Глава 19

— Мария! — прогремела Надя, шарахнув входной дверью об стену. Ремонт в прихожей закончили год назад, но за это время эмоциональные отпрыски Павленко уже успели набить ручкой заметную вмятину на свежих обоях. — Машка, чтоб тебя! А ну, иди сюда!

— Тише, ты что! — Надина мама суетливо выпорхнула из кухни, потряхивая бутылочку со смесью — Дима Добрынюшку принес, он только заснул.

— Он мелкий, еще сто раз заснет, — буркнула Надя, но голос все же понизила. — Где Машка? Мне надо ее убить.

— Как можно такое говорить, ты что! — всплеснула руками мама.

— Не парься, у тебя еще четверо останется. И внуки вон множатся в геометрической прогрессии, — Надя скинула туфли и затопала звонкими пятками в комнату сестры.

— Надюша, пойдем, я тебя покормлю сначала, покушаешь… — мама засеменила следом.

— Лучше уйди, — бросила Надя, не оборачиваясь. — Только давление себе поднимешь.

И, вломившись в Машину комнату, захлопнула дверь перед растерянной матерью.

Машка пребывала в блаженном неведении: валялась на диване, небрежно закинув ноги на спинку, и вовсю флиртовала по видеосвязи с каким-то рыжим смазливым юношей.

— Она тебе перезвонит, — Надя выхватила у сестры гаджет. — Потом. Если сможет.

Парень, так ничего и не поняв, полетел вместе с телефоном в дальний угол комнаты, а Машка возмущенно подскочила.

— Совсем, что ли?! — взвизгнула она. — Я Лешку месяц обхаживала!

— Кто, скажи на милость, какая сволочь просила тебе говорить Платону, что я беременна?! Да еще и от Игоря. А?! — Надя нависла над младшей сестрой, стиснув кулаки и гадая, поколотить болтливую заразу или для начала выдрать ей волосы. Практика показывала: синяки на Машке исчезали моментально, а вот выдранный во втором классе клок волос она помнила до сих пор.

— Ах, это… — Маша мгновенно успокоилась и с довольным видом откинулась на подушки. — Можешь не благодарить.

— Даже близко не собиралась! Тебе никто не давал права лезть в мою личную жизнь!

— Так если бы не я, так бы ты и ласты склеила старой девой, — бессовестно усмехнулась Машка. — Что, засуетился Платоша? Уже признался тебе в любви?

У Нади от неожиданности даже кулаки разжались, а злость куда-то улетучилась.

— Чего? — протянула она. — Ты разве не отвадить его хотела?..

— А ты уж и расстроилась, — Машка деловито закинула ногу на ногу, будто Надя не к сестре пришла, а на прием к психоаналитику. — Говорила же, втрескалась ты в него, а ты: «Нет, нет, ничего такого…»

— Я не… — задохнулась Надя. — Ты все равно не… Какого черта?!

— Во-о-от, — важно кивнула Машка, явно наслаждаясь Надиным замешательством. — А мужика-то надо только подстегнуть! Я в Интернете читала: вызвать ревность, заставить поверить что все, тю-тю паровоз, — и вуаля! На коленях будет ползать, лишь бы ты в его сторону посмотрела. Взять Лешку: он в мою сторону и не смотрел, пока я с Ярославом не стала сидеть на всех парах…

— Ну, знаешь! — у Нади кровь прилила к лицу, а в ушах зашумело от злости.

Да, вот такое и вырастает из девчонок, которых недостаточно пороли в детстве! Видать, на Машке родители уже устали изобретать наказания, и потому она выросла особенно наглой. И пускай говорят, что совершеннолетних воспитывать уже поздно, но Надя все равно решила наверстать упущенное. Схватила первую попавшуюся мягкую игрушку, коих у Маши на диване обитало целое стадо, и принялась колошматить сестру, почем зря.

— Эй! — завопила Машка, съежившись и загораживаясь руками. — Ма-ма-а-а! Убери Надьку! А-а-а!

На вопли в комнату тут же влетела Юля, бешено вращая в глазами.

— Молчать! — она отобрала у Нади мохнатое и пыльное орудие преступления. — Разошлись по углам! Дети спят!

— Она меня бьет! — обиженно заскулила Машка.

— А она сказала Платону, что я беременна от Игоря.

Юля застыла ненадолго, переводя оценивающий взгляд с одной сестры на другую, потом уперла руки в боки и нахмурилась.

— Малая — кыш! — вынесла она вердикт и указала на дверь.

— Я?! — Машкина физиономия разочарованно вытянулась. — Это вообще-то моя комната.

— Кыш, сказала! — повторила Юля жестко. — Или я скажу маме, что случилось с ее немецкой кастрюлей!

Маша поджала губы, сопя от бессилия, потом вскочила и с видом оскорбленной невинности вытряхнулась из комнаты.

— И если Добрыня или Андрюха проснулись, качать будешь сама! — бросила ей вслед Юля, а потом осторожно, чтобы не хлопнуть, притворила дверь.

— А что там случилось с маминой кастрюлей? — Надя сгребла с дивана игрушки сестры и обессиленно плюхнулась туда, где только что валялась Машка.

— Ничего, — нехотя отозвалась Юля. — Это только мой козырь. Так что там с твоей беременностью?

Надя слишком устала, чтобы бороться с родственным любопытством. Вытянула ноги, откинула голову назад и выложила Юле, до какого пердимонокля довел ее Машкин длинный язык.

— И теперь он говорит, что любит меня, — подытожила она. — Предлагает быть вместе, а я… Слушай, но он же потаскун, каких свет не видывал!

— Это у многих бывает, — Юля уселась рядом и положила голову Наде на плечо. Они частенько так лежали в детстве: Надя забиралась в кровать к старшей сестре, когда было страшно ночью или когда болел живот, и Юля вот так уютно устраивалась около нее и рассказывала о своих ухажерах. Почему-то Надя любила эти истории куда больше, чем детские сказки про принцесс. — Дима тоже шлялся, пока не перебесился. Кому-то скучно, у кого-то гормоны скачут…

— А как же «горбатого могила исправит»? — Надя задумчиво прислонилась щекой к Юлиному затылку.

— Фигня это все. Не меняются только те, у кого нет, ради кого меняться, — вздохнула Юля. — На Димку посмотри: он на свою надышаться не может. Маша — дура, конечно, и ремень по ней плачет, но ведь она права. Пока мужика не подтолкнешь, он так и будет ходить и клювом щелкать.

— А если я ему надоем? Я же не какая-то суперсекси! — и Надя уныло скосила глаза к своей не слишком пышной груди.

— Это вообще в отношениях последнее дело. Сиськами долго сыт не будешь, — Юля проследила за Надиным взглядом и усмехнулась. — Даже вон детям максимум на год хватает. Ты главное для себя пойми, нужен он тебе или нет. Ты его любишь?

— А как его не любить?! — обреченно простонала Надя. — Он же… Ты же видела его! Смотришь, и внутри все…

— Бабочки в животе? — подсказала Юля.

— Да почем я знаю! — Надя зажмурилась: так трудно бывает признаться самому себе в очевидном, так страшно осознавать свои слабости, что, кажется, лучше бы вообще никогда ничего не чувствовать. — Бабочки это, или просто надо на глистов провериться…

— Слушай, — Юля отстранилась и серьезно посмотрела сестре в глаза. — Каждой женщине хоть раз приходится делать выбор между надежностью и бабочками в животе.

— И что ты выбрала?

— Стала бы я от большой надежности заводить троих детей, — улыбнулась Юля. — Если ты его правда любишь, то надо хотя бы попробовать, что получится. Иначе сама себе потом не простишь.

— А если не выйдет? Если он сбежит через месяц?

— Никаких «если»! — мотнула головой Юля. — Просто надо держать его в тонусе. Это он должен бояться, что ты сбежишь, а не наоборот.

— И как это сделать?

— Вот смотрю я на тебя иногда и думаю: вроде умная баба, а таких простых вещей не понимаешь! У тебя же решение под носом.

— Игорь?.. — неуверенно предположила Надя.

— Игорь, — улыбнулась Юля, и Наде вдруг подумалось: как хорошо, что эта многодетная мамаша с мозгами Макиавелли — ее сестра, а не соперница.

Надя частенько сетовала на судьбу, которая закинула ее в шумное и суетливое семейство Павленко. Но где бы она была теперь без помощи братьев и сестер? Даже Машка с ее промытыми Интернетом мозгами, как ни крути, оказала Наде услугу. Кто знает, сколько бы еще Платон созревал для признания, если бы не бесстыжая Машкина ложь?

Теперь мысль о том, чтобы вернуться с вещами в семейное гнездо уже не казалась Наде такой пугающей. Она готова была уже позвонить квартирной хозяйке, чтобы официально расписаться в собственном банкротстве и захватить у мамы пару больших хозяйственных сумок для постельного белья и всяких личных мелочей, однако стоило Наде взяться за телефон, как на экране всплыло сообщение. Платон перевел ей тридцать пять тысяч, как и обещал.

Он думал о ней. Несмотря на ее отказ, на истеричное бегство, на войну с Игорем. Конечно, брать у человека такие деньги было неправильно, и в любой другой ситуации Надя бы так ни за что не поступила. Она привыкла помогать Платону и опекать его сама, а когда все вдруг перевернулось с ног на голову, ей стало не по себе. Но вариантов у нее других уже не осталось.

«Я все верну», — написала она, чтобы не чувствовать себя так унизительно.

«Я люблю тебя», — ответил он через секунду, и у Нади засвербило в носу от подступающих слез.

Очень сложно бывает сказать эти слова впервые, но стоит один раз перешагнуть невидимый барьер, как они сами рвутся наружу с каждым вздохом. И чем чаще их повторяешь, тем легче становится на душе.

Надя потянулась было пальцем к цифровой клавиатуре, чтобы ответить, и… Не смогла. Как будто что-то помешало, как будто кто-то хлопнул ее по руке. Может, оно и к лучшему? Такие признания лучше делать, глядя человеку в глаза. Современные технологии лишают слова веса, превращая их в сухие и куцые отголоски эмоций.

Позже. Она обязательно скажет ему, только позже.

Есть люди, которые до чертиков любят все контролировать, и Надя, определенно, принадлежала к их числу. Едва она сталкивалась с чем-то, что не могла подчинить себе, тут же начинала искать способы вернуться в зону стабильности. В моменты паники кто-то хватается за уборку, кто-то отключает мозги сериалами, кто-то пытается заглушить стресс булочками и шоколадом. У Нади же главным лекарством от хаоса всегда была работа. И сейчас, вернувшись в пока еще свою съемную квартиру, она подключила к сети ноутбук, разложила перед собой блокнот и ручки и погрузилась в дела с усиленным рвением.

Звонок Игорю был у нее на повестке первым и самым важным. От решения Заславцева зависело все. Предложить ему выступать дуэтом со старым и, наверное, злейшим врагом было страшно, но все же не так страшно, как разговаривать с Платоном о чувствах. А потому Платона Надя решила оставить на потом.

— Ты шутишь? — была первая реакция Игоря.

Надя вздохнула, размяла шею, как перед боксерским поединком, и переключила тумблер дипломатии на максимум. Никогда еще она не была такой велеречивой и убедительной, как сегодня. Расписывала Игорю, каких удивительных высот они смогут достичь вдвоем.

— Между вами такой огонь, какого я еще никогда не видела, — упражнялась она в риторике. — И аудитория это сразу услышит, поверь мне. Солистов полно, а вот дуэтов… Посуди сам: Платон уже заработал имя, ты тоже. Его подписчицы с ума сойдут от вашей бешеной энергии. И кроме того, — достала она из рукава самый важный аргумент, — Эрлих тоже мечтал поставить вас в дуэт.

— Ты говорила с ним? — напрягся Игорь.

— Конечно! Он сделал блестящую аранжировку Вивальди, наверняка, у него есть еще что-то. Мы поговорим с ним, он будет рад подключиться, я почти не сомневаюсь. Составит вам такой репертуар, что музыкальный мир пошатнется. Два виртуоза такого уровня вместе — это бомба, говорю тебе. Доверься моему чутью, прошу тебя. Пожалуйста, Игорь! Я бы никогда не поставила тебя в заведомо провальный проект! Ты же мой первый клиент, ты поверил в меня, когда я была никому не нужна, я этого не забуду, — Надя закусила губу, подбирая нужные слова. — В конце концов, отменить все никогда не поздно. Один концерт в Архангельском — и ты поймешь, сможешь ли дальше работать с ним вместе.

— А если он опять начнет психовать или оскорблять меня?

— Платона я беру на себя, — Надя сжала телефон с такой силой, что силиконовый чехол жалобно скрипнул. — Он будет вести себя примерно, насколько это возможно. Послушай, на тебя вся надежда. Ты же сам понимаешь, из вас двоих ты — гораздо мудрее и взрослее.

Если до этих слов Игорь и сомневался, то перед таким мощным натиском лести устоять не смог. Насколько Надя смогла изучить Платона с Игорем, для них обоих конкуренция между собой была главным и самым сильным мотиватором. Конечно, манипулировать клиентами было не слишком гуманно и не особо порядочно, но Надя чувствовала: вечный двигатель их соперничества способен поднять дуэт до невиданных высот. И если убедить каждого, что весь проект держится только на нем, они из кожи вон вылезут, лишь бы это доказать.

Добившись согласия Игоря, Надя набрала организаторов концерта в Архангельском и предложила им новый план: вместо студенческого оркестра Московской консерватории перед публикой выступит дуэт виолончелистов. Поначалу, конечно, это энтузиазма не вызвало, но как только Надя назвала имя Платона Барабаша и намекнула, что блогеров это порадует даже больше, а гонорара потребует в разы меньшего, музейная дама сдалась и сказала, что внесет в афишу необходимые поправки.

После этого Надя около часа висела на телефоне с Эрлихом, обсуждая репертуар. Старый профессор воспрял духом, узнав, что Надя реализовала его давнишние планы на двух самых перспективных учеников, и долго размышлял вслух и шуршал нотами, вспоминая, какие вещи успел переложить для двух виолончелей, пока, наконец, не выкристаллизовалась программа из трех пьес. И «Гроза», разумеется, в их числе. Выбор был огромным, но Надя с Владимиром Семеновичем сошлись на тех произведениях, которые Игорь с Платоном уже играли в студенческие годы, поскольку времени до концерта оставалось слишком мало, чтобы разучивать что-то с нуля.

Минут пятнадцать ушло на Вадика и на обсуждение детали предстоящей фотосессии: концерт следовало красиво проанонсировать в сетях; еще немного времени потребовал поиск подходящих костюмов, и, наконец, у Нади не осталось больше ни единого повода откладывать разговор с Платоном. С ним она по телефону общаться не захотела, — слишком уж много им следовало обсудить с глазу на глаз.

К счастью, работа помогла ей избавиться от лишнего мандража, и Надя смогла спокойно переодеться и навести марафет. Да, она все еще не могла контролировать эмоции и не знала, куда ее заведут отношения с Платоном, но, по крайней мере, выглядеть хорошо ей никто не запрещал. Что бы ни случилось потом, Надя знала: первое свидание со знойным виолончелистом и, по совместительству, ее лучшим другом останется в ее памяти навсегда, а потому приложила все усилия, чтобы сделать это воспоминание идеальным.

Подкрасилась, надела легкое коктейльное платье из крепдешина, которое выгуливала всего пару раз на важные мероприятия, застегнула на запястье колье с серебряными черепашками, — подарок Платона на прошлый ее день рождения, — и вызвала такси.

Она намеренно не стала предупреждать Платона о своем приезде, ей показалось, что сюрприз будет гораздо романтичнее. Поколебавшись немного, заскочила в ближайший магазин за шампанским. И пусть ее отношения с этим напитком не заладились еще в Вене, может, все дело в том, что тогда она не стала делиться с Платоном? На закуску Надя выбрала свежий ананас. Шоколада ей, конечно, хотелось больше, но искушать Платона, который только-только вернулся в русло правильного питания и здорового образа жизни, было бы бесчеловечно.

В который раз она поднялась к знакомой двери, однако впервые эта дверь отделяла ее от чего-то пронзительно прекрасного. Надя чувствовала себя путешественником во времени, готового совершить шаг в будущее. Будет ли оно светлым или закончится, едва начавшись, Надя не знала. Но Юля была права: не рискнуть сейчас значит жалеть потом об этом всю жизнь.

На мгновение перед Надей возникли призраки прошлого, окутали удушливым туманом. Будто наяву она услышала девичьи стоны, учуяла запахи бурной ночи и увидела обнаженные тела на смятых простынях. Неужели однажды ей придется снова столкнуться с этой картиной? Неужели когда она снова станет выпроваживать левую девицу с телячьими глазами из постели Платона, слова «я — его жена» будут не ложью, а горькой правдой?

Надя решительно тряхнула головой, прогоняя пугающие образы. Сейчас — или никогда. Пусть судьба пошлет ей знак. Если Платон обжимается с кем-то на своем королевском матрасе, если где-то в подушках найдется очередная сережка Ларионовой, — что ж, так тому и быть. Тогда Надя уйдет и больше не вернется уже никогда. Она даст шанс Платону и их любви, но лишь до первого промаха. Ведь раньше она считала его беспомощным мамсиком, а он показал, что способен измениться. Быть может, и с похождениями сумеет завязать?

Она хотела уже достать свой ключ, чтобы сделать Платону сюрприз, — или чтобы застукать врасплох, в зависимости от обстоятельств, но вспомнила, что вернула его. Потянулась к кнопке звонка — и застыла. Из-за двери послышался густой и звучный голос виолончели.

«Гроза». Платон играл «Грозу». Не просто играл: разучивал. Запнулся на сложном пассаже, остановился, повторил медленнее. Еще раз. Сыграл пассаж отдельно, потом начал с первого такта. Тщательно и методично разбирал пьесу, будто впервые, пробовал новые штрихи, пару раз до Нади даже долетали ругательства. Она не помнила, когда он занимался с таким усердием, и не понимала, почему вдруг решил вернуться к Вивальди.

Послушав немного, Надя улучила момент тишины и, наконец, позвонила в дверь.

— Ты?.. — он растерянно замер на пороге и нервно пригладил взъерошенную шевелюру. — Но я не ждал…

— Можно? — она протянула пакет с шампанским и ананасом.

— У нас праздник? — Платон отступил в коридор, пропуская ее внутрь.

Надя вошла, разулась и заперла за собой дверь. Казалось бы: возьми и скажи, что тоже любишь его, повисни на шее, поцелуй, как давно мечтала. Что может быть проще? Но неловкость сковала ее по рукам и ногам невидимыми тугими путами, а голосовые связки слиплись, не пропуская ни единого звука.

— Все в порядке? — Платон озабоченно заглянул ей в глаза.

— Ты… — выдавила она и кашлянула, заставляя себя собраться. — Ты играешь Вивальди?

Дура! Еще бы про погоду сказала!

— Мне звонил Игорь, — Платон опустил пакет на пол. — Сказал, ты хочешь, чтобы мы играли дуэтом.

— Но… Я не просила его…

— Он просто хотел обсудить условия. Чтобы мы при тебе не выясняли отношения… Я подумал, ты боишься звонить мне… Ну, после всего. И не стал сам давить. Так что если ты принесла шампанское, чтобы меня умаслить, то это ни к чему. Я и так согласен и сделаю все, что ты скажешь. А пить мне сейчас не стоит, надо заниматься, — он окинул ее задумчивым взглядом. — У тебя, наверное, планы на вечер, так что можешь не тратить на меня время…

— Вообще-то, — и Надя поправила подол, — планы у меня на тебя. И шампанское я принесла по другому поводу.

— Вот как? И по какому? — Платон, казалось, совершенно не собирается облегчить ей задачу. Нет бы первым полез целоваться, тогда бы признаться было куда проще…

— Я… — начала она, но все заготовленные слова вылетели из головы, и вместо них с языка посыпался всякий бред. — Я знаю, у тебя было много девушек. Ты любишь развлекаться, в этом ничего такого, я не осуждаю. У нас тогда ничего не было, так что ты имел полное право. Ты, вроде как, взрослый мужчина, всякие там потребности…

— Вроде как?! — Платон озадаченно сдвинул брови. — Слушай, Надь, хочешь мне отказать, просто скажи «нет».

— Нет, — выпалила она, и тут же осеклась, увидев, как вытянулось его лицо. — Не в том смысле «нет», что я тебе хочу сказать «нет», а в смысле, что я не хочу отказать…

— Ты что, пила? — он с подозрением принюхался.

— Господи, ну почему все так сложно?! — простонала она, схватившись за виски. — Короче, я готова забыть все, что у тебя было с другими. Ясно? И с Ларионовой, и остальными…

— С Ларионовой? У меня с Олей ничего не было, она даже не в моем вкусе.

— Давай без этого, а? — не выдержала Надя. — Я все могу понять, только не надо начинать со лжи…

— Да клянусь тебе! Хочешь, спроси у нее. Я пришел домой после фотосессии и нашел ее сережку в чехле, наверное, выпала… Понятия не имею, откуда она взялась. Я позвонил Оле, она обрадовалась, потому что эти серьги стоят бешеных денег. «Картье», кажется. Я собирался ей занести, потом ты пришла…

— Я люблю тебя! — крикнула Надя, прервав бесконечный поток оправданий.

Сама не знала, почему сделала это именно теперь, но терпежу больше не хватило ждать. То ли внутри все оборвалось от облегчения, что с Ларионовой Платон не спал, ведь это значило, что у него никого не было с самой Вены, то ли подействовала дурманящая близость Платона.

Он замолчал, заморгал как-то странно, потом раскрыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого громко чихнул в ладони.

— Будь здоров, — машинально пробормотала Надя.

— И правда любишь… — Платон сосредоточенно осмотрел свои руки, словно там, в следах его чиха, скрывалась расшифровка детектора лжи.

— Ты поверил только потому, что чихнул?

— Да нет, просто… — смутился он. — Погоди, я сейчас.

Он метнулся в ванную, захлопнул дверь, оставив Надю наедине с самой собой и полнейшим недоумением. С минуту до нее доносился шум воды, загадочное хлюпанье и бульканье, потом все стихло. Не такой реакции ждала Надя на свое признание, впрочем, Платон Барабаш всегда умел ее удивлять.

Вскоре он появился в коридоре снова, лицо его влажно блестело, футболку покрывали брызги воды, и Надя ощутила едва уловимый запах мяты.

— Ты что, зубы чистил? — удивленно спросила она.

— Ага, — просиял он. — Теперь я готов.

— К чему?..

Вместо ответа Платон поцеловал ее. Даже не так: жадно припал к ее рту, будто мечтал об этом всю жизнь, будто после этого поцелуя ему предстояло сесть в поезд и умчаться на фронт. У Нади дыхание перехватило, а голова закружилась, — столько страсти было в каждом его прикосновении.

Конечно, собираясь к Платону, она надела свой лучший комплект белья, но все же не была до конца уверена, что они переспят прямо сегодня. Вообще говоря, Надя планировала провести полноценное свидание, выпить шампанского при свечах, обсудить, что торопиться пока не стоит, ведь они слишком долго были просто друзьями, и лучше для начала просто привыкнуть к новому статусу. Однако Платон оставил от ее планов лишь мокрое место.

Едва оказавшись в его объятиях, Надя забыла обо всех своих доводах и аргументах. Какое там, она бы сейчас и не объяснила толком, что такое аргумент. Она плавилась в его руках, лишаясь воли и разума, тело становилось невесомым, а острое чувственное наслаждение разъедало мысли, превращая их в сладкий малиновый мусс.

Платон отнес ее на постель, и Надя, вопреки своим ожиданиям, не только не отказалась, но даже напротив: напала на него с почти маниакальным вожделением, целуя, ласкаясь и царапаясь, как дикая кошка. В какой-то момент Платону самому пришлось отстраниться и взять небольшую паузу, чтобы их симфония не закончилась на увертюре.

После финальных аккордов, мощных и всепоглощающих, Надя распласталась на подушках, с трудом управляясь звенящим от пережитой кульминации телом. Платон все еще крепко держал ее за руку, словно боялся отпустить, и Надя благодарно сжала его виртуозные пальцы. С одной стороны, она жалела, что потеряла так много времени вдали от него, с другой — радовалась, что все, наконец, случилось.

Она не знала пока, что выйдет из ее затеи с дуэтом, не знала, суждено ли Платону стать звездой, или он закончит в простом оркестре, но кое в чем Надя была уверена на все сто: с этой самой минуты играть он будет только для нее, ведь никому другому она его попросту не отдаст.