25
В камере предварительного заключения темно и холодно. Но Ева не дрожит. Касаясь щекой края металлической рамы, она неподвижно лежит на жесткой тюремной кровати. Вцепляется скрученными пальцами в пальто, но не в поисках тепла. Ее окоченевшее тело парализовано застывшими, подобно желе, страхом и переживаниями.
Горло горит и сдавливает от болезненного нервного спазма.
Ей хочется плакать… Только она не может. Если это не притворство, если Исаевой действительно больно, она не может плакать на людях. Она приходит в какое-то странное, вполне возможно, спасительное для ее тела оцепенение. Внутри нее словно останавливаются все физиологические процессы. Не происходит циркуляции крови, не стучит сердце, не работают рецепторы. Только кислород неприятными холодными потоками проходит в легкие.
Ее настоящие слезы не для зрителей. Они только для нее.
«Как же мне плохо… Как же больно…»
«Останови это… Умоляю, Боже, останови…»
За грубой толстой решеткой у мерцающего в темноте телевизора сидит полицейский. Он пьет вторую чашку кофе и бесконечно дымит сигаретами.
Еву начинает очень сильно тошнить.
Но вместо того, чтобы искать место, куда можно опустошить желудок, она ищет источник отвлечения. Если не зацикливаться на тошноте, то в скором времени обязательно попускает.
Поэтому Исаева торопливо переводит взгляд на сидящего на полу Титова. И в ее голове сначала возникает противный гул, а затем в ней появляются зловещие тени. Чужие извивающиеся голоса, отодвигающие на второй план ее переживания о Дашке и требовательно нашептывающие о необходимости жесточайшей мести.
«Сердце… Сердце… Его сердце… Сердце…»
«Душу… Душу… Его душу…»
«Забери его сердце!»
«Вырви из грудной клетки…»
«Разорви на ошметки…»
«Раздави Его!»
Уничтожить Титова. Напиться его боли. Умыться его кровью. Лишить его души.
«Нельзя, Ева. Так нельзя», — твердит тонкий сильный голос.
Он прорывается сквозь множащийся дурманящий шепот, четким и резким сигналом. Словно рассудок на мгновение поймал правильный для его частоты радиосигнал.
«Так нельзя. Нельзя! Ты же не такая, как отец. Ты же о другом мечтала… Ева…»
Но Исаева не позволяет пропадающей годами и появившейся в самый неудачный момент совести разогнать желанные, овладевающие всем ее существом, радиопомехи.
Без тени сомнения дает гневным росткам прорастать и цвести буйными ядовитыми цветами.
Ева думала о том, что их с Титовым путешествие к краю бездны станет самым захватывающим событием в ее жизни. Что ж, именно таким оно и будет. Таким оно и будет! Опасным, волнующим, страстным, безумным и душераздирающим.
Она приложит к этому все усилия.
Сыграет любую роль. Если нужно, она станет ласковой. Коварной. Тихой и слабой. Вульгарной и смелой. Влюбленной и зависимой. Страстной. Нуждающейся. Дерзкой. Гибкой. И Его! Она будет принадлежать Адаму, чтобы впоследствии вырвать эту разросшуюся и пустившую корни частицу прямо из его сердца.
— Я не хотел, чтобы она упала, — тихо признается Титов, неожиданно вмешиваясь в ее кровожадные планы.
И Еве, зреющей лишь его бритый затылок, хочется хорошенько ему вмазать. Но она не может этого сделать. Она не способна даже пальцем пошевелить, будто исчерпав все физические силы. Сейчас ее тело неживое.
— Заткнись, — с трудом выдавливает она. — Не хочу тебя слушать.
— Я не думал, что она так сильно испугается. Я же рассчитывал, что она хоть немного… Что она, как ты.
— Заткнись. Заткнись. Заткнись, — быстро, но без эмоций повторяет Исаева.
А Титов вдруг разворачивается и стаскивает ее безвольное обмякшее тело к себе на колени.
— Нет, Эва. Слушай меня, — выдыхает он ей в ухо. Прижимает к себе и безотчетно растирает холодные, как ледышки, ноги. — Слушай меня, но не для того, чтобы ответить. Слушай, чтобы понять меня, — быстро и глубоко вдыхает. — Я виноват. Но не в том, что толкнул ее. В том, что позволил ей мне поверить.
«…позволил ей мне поверить…»
Его слова прокатываются внутри Евы, словно огненный шар, высвобождая наружу эмоции, которые запечатали сильные седативные.
Тогда-то ее тело выходит из оцепенения и начинает сотрясаться дрожью. Бесконтрольная реакция организма, которую она даже не пытается остановить. Стучит зубами и прячет лицо в теплом отвороте куртки своего врага. Вцепляется в его футболку руками. Закрывает глаза и часто дышит.
— Что с тобой?
— Мне очень холодно, — и это лишь часть правды, но большее он не заслуживает.
— Понимаю, Исаева.
Поправляя разъехавшиеся полы длинного пальто, Титов полностью закутывает ее в него.
— Я тоже чувствую этот идущий изнутри тела могильный холод, — говорит он, пристраивая подбородок поверх ее головы. — Поэтому я понимаю тебя.
«Ну, конечно, чертов сукин сын! Ты же читал мои записи».
Она молчит, а он продолжает.
— Я чувствую, и это очень хр*ново, — произносит с какой-то немыслимой для Евы печалью.
И она вдруг понимает, что это первый раз, когда на сцену выходит настоящий Адам. Все остальное было либо игрой, либо полным враньем, либо выверенной полуправдой. Но сейчас… Именно в это мгновение Ева готова поклясться, что с ней говорит реальный человек.
— Но ты не дрожишь, Титов.
— Не дрожу, — тихо соглашается парень. — Контролировать тело легко. Другое дело — мысли.
— Что с мыслями?
Он шумно сглатывает.
— Я бы мог столкнуть Захарченко. Я не хотел этого делать, но я бы мог это сделать. Понимаешь? — спрашивает, но не дает ей ответить. — Я знаю, что звучит странно, но… Порой мой мозг выдает несколько противоречивых указаний, и я не знаю, какое из них я выберу в тот или иной раз. Зависит от многих факторов. Учитывай это, пожалуйста, в дальнейшем.
— Учитывать это в дальнейшем? — хрипит Исаева, скрипя зубами. — Ты же не рассчитываешь, что именно я стану искать компромиссы?
«Рассчитывает», — нашептывает ей шершавый голос.
«И ты это, при случае, сделаешь».
«Если хочешь его обыграть…»
— Сама решай. Я сейчас не переговоры с тобой веду. Я предупреждаю тебя, Эва.
— Знаешь, Титов, мне больше не в кайф наша игра, — гневно выпаливает девушка. — Завтра разойдемся в разные стороны.
Адам же внезапно приходит к пониманию, что не может этого допустить.
Что, если Исаева больше никогда не взглянет в его сторону? Что, если не пожелает больше с ним разговаривать? Что, если действительно станет к нему абсолютно безразличной?
«Хрен с ней! Пусть сваливает!»
«Нет…»
«Нет».
«Просто… не сейчас».
«Вся эта «игра в чувства» — изначально плохая затея».
«Соглашайся и прекращай».
«Ни за что на свете!»
— Ты сдаешься, Эва? — низкий провоцирующий рокот вырывается из его горла раньше, чем сердце отсчитывает десять ударов.
Нет.
Нет, она лишь ждет, пока Титов захватит «крючок» поглубже.
— Несправедливо так говорить.
— Несправедливо отступать после всех своих обещаний. Я же вижу твой красный дождевик и слышу хлюпанье резиновых сапог. Сейчас нельзя в разных направлениях разойтись, потому что нам в одну сторону. По узкой тропинке.
Тишина длится не более двух секунд.
— По правую руку каменистая скала, а по левую — черная бездна, — тихо подхватывает Ева. — Но прыгать вниз еще рано.
— Правильно, — Адам берет в руку ее кулак и просовывает в него свой большой палец. — Нам нужно идти вперед.
Она его сжимает.
— Вверх по склону.
— Именно. Вверх.
Умолкают.
Погружаются в свои вероломные мысли.
«Сердце… Сердце… Его сердце…»
«Душу… Душу… Его душу…»
«Ее слезы… Ее любовь…»
«Ее доверие… Ее безграничную преданность…»
«Ее слезы… Ее поражение… Ее падение…»
Одержимые своей ненормальной игрой, вскоре вовсе забывают о том, что в эти минуты умирает их вторая невинная жертва.
Истерзанные и опустошенные переживаниями, незаметно теряют связь с реальностью. Засыпают.
Пока Ева барахтается в крови и сражается с чудовищами, Адаму снится насыщенное запахами и красками море. Над его головой припекает солнце и заливает все вокруг ярким светом. Он запрокидывает голову вверх, но недолго может любоваться чистым голубым небом. Его глаза слезятся, и он почему-то смеется.
Ступая по горячему песку босыми ногами, попутно пробегает взглядом по знакомой округе. Набегающие на берег кружевные волны. Выброшенные ими морские водоросли и прозрачные медузы. Покрытые влажным налетом каменные валуны. Рыжие пятна усыхающей растительности.
Адам глубоко вдыхает и тяжело выдыхает, когда замечает шагающего рядом отца.
— Пап… — его голос срывается.
— Привет, сынок.
И присутствие отца наполняет его таким теплом, которое не способно дать палящее над головой солнце.
— Папа, где ты был?
— Дома. Я всегда жду тебя дома.
Адам хмурится.
— Тогда почему в этот раз я не могу найти туда дорогу?
— Потому что гнев слепит твои глаза.
Парень сокрушенно ныряет лицом в ладони. Прочесывает пальцами волосы и морщится.
— Как мне от него избавиться?
— Научись видеть не только минусы, но и плюсы. Ни один человеческий поступок не может быть исключительно отрицательным, как и ни один не может быть исключительно положительным. Любому деянию присущи два полюса мотивов. Какой-то из них должен быть весомее, ведь именно благодаря этому вырабатывается энергия. От большего к меньшему, и наоборот. Важно видеть и то, и другое.
Адам сжимает губы и качает головой.
— Это сложно.
Терентий Дмитриевич улыбается.
— Не спорю. Но ты способен это увидеть и понять.
Их разговор прерывает стонущий женский вскрик. Адам оглядывается назад и всматривается в колышущуюся морскую гладь. Только не видит нигде ни души.
Снова смотрит перед собой, но отца уже не находит.
Сказочную тишину раскраивает повторяющийся крик. В этот раз более сильный, звенящий, отчаянный и… знакомый.
Красочная картинка рассыпается на мелкие песчинки и постепенно исчезает. Титов просыпается, первым делом, чувствуя боль в затекших мышцах. А вторым ощущением выступает липкая испарина по телу.
И пронзительный звон в ушах.
Исаева лихорадочно вертится, вцепляясь в его футболку. Сонно бормочет какую-то бессвязную ересь, испуганно взвизгивает и периодически громко кричит.
— Нет… Только не это… Пожалуйста…
Адам слегка встряхивает ее, но это никак не срабатывает.
— Проснись.
Тщетно.
— Пожалуйста… Я же тебя умоляю…
— Ева, — делает Адам еще одну попытку, касаясь рукой ее взмокшего лба и влажных волос. — Черт возьми… Ева???
— Пожалуйста… Я больше не буду плакать… Я обещаю… Обещаю… Об…
— Исаева? Просыпайся, черт возьми.
Он аккуратно обхватывает ее затылок и приподнимает голову вверх. Она же пытается вырваться.
— Я не буду плакать… Выпусти меня отсюда, пожалуйста… Пожалуйста, папа…
— Черт… Эва…
Ее ресницы вздрагивают, но глаза так и остаются сомкнутыми.
— Эва, — повторяет Титов и наблюдает ту же реакцию с ее стороны.
— Эва, — как заклинание. — Эва. Эва. Эва.
И это срабатывает. Исаева резко распахивает глаза.
Уставившись на него ошалевшим взглядом, очень медленно возвращается в реальность.
Судорожно соскальзывая с его колен, она отползает в другой угол тюремной клетки и, поджимая ноги к груди, запахивает поверх них пальто.
— Что с тобой, черт возьми, происходит, Исаева?
— Плохой сон, — глухо выдыхает она.
— Я осведомлен, что у тебя проблемы со сном. Но что именно тебя тревожит?
Ева зло щурится.
— Ты предпоследний человек, которому я об этом расскажу.
— А кто последний?
— Мой отец.
Титов тяжело вздыхает.
— Значит, это связанно с ним? — спрашивает, хотя тут не может быть никаких уточнений. — Он избивает тебя? Тот синяк в Хэллоуин, его рук дело?
Ева смеется, натягивая свой лучший защитный костюм. Прячется в нем полностью, только глаза все еще сверкают болью.
— Тебе-то какая разница, Адам? Перестань изображать беспокойство. Перестань лезть ко мне в душу. Перестань строить из себя главного героя моей гребаной сказки. Я ненавижу это! К тому же, меня не нужно спасать из башни дракона, как ты накануне выразился. Я не принцесса. Я и есть дракон. Сама себя загнала в психологическую ловушку, а выбраться теперь не могу. И тебе меня не выманить, — убежденно выпаливает она. — Тебе меня не выманить!
Как бы то ни было, ее слова шокируют. Проходятся по теплой коже лихорадочным ознобом.
— Но при этом ты собираешься замуж, Исаева? Как же ты планируешь спускаться из своей башни?
Девушка глубоко вздыхает и спокойно заявляет:
— Прыгать, Титов. Только прыгать. И только насмерть.
Адам молчит, вглядываясь в ее темные затягивающие глаза. Он решает, насколько серьезно воспринимать ее слова, но так и не находит подходящего для себя формата. Поэтому снова уточняет.
— Ты же несерьезно сейчас?
— Конечно, нет, — едко выплевывает Ева. — Я надену пышное белое платье, слету забуду обо всех тараканах и счастливо сбегу по пожарной лестнице прямо в объятия своего прекрасного принца. А потом я, мать вашу, пятьдесят лет буду играть одну-единственную роль! Да так усердно, что этот сукин сын сам поверит, словно я его люблю. Так тебе больше нравится, Адам?
Титов медленно выдыхает. Ощущает, как в груди что-то заклинивает и сжимается до микроскопических размеров.
Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки, до боли натягивая поврежденную кожу.
— Мне-то какая разница? — грубо повторяет он ее слова. — Делай, как хочешь.
— Тогда я лучше выберу первый вариант. При втором мне придется рожать от Круглова детей и учиться не ненавидеть их за кровное родство с ним.
Титов закусывает изнутри щеку.
— Ты хорошо притворяешься, — и это самый тупой ответ, который он может придумать.
— Так и есть. Но притворяться и лицемерить перед собственными детьми — вершина зла. Я не хочу этого делать.
Больше они не разговаривают. И не спят. Отрешенно наблюдают за тем, как видимый кусок неба за окном сначала сереет, потом белеет и, в конце концов, становится совсем прозрачным и пустым.
Измученные обществом друг друга, подскакивают, едва у двери камеры появляется Погодин. И, хвала Богу, он начинает говорить до того, как сердце Евы перестает биться.
— Жива ваша Захарченко. Ночью пришла в себя и только что дала показания, что сама с балкона сиганула. А это уже не наша епархия. Теперь психологи с ней работают.
— Что, простите? — шелестит Ева.
Полицейский тем временем проворачивает ключ в замке и открывает дверь.
— На выход!
— Как она? — спрашивает Ева, стоя неподвижно, словно пригвожденная.
Впрочем, и Титов не спешит покидать место ночлега.
— Нормально, — в голосе Погодина скользит нетерпение. Он, похоже, мечтает от них избавиться. — Пара переломов да ушибы… Все благодаря накинутой куртке. Она большую часть полета играла роль парашюта. Пока не слетела.
— С ума сойти, — шокированная, выдыхает Ева.
Николай Романович небрежно кивает и далее говорит с открытой неприязнью.
— А вам, граждане, сулит административный штраф за дачу заведомо ложных показаний следствию. Ну? Что еще вам от меня нужно? — сердится он. — Я сказал, на выход, граждане!