31
День сорок третий
Больше суток у Евы уходит на то, чтобы прийти в себя. Домой она возвращается как с поля боя: в грязной потрепанной одежде и ссадинах, с колтуном на голове и мешками под глазами.
Просканировав дом отрешенным взглядом, едва в состоянии воспринимать информацию, старательно вслушивается в голос дедовой сиделки.
— …вчера вечером уехали в Конча-Заспу[1]… будут завтра… только не по ковру… сколько грязи…
Проявляя упорство, Исаева приводит себя в относительный порядок и укладывается спать. То ли отсутствие родителей сказывается, то ли просто скопившаяся усталость — она спит оставшуюся половину дня и всю ночь. Слабо реагирует на появление в комнате дедушки Алексея и Лидии Михайловны. Видимо, все-таки являет собой печальное зрелище, они не настаивают на том, чтобы Ева поела. Тихо выходят за дверь.
В понедельник она ведет себя, как обычно. Собирается в академию, завтракает в тихой компании дедушки, отсиживает положенных пять пар, по дороге домой заезжает в магазин за кое-какими средствами гигиены, оставляет на ресепшене частной клиники небольшую посылку со сладостями и фруктами для Дашки, катается по городу.
Длинный и спокойный день.
Без тревоги и огорчений. Без суеты и желания куда-то бежать. Еве просто хорошо от своего одиночества. Хоть она и понимает, что ни одна из ее проблем не решилась.
Родители, а правильнее сказать — люди, которые произвели ее на свет, названивают бессчетное количество раз, начиная еще с того пьяного вечера.
Ева все игнорирует. Даже сообщения матери удаляет, не глядя.
Ей нужен перерыв, чтобы не сломаться.
В начале седьмого вечера Исаева, все еще в форменном костюме, стоит перед окном и неторопливо пьет кофе. Ей нравится не столько вкус этого напитка, сколько его запах. Крепкий и бодрящий. Перебивающий своей силой все другие ароматы. Непреодолимый.
Ева ценит все, что имеет силу.
Умиротворение покидает ее, когда во двор въезжает темно-серый седан. Отец паркует авто на подъездной дорожке, не доезжая до гаража, и сердце Евы начинает биться с утроенной силой. Она со стуком опускает чашку на столик и, спотыкаясь, бежит в комнату деда.
— Дедушка, — кричит громко и взволнованно, но пытается смягчить это улыбкой. — Посиди со мной, пожалуйста, — в голосе девушки слишком много умоляющих нот, чтобы Алексей Илларионович, всегда охотно баловавший ее своим вниманием, вдруг захотел ей отказать. Но для верности, Ева приправляет свою просьбу обещанием, которое, несомненно, его порадует. — Я сыграю на фортепьяно.
Заручившись согласием деда, ловко подцепляет ручки инвалидного кресла и быстро прокатывает его через длинный холл в библиотеку. Останавливаясь перед музыкальным инструментом, к которому она не прикасалась четыре года, на мгновение замирает неподвижно. Ей бы хотелось, чтобы эта чудовищная конструкция, бесчисленное количество раз вызывавшая в ней боль и ненависть, стояла в слоях обезображивающей пыли. Но, естественно, это не так. Неиспользуемое годами фортепьяно, как и прежде, сверкает идеальным черно-белым глянцем.
Ева садится на мягкое сидение, словно опускаясь на дно своих воспоминаний. Возвращается в свое детство. В те времена, когда она, слушая наставления репетитора и чувствуя неусыпное внимание матери, просиживала за музыкальным инструментом по несколько часов в день. Воскресшие в сознании ноты и мелодии заставляют ее руки мерзнуть и дрожать.
— Что исполнить? — еле слышно спрашивает дедушку.
— Я буду счастлив слышать любую мелодию в твоем исполнении, русалочка.
Речь Алексея Илларионовича болезненно растянута, но Ева хорошо его понимает и улыбается, слыша свое детское прозвище.
При первом касании гладких холодных клавиш, ее пальцы начинает покалывать. Она испытывает сомнения и нерешительность. Проговаривая название музыкального произведения Чайковского, она не уверена, что вспомнит его ноты.
— Ноктюрн до-диез минор, — запрещенное и, казалось бы, давно забытое словосочетание вызывает мурашки.
Первые ноты не выдерживают никакой критики. Слишком сильные, слишком резкие. Практически ударные. Но далее Ева концентрируется, и перекат музыки превращается в душевную волнообразную трель. Плавную и мелодичную. Тонкую и чистую. Словно волшебная рябь по застывшему воздуху.
Она не оборачивается, когда дверь за ее спиной открывается. Представляет, как в проеме возникают Павел Алексеевич и Ольга Владимировна. Их недовольные взгляды можно чувствовать физически, как укусы жалящих насекомых.
«Отец не посмеет тронуть меня при дедушке».
«Не посмеет».
«Господи, пожалуйста…»
Они стоят за ее спиной на протяжении всего исполнения. Ева делает несколько ошибок, но она сомневается, что кто-нибудь, кроме нее, это замечает. Для нее главное, не останавливаться. И она продолжает, скрадывая положенное окончание, начинает сначала. Три раза. Пока Исаевы не уходят.
Звук клавиш стихает, роняя в тишину последние звонкие ноты, и дедушка Алексей печально улыбается.
— Не выходи сегодня, — заботливо просит молчаливый свидетель всех ее ночных вылазок. — По радио передавали штормовое предупреждение.
***
Немного погодя, Павел Алексеевич все-таки зовет Еву к себе в кабинет. Она понимает, что больше нельзя оттягивать встречу. Надеясь на то, что его гнев хоть немного остыл, является к нему незамедлительно. Смотрит в лицо отца, лицо безжалостного убийцы, и пытается выдержать тяжесть его взгляда. Ей вдруг чудится, что если опустить глаза вниз, на полу снова окажется лужа крови. И это сильно пугает Еву. Она незаметно вздрагивает, вспоминая мерзкое прикосновение липкого тепла к ступням.
Усилием воли сдерживается от рвущегося из груди крика. Пронзительного. Протестующего. Разрушающего.
— Что происходит, Ева? — выдвигает свое беспокойство мать. В то время как дочь с отцом смотрят друг другу в глаза и меряются хладнокровием. — Куда ты исчезаешь? Что ты делаешь со своей жизнью?
— Ответы все те же, мама. Я живу.
Губы Ольги Владимировны поджимаются. Изящный кулачок гулко ударяет по столешнице, попутно звеня браслетами.
— Ты еще смеешь издеваться?
— Вовсе нет.
— Чтобы родить тебя, я два месяца провела в больнице, испытывая каждодневные боль и неудобства.
Это худшее, что может бросить мать в упрек своему ребенку. Даже если предполагать, что в ней кричит отчаяние.
— Как жаль, — холодно резюмирует слова матери Ева.
— Что ты за человек? Считаешь, я заслуживаю такого отношения?
— Прости, — но искренности в этом сухом порыве вовсе нет.
— Перестань видеться с этим парнем! Я приказываю тебе, — кричит Ольга Владимировна, выплескивая скопившееся нервное напряжение. — Прекрати!
Ева спокойно смотрит ей в глаза. Больше не удивляется несвойственному для характера матери проявлению эмоций. После ее преступного сподвижничества отцу понимает, что от мамы тоже можно ожидать всего, что угодно.
— Что ты молчишь? Я к тебе обращаюсь!
— Я слышу.
— И?
— Каким именно парнем?
— Господи! Титовым!
— Не могу ничего обещать. Мы учимся в одной группе, мне, что, глаза себе выколоть?
— Не смей ерничать! Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
— Нет. О чем?
— Павел! — признавая очевидное для всех троих поражение, ищет поддержки у мужа. — Что ты молчишь?
Исаев сидит, подперев рукой подбородок, и с невообразимым спокойствием следит за поведением дочери. То, как она владеет собой, как раз за разом проявляет стойкость духа — его, как отца, не может не восхищать. Только он бы предпочел, чтобы Ева использовала свои внутренние ресурсы не против него. С ним заодно.
Он должен показать ей, кто в этом мире главный.
— Сопротивление бесполезно, Ева. Не трать силы попусту, — говорит, намериваясь пошатнуть ее уверенность в собственных действиях. — Рано или поздно проблема с Титовым решится. И тебе придется подчиниться.
Девушка напрягается и застывает, безошибочно разгадывая мрачный посыл отца. Едва сохраняет сознание, когда в кабинет, после тихого стука, входит тот самый мужчина, что на берегу напал на Адама. Наемник не смотрит на нее, проходя непосредственно к столу Исаева.
— Я могу идти? — выдавливает из себя девушка, принимая поспешное решение.
Отец улавливает ее беспокойство и сверкает дьявольской ухмылкой.
— В гостиной тебя ждет Никита.
Задохнувшись кислородом, Ева начинает натужно кашлять, и Павел Алексеевич вынужден сделать паузу, прежде чем продолжить.
— Ты будешь вести себя сдержанно и мило со своим гостем, пока я беседую со своим, — только теперь она чувствует взгляд наемника на себе. — Сама понимаешь, от моего хорошего настроения сейчас многое зависит. Жизнь такая непредсказуемая штука, может сломить даже самых сильных. Нужно только подобрать момент.
Ева сглатывает и сжимает губы в тонкую линию. А затем, молча, выходит за дверь.
Тихо шагая в сторону гостиной, ощущает внутри себя леденящий тремор. Видит обстановку дома, свою руку, смыкающуюся на хромированной дверной ручке, вспышку освещения, ухмыляющегося Круглова — все в неестественной проекции, будто она сторонний наблюдатель.
— Привет, — здоровается первой, чтобы вернуть происходящему реальность.
— Привет-привет, — довольно улыбается Никита. — Моя девочка-айсберг.
— Не твоя.
Круглов хмыкает и склоняет голову набок, разглядывая ее.
— Ох, Ева, ты же в курсе последних событий?
Ее руки сжимаются в кулаки.
— В курсе.
— Мы дали тебе достаточно времени, чтобы свыкнуться с новым положением.
— Ты думаешь? — фыркает Исаева. — Не существует такого отрезка времени, где я привыкаю к тебе.
Поднявшись с дивана, Никита подходит к ней совсем близко. Она ощущает запах его дорогого парфюма и чувствует теплоту дыхания. Это в некотором роде приятно, но не более.
– Я ведь не ждал, что ты станешь покладистой. Я не хочу этого.
Абсолютно не вовремя Ева вспоминает похожие слова.
«Как ты не видишь, Эва? Полнейшее безумие, но мне нравится в тебе абсолютно все».
Удивляет и себя, и Круглова. Целует его в губы. С чувственным напором: страстно, крепко, горячо. Только никакие из выдаваемых ею эмоций не являются искренними. Вкус Круглова не пьянит рассудок, не плавит тело, не вызывает мурашки и волнение. Она просто чувствует движение своих и его губ. Распознает мяту и сигаретную терпкость. Пьет его горячее дыхание и ничего не ощущает.
Не срывается с оси вселенной. Твердо стоит на ногах, даже коленки ее не слабеют. Внизу живота не порхают бабочки. Там образовывается каменная глыба.
Мысленно костерит Титова, который способен вскипятить ее кровь одним только взглядом, и отталкивает Никиту. Не со злостью. С небрежностью. Неторопливо вытирая рукой губы, проходит мимо тяжело вздыхающего парня к окну.
«Еще один — мимо».
«Дело не в ненависти. Не она усиливает эмоции».
«Тогда, что это?»
«Что это за чувства?»
Круглов громким покашливанием прочищает горло.
— Надеюсь, ты сделала это не под давлением Павла Алексеевича. Я не хочу, чтобы ты действовала против своей воли.
Повернув лицо, Ева отрешенно смотрит в чистые зеленые глаза парня. Нет, она не забыла, что он до сих пор здесь находится. Ей это просто безразлично.
Никита, в отличие от Исаевой, все еще остается взволнованным ее внезапным порывом. Выдают его отнюдь не частое дыхание и не пристальный взгляд, а покрасневшие скулы. Это то, что невозможно скрыть или же, напротив, сымитировать.
Поправляя галстук, Круглов напряженно смотрит Еве в глаза. А она широко улыбается.
— Я замуж за тебя выхожу. Не думаешь же ты, что по собственной воле?
— Ева, — серьезность его тона пошатывает ее саркастическое настроение. — Я сделаю все, чтобы ты изменила свое мнение обо мне.
— Никита, — в тон ему отвечает Исаева. — Только один раз я поступлю по отношению к тебе гуманно, — смотрит в упор, перед тем как обрушить нелицеприятную правду. — Ты никогда мне не понравишься. Не питай глупых иллюзий. Это предупреждение, если что.
Круглов сглатывает и моргает. А затем отводит взгляд в сторону.
— Ну, насколько я помню, твое мнение меняется по десять раз на день.
— Не так кардинально. Серьезно, Круглов. Скорее Луна врежется в Сатурн, чем я к тебе изменю отношение.
Последнее заявление выбивает его из равновесия. Он сердится, а Ева скептически его оглядывает. Она знала, что благородства Никиты надолго не хватит.
Это так предсказуемо, что даже не интересно.
— Заеду за тобой в пятницу в семь, — он берет в руки пальто и пытается пристыдить ее своим недовольным взглядом. — Форма одежды парадная.
Ева заливается хриплым хохотом.
— Спасибо за право выбора, Круглов. Ты лучший! Я всегда это знала.
Скрипнув зубами, он качает головой и выходит. И улыбка на лице Исаевой моментально остывает, оставляя за собой лишь физическую боль.
Не успевает она подняться к себе в комнату, как тишину ее гнетущего мирка нарушает входящее сообщение.
Джокер: Исаева, мать твою…
Джокер: Клянусь, я убью тебя!
Джокер: Килограмм чистейшего кокаина! Наряд ментов, оцепление… Ты, мать твою, совсем без тормозов?
Идущая от этих посланий злость способна расплавить экран ее телефона. Но Ева, забираясь на кровать, довольно улыбается.
Аномальная: Как прошла ночь в отделении? Привыкаешь?
Джокер: Без твоего гребаного присутствия — совсем не то!
Джокер: Это чертова куча денег! Где ты взяла столько?
Аномальная: Скопила за пару лет. И все не знала, что с ними делать.
Джокер: Как приятно, что ты тратишь на меня свои сбережения.
Аномальная: Всегда, пожалуйста! К тому же меня греет мысль о том, что этот килограмм навсегда изъят из смертельной цепочки. Возможно, я спасла кому-то жизнь.
Джокер: Спасла кому-то жизнь, в стремлении разрушить мою.
Аномальная: Я знала, что тебя отпустят.
Джокер: Ты, бл*дь, знала? Да что ты?
Аномальная: Как оказалось, твоя квартира на самом деле принадлежит Марине Титовой. Я же понимала, что она, не раздумывая, внесет за тебя залог. Сколько бы миллионов ей это не стоило.
Джокер: Ты специально впутываешь ее в нашу войну?
Аномальная: Не впутываю. Помогаю ей.
Джокер:???
Джокер: Зачем?
Аномальная: Мне так хочется.
Джокер: Какая же ты стерва!
Исаева сглатывает и не находит, что ему ответить. Адам, конечно же, прав. Она ужасный человек. Подброшенные в его квартиру наркотики и анонимный звонок в полицию — это лишь маленькая шалость. Ева стремится к тому, чтобы Титов вышел из себя. Хочет, чтобы он в гневе потерял бдительность. Чтобы она смогла психотропной дымкой просочиться в открывшиеся бреши его брони.
Ей необходимо найти его подлинную сущность. Ей нужен настоящий Адам Титов.
Аномальная: Давай поиграем.
Аномальная: Субъект. Информация. Действие.
Джокер: Адам Титов. 21:30, Дальницкий лес[2]. Ты прячешься, я ищу.
Джокер: Постарайся, моя любимая гадина.
Исаева ожидала подобного указания. Ее оно не смущает.
Аномальная: Принято.
[1] Ко́нча-За́спа — исторический район на юго-востоке Киева.
[2] Дальницкий лес (заказник «Дальницкий») — государственный ботанический заказник на территории Овидиопольского района Одесской области, в 13 км к западу от Одессы.