему подобным образом? Ведь я для него лишь наживка. Его цель — испортить меня как товар.

Его шаги широкие, и мне, чтобы поспевать, приходится почти бежать.

— Якуб, не нужно. Я-я пошутила. Пожалуйста, — умоляю, хватаясь за его руку. Но он не слышит. Не реагирует на мои слова. Лицо каменное.

Он выводит меня во двор. По его указу центральные ворота разъезжаются в стороны. Я действительно вижу автомобиль. Дорогую иномарку.

Тот самый мужчина, который раздевал меня глазами, ждал неподалёку. Курил. Когда увидел нас, его глаза похотливо загорелись. Он не спросит моего разрешения. Ему все равно будет на мои слова.

По щекам текут слёзы. С губ срываются мольбы. Но мой похититель слишком зол, чтобы их услышать. Хозяин притона галантно распахивает передо мной заднюю дверь автомобиля, и Якуб закидывает меня на пассажирское сиденье. Захлопывает дверь прямо у моего носа. И смотрит через стекло.

Я припадаю к нему, бью ладонями. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. А Якуб стоит с непроницаемым выражением. Руки в карманах брюк. Он кажется спокойным. Почти умиротворённым. Далёким и абсолютно чужим.

Автомобиль трогается с места, увозит меня от него.