Эпилог

Черизцы были повержены. Их предводителя с изрядно подпаленной бородкой и остатки делегации заковали в магические кандалы и выволокли из дворца под гневные крики стражи. Императорский указ был беспощаден: изгнание из империи без права возвращения и разрыв всех дипломатических отношений. Их заговор — шпионаж, похищение, попытка подорвать безопасность империи — рухнул, как карточный домик, под тяжестью их же ошибок. Но наша беспечность, наша уверенность в том, что империя незыблема, дорого нам обошлась.

Я стояла на коленях в зале, все еще сжимая руку тер Эйтеля, пока мои тени сдерживали яд в его ранах. Мамочка, отбросив свои боевые артефакты, бросилась ко мне, ее лицо было мокрым от слез.

— Рози, девочка моя! — прошептала она, упав на колени рядом со мной и крепко обнимая. — Прости нас. Мы думали, что брак с черизским княжичем защитит тебя, спрячет твою некромантию от тех, кто хотел бы использовать ее во зло. Мы так сильно ошиблись!

Отец подошел тоже, его лицо, обычно суровое, смягчилось до неузнаваемости. Он ласково положил тяжелую, надежную руку мне на плечо.

— Ты доказала, что твоя сила — не проклятье, а дар, — признал он, и в его голосе звучала непривычная, пробирающая до костей теплота. — Я был слеп, запрещая тебе использовать некромантию. Отныне законы империи изменятся: некромантия будет изучаться и применяться во благо, под строгим контролем. Ты, моя дочь, станешь первой, кто покажет, что это возможно.

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть обид медленно растворяется, словно иней под солнцем. Вильям и Леандр, стоявшие неподалеку, выглядели виноватыми, но их взгляды были полны облегчения и гордости. Кошкоскелет потерся о мои ноги, клацая зубами, словно одобряя примирение. Я не могла сдержать слабую улыбку — этот костлявый пройдоха всегда знал, как поднять настроение.

Тер Эйтеля унесли лекари. Я, несмотря на бурю в душе и почти полное опустошение резерва, настояла, чтобы мои тени сопровождали его, удерживая яд, пока маги не найдут противоядие. Часы ожидания тянулись мучительно, но в итоге вредный блондин, словивший заклинание вместо меня, выжил.

Когда я вошла в его покои, он лежал бледный, почти сливаясь с белизной подушки и волос, но живой, и с той же дерзкой искрой в глазах. Скелет кота, который каким-то образом прокрался следом, запрыгнул на кровать и принялся точить когти о покрывало, игнорируя возмущенный взгляд лекаря.

— Ты идиот, — прошептала я, присев на край кровати и сжимая руку блондина.

— Только ради тебя, Рози, — прохрипел он в ответ. Он безмолвно, одним взглядом, полным муки, попросил прощения за весь обман, за ту боль, которую причинили мне его действия. — Я был глупцом, когда согласился на этот спектакль, — признался он. — Но я боялся тебя потерять больше, чем утратить собственную честь. Прости меня!

Я кивнула, слезы навернулись на глаза, но это были уже слезы облегчения.

— Я... я тебя прощаю. Ты искупил свою вину, тер Эйтель. Ты почти отдал жизнь ради меня.

На миг в комнате повисла неловкая тишина. Даже скелет кота застыл на месте, оставив в покое несчастное покрывало. Мы смотрели друг на друга, и эта тишина говорила больше, чем любые слова. Пока блондин не заговорил вновь:

— Тогда, если ты простила меня, у меня есть еще один вопрос. — Я приподняла в удивлении брови. А он с трудом повернул голову, и в его глазах, несмотря на боль, вспыхнул знакомый насмешливый огонек. — Принцесса Розамунда, согласишься ли ты выйти замуж за этого раненого дурака? Не по принуждению, не ради интриг, а потому что я не представляю жизни без твоей язвительности и этого... — он покосился на кошачий скелет, — …костлявого кошмара?

Кот, словно обидевшись, спрыгнул с кровати и с грохотом опрокинул поднос с лекарскими склянками. Лекарь взвыл, а я...

— Только при условии, что этот дурак немедленно начнет поправляться, — улыбнулась сквозь слезы. — Но, если еще раз запустишь кота в вентиляцию без моего ведома, я скормлю тебя своим теням!

— Это я могу устроить, — с облегчением откинулся на подушку блондин. Мой жених с этой минуты.

Свадьба была назначена через месяц, и дворец гудел, как улей. Я ожидала, что подготовка превратится в кошмар, но не думала, что главным источником хаоса станет Коготь (да, кота я оставила себе и дала ему имя).

Мои скелеты-камердинеры, обычно безупречные в своей мертвой грации, получили от отца приказ нарядить меня, как подобает принцессе. Они таскали кружевные платья, шлейфы и диадемы, но Коготь решил, что это его личная игровая площадка. Когда один из скелетов попытался примерить на меня вуаль, Коготь прыгнул на нее, как на мышь, и утащил под стол, оставив за собой шлейф изорванного в клочья тюля. Я хохотала, пока портной и эльф клацали челюстями в немом отчаянии.

— Коготь, ты невыносим, — сказала я, вытаскивая скелет кота из-под стола. Тот клацнул зубами и потерся об меня костяной мордочкой, словно извиняясь, но тут же умчался прочь, утащив с собой жемчужную заколку. Баронет попытался его догнать, но споткнулся о шлейф моего платья, и они оба рухнули в кучу кружев. Мать, заглянувшая в покои, только покачала головой, но я видела, как она прячет улыбку.

В день свадьбы храм сиял магией и светом. Витражи переливались, отражая заклинания матери, сплетенные из света и тепла, — они окутывали храм аурой умиротворения. Но мои тени, порождения некромантии, не желали подчиняться этой святости. Они вились по углам, темные и непокорные, рисуя на стенах узоры, что вызывали у гостей то восхищение, то легкий трепет. Храмовая магия и моя некромантия сталкивались, как день и ночь, создавая диссонанс, который я ощущала кожей.

Отец вел меня к алтарю, его лицо светилось гордостью. Тер Эйтель ждал у алтаря. Когда я подошла, он взял мою руку и прошептал:

— Ты прекрасна, Рози. Даже Коготь не смог бы испортить этот момент.

Как будто услышав свое имя, Коготь, которого я строго-настрого велела держать в покоях, внезапно ввалился в храм. Он вихрем, оглашая своды древнего храма цокотом когтей по полу, промчался через толпу гостей, опрокинув поднос с кубками, и прыгнул прямо на алтарь, где гордо уселся, клацая зубами и сверкая зелеными искрами. Гости ахнули, кто-то засмеялся, кто-то забормотал молитвы, а я, не сдержавшись, расхохоталась.

— Клянусь, этот кот будет свидетелем на нашей свадьбе, — пробормотал тер Эйтель, и я не могла не согласиться.

Церемония прошла без дальнейших катастроф, если не считать того, что Коготь попытался утащить кольцо, пока мы обменивались клятвами. Когда мы с тер Эйтелем поцеловались, тени закружились вокруг нас, сливаясь с лучами света, а гости разразились аплодисментами. Коготь, решив, что это овация в его честь, запрыгнул мне на плечо и издал торжествующий хриплый мяв.

Позже, на торжественном обеде, отец поднялся с кубком в руке.

— Сегодня мы празднуем не только союз моей дочери и тер Эйтеля, — сказал он. — Мы празднуем новую эру для империи. Некромантия, что так долго считалась проклятьем, станет ее щитом. Моя дочь, Розамунда, показала нам, что даже тьма может служить свету. И я горжусь ею.

Тепло от руки тер Эйтеля, сжимавшей мою ладонь, растекалось по груди. Но в этот момент, среди всеобщего ликования, внезапно нахлынула усталость, а с ней — горькое эхо пережитого. Слезы подступили к глазам. В это время Коготь, который, конечно же, не мог сидеть спокойно и маршировал по центру банкетного стола, клацая зубами, пугая особо впечатлительных дам, и время от времени смахивал костяной лапой фрукты с серебряных подносов, заставляя слуг хвататься за головы. Но стоило мне вздрогнуть и сжать ладонь тер Эйтеля, как Коготь остановился. Он мгновенно соскочил со стола, проскользнул мимо ног слуг и, вскочив мне на колени, уткнулся костяной мордочкой в щеку, тихо клацнув зубами, словно говоря: "Все позади, хозяйка". Я не сдержала улыбки. Этот неугомонный скелет, мой верный спутник, всегда умел напомнить, что даже в самые мрачные дни есть место для света. Мы с тер Эйтелем нашли свой путь, а Коготь остался рядом, чтобы напоминать, что даже в самые темные времена можно найти повод для улыбки.