Глава 42

Марфа

Я не знаю, нужно ли Сатане, чтобы я держала его руку сейчас, но мне точно нужно самой физически ощущать, что я не одна. В помещении тепло, по телу бегут мурашки от холода, я еле удерживаю себя от того, чтобы не отойти назад и не спрятаться за спиной Вани.

Говорят, что похороны — это четкое и однозначное понимание, что человек ушел и уже не вернется. А еще траур и много слез.

Наверное, я слабая и малодушная, но я лишь мельком посмотрела на лицо Валеры и… не узнала его. Умом понимаю, что это он, а перед глазами совсем другое лицо — чуть уставшее, смеющееся и… живое. Я хочу именно таким его запомнить навсегда.

— Мартышка, ты ревешь? — не глядя на меня, шепчет Сатана. — Так я и знал! Держи.

Он сует мне в ладонь какую-то мягкую тряпочку, которая оказывается мужским носовым платком. Чистым, слава богу, хотя это и ненадолго.

Я слышу голос Гольцмана. Борис говорит негромко, скорее себе, чем нам двоим. Сатановский еще сильнее сжимает мою руку в своей, а потом и вовсе обнимает меня за плечи, так что теперь я уже реву у него на груди.

— Пошли, мартышка, — слышу я сквозь собственные рыдания глухой голос Вани. — Вот и все.

Он выводит меня из зала, мне требуется усилие, чтобы не обернуться в последний раз.

Вот и все.

— Кремация состоится сегодня в течение дня, — напоминает распорядитель Сатановскому. — Вам сообщат, когда можно будет забрать прах.

Ваня коротко кивает и тянет меня на улицу. Гольцман идет следом. Мы молчим, каждый пребывает в своих мыслях и воспоминаниях. Я почти успокоилась, но не знаю, надолго ли. Похоже, мне больше нужна поддержка, чем Сатановскому.

— Вы куда сейчас? — спрашивает нас Гольцман, когда мы втроем оказываемся на улице. — Вань, в понедельник надо уже к нотариусу, время не ждет.

Сатановский снова кивает, он мрачный и, если честно, меня пугает. Его глаза чернее, чем обычно, губы плотно сжаты, на виске пульсирует вена. Когда Ваня орет и матерится, разносит все вокруг себя, мне намного привычнее. И не так страшно, как сейчас, когда не знаешь, чего от него ждать.

— Да, все в понедельник. Спасибо! — он протягивает руку другу Самиева. — Борис, возможно, мне еще… Короче… Помощь нужна будет.

Эти слова даются ему непросто — то ли от прощания, то ли от того, что Сатановский просить не умеет.

— Помощь? С фабрикой?

— Да, — кивает Ваня. — Ты же привел оценщиков фабрики, когда эти инвесторы появились?

— Что, покупатели передумали? — понимающе кривится Борис.

— Цену пытаются сбить, — морщится Иван. Чувствую, еле сдерживается, чтобы не обматерить этих самых инвесторов. — Ладно, не время сейчас и не место. До понедельника ждет.

— Договорились, — толстенький и низенький Гольцман снисходительно похлопывает Сатановского по плечу, до которого и макушкой не дотягивает. — Вань, не натвори глупостей, пожалуйста, до понедельника.

Я не знаю, что именно имеет в виду Борис, но я с ним солидарна. Сатановский, конечно, держится, но он же в любой момент может пойти вразнос. Неожиданно я вспоминаю Лану, как она часто жаловалась на непредсказуемый и взрывной характер Вани. И что она его иногда не вывозит.

— Пока, Борь, созвонимся, — кивает он и идет к своей машине, так и не сказав никому, что дальше собирается делать. Меня это, например, очень интересует.

— Вань, — спрашиваю, уже забравшись в его внедорожник, — а правда, ты сейчас куда?

— Боишься, что я разнесу что-нибудь и опять окажусь у ментов? — недобро спрашивает он. — Не бойся, мартышка, ничего со мной не случится. Сейчас отвезу тебя домой, а потом завалюсь в кабак и буду мирно бухать до утра.

Сатановский произносит это так обыденно, что мне становится жутко. И дело даже не только в том, что скорее всего он разберет на кирпичи неизвестный мне кабак, сколько в его боли и одиночестве.

— Нельзя, чтобы ты оставался один сегодня, — произношу я и мысленно готовлюсь к тому, что сейчас меня пошлют с моими советами. — Вань, нельзя, чтобы человек оставался один на один со своим горем. Валера бы этого не хотел.

— Не хотел, — негромко повторяет за мной Сатана. Задумчиво так и без какого-то напряга. — Можем бухнуть вместе. Ты же напрашиваешься, да, мартышка?

— Нет, — тут же даю я заднюю. — Я не умею пить и учиться не хочу. И вообще с барами и клубами у меня как-то не особо… Вань! Что ты делаешь?!

Мой визг тонет в возмущенном реве какой-то машины, которую только что подрезал Сатана, чтобы съехать на обочину.

— На хрен бар и бухло, мартышка, — он наклоняется ко мне так близко, что я вижу только его глаза. Черные и пугающие. Как преисподняя! — Вопрос в другом: ты со мной поедешь?

— Ага, — с удивлением слышу я саму себя. Нет, это, правда, я сказала?

— Дело говоришь, мартышка, — довольно кивает Иван и резко выруливает обратно на дорогу. — Тогда погнали!

— Вань! — Я нервно ерзаю на сидении. — Погнали, конечно. Но я обещала маме сегодня быть не поздно.

Про то, что она против моего общения с Сатановским, я решаю не говорить.

— Нет, мартышка, домой ты сегодня уже не попадешь. Да и завтра тоже, — он, ухмыляясь, смотрит на меня, словно спрашивая: ну, что, слабо?

— Ну, значит, не попаду, — я равнодушно пожимаю плечами, хотя внутри все сжимается от страха, неизвестности и еще от предвкушения чего-то совсем запретного.