24
День тридцать пятый
Прекрасные рыжие волосы вздымаются вверх, подобно огненному облаку. Сигнализируют об уже неизбежном катастрофическом бедствии.
Все ниже и ниже.
Слишком быстро.
Как сбитый миротворец.
А Еве отчаянно хочется, чтобы ветер раскачивал Дашку, как снежинку, любовно и ласково. Из стороны в сторону, туда-сюда. Медленно. Бережно. До самой земли в нежных объятиях.
Она так боится того момента, когда тело девушки с предполагаемым хрустом ляжет на твердую поверхность.
Ей ведь тоже, наверное, очень страшно.
«Захара… Захара…»
Хочется прыгнуть за Дашкой. Обмануть жизнь. Вырвать у неба для нее вторую попытку.
Но что-то не пускает.
Это рука Титова, который в этот момент будто способен ощутить всю полноту Евиного отчаяния. Стискивает предплечье и удерживает ее подле себя. Не отпускает.
«Нет. Нет. Нет. Так ведь не может быть…»
«Не может так быть!»
«Господь Всемогущий…»
«Ангел Хранитель…»
В последний момент зажмуривает глаза. Пару секунд спустя открывает.
Сердце отбивает убийственный ритм. Разрываясь от страха, тарабанит о грудную клетку.
Три. Два. Один.
Исаева смотрит вниз.
В силу того, что на улице поздняя осень, там, внизу, на летней площадке ресторана пустынно. Белый пушистый ковер снега покрывает мощенное напольное покрытие.
Представляющаяся картинка такая странная. Такая нереальная. Такая чудовищно пугающая. Такая болезненная.
«Скорей бы проснуться… Быстрее, пожалуйста…»
«А это — не сон», — безжалостно нашептывает ей хладнокровное подсознание.
«Ты доигрались. Принимай».
Распахнутый голубой халат, подкошенные голые ноги и рыжее пламя волос — все это реальность, что прорывается в сознание сквозь белесую пелену снежинок.
Не перемолвившись и словом, Титов с Исаевой пробегают через свой номер. Распахивают двери. Проносятся по коридору. По лестнице вниз. Пролет. Второй пролет. Третий. Четвертый.
Захарченко пролетела четыре этажа.
«Четыре этажа — это много для человека?»
«Или мало?»
«Шанс еще есть?»
«Нет, это запредельно!»
Странной парочкой врываются в «Гранд-вояж». Только на них мало кто обращает внимание. Немногочисленные посетители и персонал уже суетятся вокруг травмированной девушки. Вызывают «скорую» и полицию.
А Еве вдруг становится страшно подходит ближе, и она замирает в металлической раме дверей. Боится того, что сердце Захары уже сейчас может не биться.
Стоит там, смертельно бледная и дрожащая. Тождественно умирающая, словно привязанная к истекающей кровью девушке жизненно важной нитью.
Все присутствующие застревают в тягостном ожидании. Задают им с Титовым какие-то вопросы. Ева слушает его охрипший голос, но сама не может произнести ни слова. Все это жутко напоминает настоящие поминки. Сочувственные взгляды, скорбные покачивания головой, тихие голоса. Кто-то набрасывает Еве на плечи пальто, и она вцепляется в него скрученными от холода руками, словно цепляясь за этот уродливый мир. За себя и за Дашку. За них двоих.
«Только не умирай. Не умирай, иначе я тоже…»
«Ты же и так давно все спланировала. Какая разница, «когда» и «как»?»
«Но не так! Не так! Дашку не должно коснуться…»
«Глупая… Это ведь не тебе решать. Не ты даешь жизнь и не ты решаешь, когда ее нужно забрать. Со смертью играть нельзя. А ты заигралась».
«Я не хотела…»
Ей больно. Сейчас ей действительно очень больно.
Она задумывается о том, что любовь — не самое лучшее чувство. И, скорее всего, напрасно она к нему всю жизнь так стремится. Любить опасно. И очень-очень больно.
«Да, девочка, любовь и боль, как две сестры, слишком часто ходят рядом. Теперь ты знаешь».
Как же сложно осмыслить то, что в эти ненормально бегущие секунды жестокая реальность забирает единственного дорогого ей человека.
Единственного.
— Это все ты, — обращаясь к Титову, выдвигает свои обвинения глухим и шипящим, сорванным от недавнего крика, голосом. — Все ты.
— Нет. Не я, — поворачивается к ней парень. В черной радужке его глаз сверкает злость. И что-то еще… Узнаваемое, глубокое, интенсивное. То, что Еве хорошо знакомо, но не определяемое ею сейчас.
Адам пытается ухватить ее за плечи, но она пятится и отмахивается. Словно бы опасаясь его прикосновения… Да, страшась того, что может в них размякнуть. Потерять свою злость и ненависть. Искать в его руках утешение и умиротворение.
«Нет-нет-нет…»
«Ни за что!»
— Не прикасайся… ко мне, — шипит, будто дикая кошка, готовая вцепиться когтями ему в лицо. — Не прикасайся!
Но Титов все-таки ловит полы пальто, наброшенного на ее дрожащие плечи. Тем самым не давая слепо пятившейся девушке упасть.
— Исаева, — окликает слишком громко для такого близкого расстояния, и она затыкает уши руками. — Ты же сама видела, что она поскользнулась. Признай это…
— Но ты испугал ее! Ты угрожал, смеялся и вертел ею, как черт кадилом, — окрепшим голосом выкрикивает Ева, и если кто-нибудь из присутствующих до этого не прислушивался к ее словам, то теперь уж точно обратил на них внимание. — Это ты! Все ты виноват!
— Я не… — начинает говорить Адам и тут же замолкает, не зная, как себя оправдать. В первую очередь, перед собственными демонами. И жутко злится! На чертову сучку Исаеву, создающую в его мире столько проблем! — Ты жалеешь себя, Эва? Щадишь свой рассудок? — опаляет ее взглядом и выдает непререкаемую горькую истину. — Это ты и я, Исаева. Ты и я. Мы оба виноваты.
Высота и сила его голоса всех приводит в замешательство. По Титову невозможно определить, огорчает ли его произошедшее. Хотя бы немного…
У Евы возникает ощущение, что ему, и правда, безразлична даже смертельная трагедия.
Только она не видит того, что творится внутри Адама. В темном уголке его души тихо сопит жгучий и колючий страх. В глазах рябит от бушующих и разбивающихся о грудную клетку эмоций.
Смерть не носит черного одеяния и косу за плечом. Это все бред и чёс! Она маячит среди толпы во фланелевой рубашке. Потревоженная раньше срока, апатично зевает и приседает у головы Захары. Она долго вглядывается Титову в глаза и хладнокровно принимает решение.
«Я не хотел…»
«Все так говорят».
***
Полтора часа спустя, когда Дашу забирает «скорая», а их с Титовым просят проехать в соответствующее РОВД[1], каким-то непостижимым образом Исаева все еще пребывает в сознании. Хотя подобное заявление, наверное, все же будет сомнительным. В отделении находится лишь ее физическая оболочка. Еве вкололи две ампулы успокоительного, чтобы она могла здесь присутствовать.
Это лекарство хорошенько «штырит». Девушка зацикливается на вещах, которые в нормальном состоянии при подобных обстоятельствах не смогли бы ее заинтересовать.
Дежурный полицейский — рослый мужчина лет пятидесяти с небольшим. Крепко сколоченный природой и жизненной необходимостью, своей шириной и непробиваемым выражением лица напоминает Еве Николая Валуева. Этот здоровяк небрежно скидывает китель на спинку потертого дерматинового кресла и, поворачиваясь к задержанным спиной, щелкает электрическим чайником. Достает из шкафчика нехитрую провизию — упаковку черного листового чая, рафинированный сахар, обернутый стрейч-пленкой бутерброд и пакет пряников.
Николай Романович Погодин, если верить предоставленному при задержании полицейскому удостоверению. Пока он готовит себе чай, Исаева за ним спокойно наблюдает. Наконец, дежурный, примостив дымящуюся чашку у края стола, присаживается в кресло. Разложив их паспорта и чистые бланки, он готовится писать протокол.
Не спешит начинать допрос. Смотрит ей в глаза и мысленно выстраивает предположения. Опираясь на опыт и врожденную внимательность, дает Еве собственную характеристику.
Титов на нее тоже поглядывает. Не может не смотреть. Он пытается понять, что с ней происходит. Когда Ева бросилась на него с кулаками, потребовалось двое мужчин, чтобы ее оттащить. Она добавила ему синяков и расцарапала раны, которые начинали заживать.
Нельзя сказать, что в Исаеву в тот момент вселился демон. Он, определенно, до этого в ней жил. Но нынешнее ее состояние более жуткое.
Адам смотрит на нее, прекрасно помня каждую секунду этой ужасной ночи и размышляя о том, помнит ли что-то она.
«Что за фигню ей вкололи?»
«Почему она выглядит, как неживая?»
У Евы сейчас настолько тонкая и бледная кожа, что местами просвечиваются капилляры. А еще воспаленные до красноты глаза и темные круги под ними.
Она поразительно спокойна и абсолютно безразлична к его присутствию.
Николай Романович откусывает бутерброд и, тщательно прожевывая, запивает его сладким чаем. В «приемном» трезвонит телефон, и громко выражает свое недовольство второй дежурный полицейский.
«Вот тебе и спокойное дежурство…»
— Итак, Титов Адам Терентьевич. Дата рождения?
— Там написано, — указывает парень на свой раскрытый паспорт.
— На заборе тоже написано, — недовольно гаркает Погодин. — А я принимаю показания задержанного. Итак, еще раз. Дата рождения?
— Восьмое марта, тысяча девятьсот тридцать второго года.
— Восьмое марта… — повторяя, Погодин начинает заполнять протокол, — одна тысяча девятьсот три… — поднимая глаза, медленно сминает испорченный бланк. — Шутник выискался? Там, в больнице, девочка умирает… А может, уже умерла! А ты шутки шутишь?
— В случившемся нет моей вины, — резко произносит Адам.
Только его руки, вопреки невозмутимому выражению лица, приходят в беспокойные движения. Он растирает засохшую на костяшках кровь, местами заново расцарапывая поврежденную кожу.
И Погодин заостряет внимание на этих действиях.
Он бы такого товарища к своей дочери ближе, чем на три метра, не подпустил. Татуировки, синяки, кровь, ссадины, шрамы. А взгляд какой? Мрачный. Дикий. И не думается Николаю Романовичу, что подобное лишь следствие защитной человеческой реакции.
— Ты сейчас либо отвечаешь на мои вопросы, либо продолжаешь себя закапывать, — давит он, опираясь на проверенные методы. — Посидишь в тюремной камере, наверняка, посговорчивее станешь.
Титов, не отводя взгляда, сглатывает и с силой стискивает челюсти.
— В таком случае, показывайте дорогу, — упрямо заявляет он. — До утра могу и посидеть.
— До утра? Ты уверен?
— Уверен.
В это мгновение Исаева неожиданно подается вперед и встревает в их диалог.
— Я готова давать показания.
Бросив в ее сторону настороженный взгляд, Адам издевательски хмыкает. Но молчит, прислушиваясь к ее тихой речи.
— Исаева Ева Павловна. Двадцать первого января, одна тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения, — произносит девушка ровным приглушенным голосом, словно ей процедура дачи показаний в полицейском участке вовсе не нова.
Сделав соответствующие записи в бланке, Николай Романович задает вытекающий из сказанного вопрос.
— Ранее приводы в милицию были? — он не замечает, что использует устаревшее название органов правопорядка, к которому привык за долгие годы службы.
— Нет.
— Постоянное место жительства или пребывания?
— Город Одесса.
— Конкретнее, пожалуйста.
Исаева называет полный адрес.
— Место работы или учебы?
— Учебы. Одесская национальная морская академия.
Погодин машинально кивает и задает следующий вопрос.
— Государственным языком хорошо владеете? Протокол будет заполняться на украинском.
— Да.
— Вы знакомы с гражданкой Захарченко Дарьей Олеговной?
Исаева совершает короткий резкий выдох и, стоит отметить, это самая пылкая форма выражения эмоций, проявленная ею за последних два часа.
— Да.
— Как хорошо вы с ней знакомы?
— Мы близкие подруги, — ее голос кажется настолько сухим, что, наверняка, вот-вот треснет. — Дружим с шести лет, — но нет, он так и не надламывается.
— Как вы оказались в Днепре?
— Нас пригласил сюда Титов.
— Не вас, — сдержанно поправляет молчавший до этого мгновения парень. — Только тебя, Исаева.
Поворачиваясь, натыкается на ее вялый и холодный взгляд.
— Да, меня, — соглашается девушка. — А Даша, зная наши с Титовым отношения, пожелала ехать со мной.
— Какие отношения? — уточняет Погодин.
— Никакие. У нас с ней нет никаких отношений, — грубо выпаливает Адам, реагируя яростнее, чем ему бы хотелось.
— Вражеские отношения. Мы ненавидим друг друга.
Отчужденность Исаевой доходит до абсурда. Титов прикрывает глаза рукой и ловит себя на мысли, что ему нестерпимо хочется, чтобы она вышла из этого транса. Пусть бы лучше орала и бросалась его убить.
— Зачем вы в таком случае встречаетесь?
— Это часть нашей войны.
Аллилуйя! Наконец-то, слова Евы заставляют Погодина притормозить и по-новому изучить ее поведение. Она, не моргая и не двигаясь, выдерживает на себе его взгляд.
— Что-то не так? — невинно интересуется девушка. Так осторожно и медленно, словно она персонаж из фильма ужасов.
И Николаю Романовичу становится окончательно не по себе. У него под кожей ползет мороз.
— Интересно получается… Весьма-весьма, — вполголоса бормочет он. — А Титов? Он был знаком с Захарченко до сегодняшнего… — его речь разрывается и становится суетливой. — Прошу прощения, вчерашнего дня?
— Насколько мне известно, нет.
— Не был, — сухо подтверждает ее слова Адам.
— Откуда у Титова ссадины и телесные повреждения? — продолжает Погодин допрос, поднимаясь и увеличивая расстояние до задержанных.
Его ботинки с шаркающим звуком впиваются в потертый светло-коричневый линолеум, когда он начинает измерять кабинет шагами.
— Не знаю, — врет Исаева, уставившись ему в глаза.
— Не знаете?
— Нет, не знаю.
— Что вы делали в городе, когда встретились с Титовым?
— Ничего особенного.
— Озвучьте неособенное.
— Мы просто ходили в какой-то клуб.
— Какой?
— Я не запомнила название.
— Не запомнили?
В голосе Погодина сочится откровенное недоверие, но ей, похоже, плевать на это. Она стоит на своем.
— Какая польза от этих деталей? Разве это важно? Я хочу рассказать, как произошло само падение.
— И как?
Адам готов биться об заклад с самим дьяволом, что Ева умышленно выдерживает паузу, прежде чем ответить.
— Титов ее столкнул.
Бросает эти обвинения, играючи. И позволяет им гулким тревожным эхом расходиться вокруг.
Взбесившись, Адам вскакивает на ноги и рывком поднимает за собой девушку.
— Ты охр*нела? — рычит он ей в лицо. — Я ее не толкал. И ты это знаешь! Ты это видела, мать твою!
Николай Романович, не отрывая от них взгляда, медленно огибает рабочий стол и останавливается в пределах физической досягаемости.
— Ты схватил ее и сказал, что сбросишь вниз, — заявляет Ева, не пытаясь при этом вырваться из грубого захвата.
— Это была всего-навсего шутка. Я ее не толкал!
— Какая шутка? — переспрашивает так, словно и правда не понимает. — Она упала. Упала.
— Знаешь, Ева… Я не хотел этого здесь говорить, но ты меня вынуждаешь, — жестко произносит Титов. Ухмыляется, читая на ее лице некоторое замешательство. — Твоим показаниям грош цена. Ведь для внешнего мира ты, Исаева, психически нездорова.
Ее бледные щеки медленно розовеют, а зрачки расширяются, заполняя своей темнотой всю радужку.
— Это неправда.
— Правда.
[1] РОВД — районное отделение внутренних дел.