32
На туристическую стоянку Дальницкого Ева, проявляя нетерпеливость, приезжает за десять минут до указанного Титовым времени. Накидывая таксисту сверх запрашиваемого лишнюю сотню гривен и, игнорируя его предложение ждать, решительно захлопывает дверь синего Ниссана.
Под ее ботинками скрипит и сверкает свежий снег. Чистый морозный воздух раздражает ноздри. Она останавливается около первого дерева, чтобы прикрепить к нему большой красный бант. А затем, не оглядываясь на пролетающие по трассе машины, быстро шагает по тропинке вглубь леса. Ищет глазами какое-нибудь укрытие, но зимой, когда все деревья «голые», спрятаться не так уж и просто.
«Хорошо, хоть темно».
Вставая за стволом толстого дерева, она не отрывает взгляда от дороги. Минуты ожидания бегут слишком медленно. Но Ева не двигается с места, она терпеливая. Не от природы, увы, пришлось этому научиться.
BMW Титова сворачивает с автострады, не сбавляя скорости. Проносится по мелкому гравию, буксуя и вздымая пыль. Нетрудно догадаться, в каком расположении духа находится водитель.
Исаеву захватывает предвкушение.
Когда мотор глохнет, и водительская дверь открывается, она не отказывает себе в удовольствии оглядеть Адама с головы до ног. Сильное рельефное тело парня скрывает темная одежда: слаксы, толстовка и разъезжающая на широкой груди кожанка. Размашистым шагом он приближается к приветственному и провоцирующему красному банту.
Облако пара покидает его губы, когда он выдыхает и ухмыляется. Поднимая взгляд в небо, он заводит свою старую считалочку.
— Раз, два, три, четыре, пять… Вышел Еву я искать.
Прикасается ладонью к стволу. Шагая дальше, касается другого дерева. И следующего. Словно тактильно считывая информацию — берет ее след.
— Тебе уже страшно, милая?
Разблокировав стиснутый в руке смартфон, Ева готовится набирать для Титова сообщение.
— Тебе интересно, почему я позвал тебя именно сюда?
Аномальная: Я знаю, почему.
— Мы долго продержались.
Набирая следующее сообщение, Ева напрягает слух, не рискуя пропускать то, что говорит Адам. Ее пальцы дрожат, и это несколько затрудняет процесс. Ей раз за разом приходится стирать и перебирать слова.
— Ты так меня достала, Исаева. Но, знаешь, без тебя было бы скучно.
Она сглатывает, невольно возвращаясь к самому началу, и так же быстро пробегая к предполагаемому финалу.
Что-то не так.
Это «что-то» не вяжется с ее планами.
С ее чувствами.
— А у тебя, Исаева, есть, что мне сказать? Последнее слово?
Адам приближается. Под его ботинками скрипит снег и хрустят сухие ветки.
— Ты думаешь обо мне, Эва?
Ее легкие сдуваются и отказываются наполняться воздухом.
— Сто процентов, тебе это не нравится.
Ладонь Титова прочесывает кору соседнего от нее дерева. Он умышленно тянет время. Наматывает круги, как зверь возле попавшей в ловушку добычи.
Евин большой палец замирает над иконкой «отправить». Закусывая губу, сомневается. И как может, оттягивает момент взрыва.
— Ты думаешь о том, что я сделаю, когда поймаю тебя?
«Я знаю, что ты сделаешь».
— Ты знаешь, что я сделаю.
Телефон Титова сигнализирует о входящем сообщении, и Ева, втягивая носом воздух, заходится в беззвучном истерическом смехе.
Аномальная: Я рассказала Литвину о том, как ты тр*хнул его сестренку на прошлый НГ. Тебе не приходят его яростные sms лишь потому, что перед этим я покопалась в твоем телефоне и внесла Литвина в ЧС. Добро пожаловать в клуб брошенных друзей, мой сладкий!
— Сука, — яростное рычание Титова разрезает воздух.
А затем, в одно мгновение, все звуки стихают, и мозг Исаевой расплющивает зловещая тишина.
Ей приходится не дышать.
Но неподдающееся контролю сердцебиение перечеркивает все усилия, оглушая ее своим запредельно громким стуком. Не так просто сконцентрироваться, если твой организм сам по себе, без твоего на то позволения, вдруг решил сойти с ума.
«Чертов Титов!»
Только волнения ее оказываются все-таки напрасными, она отчетливо слышит угрожающий выкрик Адама.
— Беги!
Ева врывается в гущу мрачного леса. Бежит на пределе возможностей, не чуя под собой ног. Задыхается и хрипит от прилагаемых усилий и бьющегося по венам адреналина. Тяжелые длинные волосы взметаются за спиной буйным шлейфом. Тугие ветки то и дело хлещут по лицу. А морозный воздух, раздражая слизистую, полосует горло.
Сердце резко сокращается и едва не взрывается у Исаевой в груди, когда она улавливает позади себя глухие удары мужских ботинок.
Адам Титов. Ее ненавистный враг. Ее любимейший противник.
Он никогда и ни за что не делает ей скидок. Он играет с Евой, как с равной. И он ее, конечно, поймает. Он сегодня ее определенно поймает. Исаева уже это знает. Она этого нестерпимо желает. Погоня — лишь малая часть их сегодняшней партии.
Титов заставляет ее испытывать незнакомые эмоции. Они Еве интересны. Она хочет их исследовать вдоль и поперек. Но врожденная предрасположенность к бунтарству и нездоровому азарту, данным девушке с фатальными излишками, управляет ее разумом и каждый раз склоняет к сопротивлению. Она несется вперед и упрямо обещает себе сражаться до последнего вздоха.
Ева напугана и до нелепого взволнованна, потому что они оба — она и ее преследователь — знают, что этой ночью их жестокая игра модифицирует правила.
Уже что-то изменилось. Это «что-то» Ева пока не понимает. Не способна осмыслить и дать определение. Тело терзает лихорадочная тревога, но из какого органа она исходит, девушка не знает. Определенно, не из головы. Там крутятся планы и схемы, расписаны четкие алгоритмы действий. Ева беспечно тянет нити своих эмоций, но так и не находит, откуда выходит ее слабость.
От залпом заглатываемого морозного воздуха в груди распаляется режущая боль. Кровь громким стуком частит в висках. Но Исаева продолжает бежать, двигаясь меж деревьев, будто управляемый артиллерийский снаряд.
Не страшится физической боли. Больше всего девушка боится слепящей неизвестности и горького разочарования, которое может скрываться за ней.
Ее передвижение обрывается неожиданно и быстро. До того, как Ева понимает, что происходит, крепкие руки обхватывают ее плечи, отрывают от поверхности земли и грубо бросают прямо на снежный покров. Девушка приземляется на четыре конечности с задушенным истощенным вскриком. Стремительно разворачивается и упирается ободранными руками в жесткий мерзлый снег позади себя, окрашивая его чистоту кричащими алыми разводами. Чувствует, как колючее зернистое покрывало через плотную ткань брюк шпарит холодом ее ягодицы, как жгут раны на стертых ладонях, как скачет от сумасшедшего волнения сердце.
«Смотри на него. Смотри! Не склоняй головы».
Адам падает перед ней на колени и руками, словно в тиски, крепко фиксирует ее бедра. Склонив голову, впивается в глаза Евы диким взглядом. Срывает им все ее защитные оболочки, начисто счищает демонстрируемые ею браваду и пафос. И Ева цепенеет, переставая дышать. До ужаса уязвимая. До безумия чувствительная.
Мир вокруг тих и спокоен, словно весь вероятный хаос осел у нее в груди. Лунная лампа, с незыблемой своей высоты, освещает сосредоточенное на девушке дьявольски привлекательное лицо Титова. Не в силах пошевелиться, она пытается контролировать свой затуманенный разум. Ищет в себе то, что сегодня потеряла. Мысленно повторяет мантру, с которой в последнее время засыпает.
«Адам Титов. Бракован. Испорчен. Не годен».
Ева Исаева никогда не склонит перед ним голову. Это против ее принципов, против ее природы. Это невозможно.
Только в данный момент Еве хочется провалиться сквозь землю. И эта трусость вызывает внутри нее большее отторжение, чем контакт с соперником. Поэтому, сцепляя зубы, Ева выпрямляется. Спину осыпает мелкая противная дрожь, но девушка запрещает себе отводить взгляд в сторону.
Нервно и неестественно громко всхлипывает, когда Адам наклоняется ближе, но не делает ни единой попытки, чтобы его остановить. Начинает сомневаться в том, что владеет лицом, и не выказывает хлещущего ее изнутри волнения.
В ее сознании рождаются совершенно абсурдные, относительно Титова, мысли. Почувствует ли она с ним шквал, который он обещает? Или же, как раньше, зуд предвкушения после первого же прикосновения сотрется в призрачную пыль?
Разделяющие их секунды кажутся невыносимо длинными, но Адам намеренно медлит, поглощая ее уязвимость. Впитывая застывшее на ее лице удивление. Заглатывая тени страха в ее глазах. Доминирует над несокрушимой до этой ночи Исаевой.
— Эва, — неправильно, в своей раздражающе наглой манере, произносит ее имя Адам, только девушка не в состоянии даже возмутиться. Чует в этом грубоватом обращении откровенное вожделение.
— Держи меня крепче, слышишь? — срываясь, быстро шепчет девушка, то ли требуя, то ли угрожая, то ли… умоляя. — Держи меня крепче, Титов, будто я уже тобой сломлена. Упивайся же этой мимолетной иллюзией.
— Я тебя, Ева, не применяя физической силы, сломаю. Затушу твое бесовское пламя. Сделаю тебя безликой. Бесхребетной пустышкой, — жестко парирует Адам. — Чтобы от тебя, кровожадная моя, осталась лишь тень. Моя тень.
Другое самодовольное обещание Титова вспыхивает в сознании Исаевой красными тревожными огоньками.
«Здесь, на Земле, я буду твоим Богом».
— Ты, видать, в предсмертном бреду, Адам, — сердито шипит Ева, комкая под руками колючий снег. Чувствуя острую физическую боль, белеет лицом. Но и это не успокаивает напичканную словами Титова душу. Именно из-за них она покрывается саднящими трещинами. Проступает каплями крови. — Никогда такому не бывать! Ты, дорогой Адам, взвоешь на половине моей выдержки.
— Заткнись, Эва. Заткнись, — требует Титов, оставляя ее слова без должного внимания. — Ты самая невыносимая сука, едва только откроешь рот.
— Ну, тебе же, дражайший друг, в нашей войне это больше всего и нравится.
— Да, — без колебаний соглашается Титов. — Мне нравится, как ты делаешь вид, будто не боишься меня. Но ты забываешь, Исаева, что я чертовски наблюдателен. Увлекаясь нашей игрой, ты, сама того не желая, демонстрируешь мне свою истинную натуру. И я все больше склоняюсь к мысли, что Ева Исаева нереальна. Настоящая ты, моя персональная Эва, соткана каким-то чертовым шаманом из дикой тропической ширки, — поднимает руки и, будто изучая, касается уголков ее черных глаз. Не отрывая взгляда, прощупывает ее кожу.
Ева незаметно сглатывает, игнорируя шпоры ледяного холода под его пальцами.
— А ты, разлюбезный Адам, соткан самим сатаной. Из нитей греха и мора.
— Да, Эва, я ключ от ада.
Их холодные губы смыкаются, и Ева шумно вдыхает через нос. А Титов, усиливая напор, захватывает руками ее лицо и сильнее вжимается в нее ртом. Кусает ее за губу, тянет на себя. Облизывает, и толкается внутрь языком. И Исаева, ощущая, как тело бьет дрожь неподдельного восторга, опрометчиво и призывно распахивает свой рот. Впускает в себя его горячий, жестко контрастирующий с их холодными губами, язык. С наслаждением лижет его своим языком. Всасывает в себя. Тянется к Титову руками, хватаясь за шею. Елозит ногами по снежному покрову, разводя их в стороны, чтобы Адам имел возможность подступить ближе. И он продвигается. Причиняя боль, путает пальцы в растрепанных прядях ее волос. Ева в отместку кусает его. До крови. Остервенело слизывает эту соль, пока Адам не толкает ее на скрипучий снег, наваливаясь сверху.
Сильно ударившись головой, Исаева сердито урчит ему в губы. Но Титову, как обычно, плевать с высокой колокольни на ее чувства. Он придавливает ее к земле своим твердым тяжелым телом и с новой силой впивается в податливый рот.
В это мгновение ничто не способно их остановить. Жадно вкушают друг друга. Оставляя на уязвимой физической плоти следы боли и горького наслаждения. Оскверняя тела друг друга, беззастенчиво шарят руками под одеждой.
Никакой нежности. Никакого такта. Никаких тормозов и сомнений. Вырывают желаемое губами, зубами, руками… Берут так, как привыкли с рождения — силой.
Следуя выдуманной ими игре без правил, они шли друг к другу напролом. Все чаще задевая чужие интересы, хладнокровно раня и сжигая на костре своей ненависти невиновных. Ничем не гнушались, чтобы достигнуть цели. И эта ночь — их лобовое столкновение.
Адам выдергивает форменный гюйс[1] из ворота Евиной рубахи, сминает полосатый тельник и прижимается носом к ее ключице. Нюхает, словно животное.
И именно тогда Исаева неожиданно замечает, что Титов дрожит. Дрожит ровно, как и она. Эта мелкая дробь по мышцам совсем не от снующего под одежду холода. Она от сумасшедшего, непреодолимого желания близости.
Невзирая на беспощадную войну, завладевшую всей его жизнью, Адам давно осознает свое сексуальное влечение к Еве. Оно изводит его тело второй месяц подряд. Титов, естественно, рассчитывает позабавиться с этой безбашенной заносчивой стервой. Он собирается тр*хнуть ее грязно и пошло. Потому что, в первую очередь, Исаева — его заклятый враг, он ее ненавидит. Ненавидит всем своим существом.
Но Ева с расчетливой неожиданностью ломает все, что есть внутри Титова. Обнимает его неведомо мягко и чрезвычайно трепетно. Прижимается к Адаму всем телом с непривычным для них доверием. Так, словно они не остервенелые соперники, а чокнутые влюбленные.
И Титову от этого ее фортеля внезапно становится не по себе. Внутри него, там, где по шкале Цельсия круглый год ноль градусов, распространяется сильнейший воспалительный процесс. Ничего и близко похожего он никогда в себе не чувствовал. Яркая вспышка жгучим всполохом ползет по периметру грудной клетки, и жесткая оболочка капает воском, открывая за своей толщей пульсирующую чувствительную ткань.
«Я уничтожу тебя, Титов! Клянусь тебе! Я. Тебя. Уничтожу».
Эта гневная клятва палящим обухом обрушивается на Адама.
Ева Исаева — бешеная смертоносная зараза. Она жгучая, словно шоколадный хабанеро[2]. Она сладкая, словно мед. Она горькая, словно полынь. И соленая, словно кровь.
Стремительно отдирает себя от девушки. Тяжело дыша, замечает, как широкая довольная улыбка растягивает ее дерзкий сексуальный рот. Как сверкают превосходством ее черные глаза.
И все понимает… Он все понимает… Но слишком поздно.
Она уже впрыснула яд ему под кожу. И жало оставила там.
Наблюдая его ярость, Исаева не делает ни единой гребаной попытки перегруппироваться и принять защитную позицию. Продолжая улыбаться, расслабленно лежит под Титовым. Наплевательски отторгает тот факт, что тело все еще колотит от чувственного шока удовольствия.
— Ох, милый, милый, сладкий Адам… Тебе никогда не сожрать меня. Никогда не отведать моих слез и слабости, — медоточиво шепчет она, со странным сожалением ощущая, как стремительно холодеет изнутри. — Проиграешься в пух и прах, Титов.
Не стараясь понять чувства Адама, ожидает от него какой угодно реакции. Самой сумасшедшей. Он ведь так же непредсказуем, как она сама. Но Еве плевать. Пусть наорет. Если сможет… пусть задушит. Пусть закопает. Пусть.
Рука Титова опускается на оголенный живот Евы, и она невольно вздрагивает, ощущая по коже жгучее покалывание.
— Если я тебя еще не сожрал, распрекрасная гадина, то лишь потому, что время еще не настало. Я тобой еще не наигрался, — практически ласково бормочет Адам, пронзая ее похотливым взглядом. — Эва.
И это нахальное заключение калечит ее самолюбие сильнее всего произошедшего.
Сколько еще будет длиться эта игра? Что, если она и правда ему попросту надоест? Сможет ли она сама довести начатое до конца?
Внезапно Исаевой хочется, чтобы вселенная исчезла, и ей никогда не пришлось бы делать этот выбор. Осознание того, что без Адама ей все-таки не справиться, вынуждает выдвинуть последнее требование.
— Don’t stop[3].
— I can’t stop[4].
— И если все же случится так, что я проиграю… — Еве очень тяжело даются эти слова. — Храни меня в памяти, как свой лучший трофей. А я, в свою очередь, обещаю сохранить тебя.
После всех ее упрямых «никогда-никогда», последняя просьба глубоко потрясает Титова. Его брови сходятся на переносице, лицо наклоняется к ней, пока ноздри раздуваются, медленно наполняясь кислородом.
Исаева имеет сбои в психологической системе. Но она также любит намеренно разыгрывать драматизм. Остается только догадываться, что из перечисленного движет ею в данный момент.
— Это против моих правил, Эва. Прости.
В определенный момент, брошенное с такой небрежностью отвержение способно рассечь даже самое крепкое сердце. Глаза Евы слезятся, и это настолько сильно пугает ее, что она перестает дышать.
Неуверенность, робость, страх — все это ей чуждо. И отвратительно!
Шальная бесовка, живущая внутри нее, покатывается со смеху. Только на сей раз она смеется над самой Евой.
В инстинктивном порыве скрыть свои эмоции, Ева тянется к Адаму и судорожно приникает к его твердым губам. Но он ей не отвечает. Исаевой приходится умолять, чтобы Титов сдался. Обхватывая его лицо руками, прижимаясь всем телом и целуя с таким сумасшедшим отчаянием, словно от этого сейчас зависит ее жизнь.
А может, так и есть…
Крохотная слезинка перекатывается через глазное веко и огненной каплей сбегает по холодной щеке Евы. Махнув рукой, она незаметно стирает эту влагу и врет самой себе, что там ничего не было.
«Исчезни, мир. Забери эти эмоции…»
Челюсти Титова горят и сжимаются под ее руками. Тяжелое дыхание обрывается.
«Сдавайся, Адам. Прошу тебя, сдавайся…»
Исаева — законченная лживая гадина.
Но она, мать вашу, так касается его… Так целует… Выражает ненормальную потребность в каждом своем движении. В каждом прикосновении.
Провоцирует. Пробуждает инстинкты.
И в одно, разрушающее его относительно стабильный мир, мгновение, Титов теряет равновесие. Его сердце останавливается. И, пропуская череду сумасшедших эмоций, сука, заново запускается. Адам гневно рычит прямо Еве в губы. Хватает за шею под волосами. И отвечает, впиваясь в дрожащие и распухшие губы. Целуя ее с нужной ей силой.
Хрипы и стоны соединяются. Наполняют своей порочной красотой чистоту нелюдимой местности. Нарушают установленный природой баланс. Несут за собой изменения, которые уже завтра не позволят соединить прошлое человеческое «я» в идентичное целое с настоящим.
Вопреки минусовой температуре воздуха, Еве не холодно. Ее тело горит. И она полностью теряется в происходящем. Отдается своим скрытым мечтам об Адаме. Прерывая поцелуй, сдвигает ворот его толстовки и тянется к пылающей коже губами. Целует и жадно вдыхает Титова. Он нравится ей по той же причине, что и кофе. Он имеет сильный аромат. Сексуальный и требовательный. Никакого сладковатого заигрывания. Никакой мягкости. Это запах уверенности, свободы и бунтарства.
Не может остановиться.
Именно сейчас все сложное кажется простым. Все запретное видится допустимым.
На всех плевать. На тех, кто стоит за их спинами. На тех, кто ждет их впереди. На всех.
Отстраняясь, Ева открыто смотрит на Адама, полностью принимая тот факт, что хочет с ним секса. Не задумываясь о том, искренние ли чувства движут ею в этом стремлении. Или же развернувшаяся внутри нее буря — лишь крохотная частичка мести? Может, часть безнравственной охоты на сердце Титова? Может, часть той врожденной силы, что вечно хочет зла?
Может.
— Я хочу тебя, Адам. Я хочу прямо сейчас…
— Ева…
— Я знаю, ты тоже меня хочешь. Я чувствую, как сильно ты меня хочешь.
Он стонет и вжимается в нее сильнее.
— Да, Ева… Я хочу тр*хать тебя.
— Мм-м, очень?
— Очень.
Он дергает молнию на ее брюках и, по ходу, отрывает металлическую пуговицу. Скатывает шерстяную ткань вместе с бельем по ее ногам. Ева, как обычно, не остается в долгу. Тянется к ремню Титова и, ловко расправившись с ним, помогает ему спустить джинсы практически до колен.
Приподнимаясь на руках, Адам нависает над девушкой. Смотрит ей в глаза и прикасается рукой к обнаженной промежности. Ощущает, как ее ноги начинают дрожать сильнее. Видит и чувствует возбуждение Евы. Она там, в своем самом сокровенном местечке, горит и исходит вязкой влагой.
Выгибаясь, девушка елозит по брошенной под спину куртке и вжимает пятки в снег. Беззастенчиво наслаждается его прикосновениями. А Титов, слыша гортанные стоны Евы, тяжело выдыхает.
Он хочет в нее. В ее пульсирующую горячую плоть.
Все предельно просто: туда, и обратно. На рефлексии. На самих предельных ощущениях.
Тр*хать Исаеву.
«Господи…»
Он собирается тр*хнуть ее так, чтобы после пришлось нести до машины на руках.
Трется о ее влагу членом. Требует, чтобы Ева приняла его незамедлительно.
Она стонет. Он стонет.
Какие презервативы? Какая осторожность? Ими обоими управляет такая сила эмоций, что Ева не осознает, когда Титов входит в нее.
Чувствует это по факту. И глухо вскрикивает.
Мысленно нагоняет действительность. Пытается установить связь между своим сознанием и разворачивающейся реальностью.
— Подожди, — он чувствует сопротивление ее тела.
— Нет… Адам, не отпускай…
— Черт, Ева… Ты такая горячая, — выдыхает, абсолютно не контролируя свои слова. Не отмеряя эмоции и чувства. Прижимается лбом к ее лбу. Произносит, как обвинение: — Совершенная.
— Двигайся, Адам, п-прошу тебя…
Двигается. Резкими толчками. До упора, и назад.
Загустевшая кровь умудряется нестись по венам, не сбавляя скорости. Разливая по напряженному телу ломоту и тяжесть. Сердце, превращаясь в отчаянного заложника организма, молотит ребра. В глазах возникает жжение. Горло перекрывает хриплый стон.
— Быстрее, Адам… Еще… Пожалуйста… Еще…
Ева чувствует внутри себя его силу. Его требовательную и горячую плоть. И это вовсе не чистое наслаждение. Это — жар, боль, чувственная жажда, мышечные спазмы, страстное раздражение, завораживающий страх.
И нарастающий, как гул морского прибоя, восторг.
— Адам, я сейчас… Я сейчас… сейчас…
— Нет, Эва… Еще рано…
Но Ева выгибается и замирает. Протяжно стонет и содрогается.
— Черт… Черт… — чувственное напряжение ее плоти превращается в судорожную пульсацию. — Эва…
Толкается на всю длину. Сжимает ее бедра, удерживая неподвижно. Хрипит и содрогается, изливая в нее свое наслаждение.
На миг замирает, обессилено опуская голову в изгиб ее шеи. Тяжело выдыхает.
Запрещает себе думать и анализировать все, что только что произошло. Собирается просто встать и уйти.
В конце концов, это всего лишь секс. Титов не станет постфактум о чем-то сожалеть или же просить добавки.
Худшее открытие ждет его, когда он приподнимается и собирается натянуть джинсы.
Каменеет. Пораженно смотрит на свои руки, на свой член, на бедра Евы.
Кровь. Везде кровь.
Алыми вспышками по коже. Обличительными пятнышками по снегу.
Перед Титовым словно небо на землю обрушивается. Он сглатывает и с неосознанной тревогой смотрит Еве в лицо. Пытается найти в нем хоть тень искренних эмоций.
«Исаева…»
Ее плотно закрытые веки нервно подрагивают, словно она сопротивляется реальности и не желает их открывать. Распухшие и дрожащие губы смыкаются. Лоб морщится. Тело, теряя температуру, начинает трястись от холода.
Но Адам не двигается. Не собирается ее жалеть и идти на уступки. Ему необходимо понять, что произошло.
«Давай, Исаева!».
Раз, два… Узнает этот взгляд. Моментально угадывает настрой Евы, поэтому не удивляется, когда она начинает говорить первой.
— Не вздумай обольщаться, Адам. Для меня это не имеет никакого значения. И мне плевать, если для тебя имеет, — сглатывает и сипло фыркает.
Ему почему-то не нравятся эти слова. Но он выдавливает из себя требуемую ситуацией ухмылку.
— И в мыслях не было, обольщаться. Тоже мне подарок.
Он ведь и, правда, не рассчитывал на подобное. И не думал, что это возможно.
«Это же Ева…»
«Твою мать!»
В груди Титова, словно перед взрывом, застывает хаос. Он уговаривает его там и оставаться.
Натягивая джинсы, трет руками лицо и пытается дышать ровно.
Зато Исаевой, видимо, и ледниковый период нипочем. Она неторопливо выворачивает свои брюки и расправляет трусы. Морщась, откидывает волосы за спину. Поправляет рубашку. И только тогда шустро заскакивает в трусики.
Вздыхает и швыряет свои брюки Титову.
— Помоги мне. У меня палец болит. Наверное, сломала, — поднося к лицу руку с черным лаком, хмуро оглядывает припухший средний палец. Двигая им, постанывает. — Ох, черт… Как больно.
Титов сердито дышит через нос и сжимает челюсти.
«Серьезно, Ева?»
«Палец болит?»
— А больше у тебя ничего не болит?
Ее это, видать, сильно оскорбляет. Она бодро вскакивает на ноги, как нельзя лучше демонстрируя свое самочувствие.
— Я же попросила, — сжимает по бокам кулаки. — Помоги мне одеться.
— Ты не просила, — распрямляет перед собой ее брюки и выдерживает паузу. — Или, может, я не услышал этого маленького тихого «пожалуйста»? Повторишь?
Ее возмущенный выдох получается со свистом.
— Ты что, хочешь, чтобы я замерзла насмерть?
— Тебе выбирать.
— Прекрасно, — раздраженно шипит она. Преодолевает небольшое расстояние и дергает брюки на себя. Но Титов не отпускает. — Дай сюда. Обойдусь без твоей помощи.
— Неужели это так сложно, Исаева?
Молодые, гордые и глупые. Самим себе не подчиняются. Руководствуются не эмоциями и чувствами. Дышат друг другу в лицо адреналином.
— Минут десять назад ты не стеснялась попросить моей помощи?
От свирепого негодования рот Евы распахивается.
— Ты такой придурок!
— Увы.
— Хочешь, чтобы я попросила?
— Ага.
— Тогда, пожалуйста!
Это вовсе не просьба, но Адам довольно улыбается.
Медленно опускаясь на корточки, он помогает Еве одну за другой просунуть ноги в штанины.
Легкомысленно встречает ее смущенный взгляд. Ухмыляется.
Ох, она выглядит чрезвычайно сконфуженной. И, очевидно, всеми силами пытается вернуть себе невозмутимость. В спешке забывая о собственном наблюдении — жаркий румянец невозможно скрыть.
— Это еще не конец.
— Не конец, Исаева.
И они правы.
Это не конец. Только начало конца.
[1] Гюйс — большой воротник синего цвета с тремя белыми полосами по краю.
[2] Хабанеро — жгучий перец.
[3] Don’t stop — Не останавливайся.
[4] I can’t stop — Я не могу остановиться.