Глава 14

Идея Ульяны, поначалу казавшаяся Матвею унизительной, на деле обернулась настоящим спасением. Когда он, опираясь на её плечо, доковылял до пепелища и, с трудом сдерживая стон, ещё раз рассказал старосте и мужикам о своей беде, в ответ он услышал не жалость, а деловитое кряканье.

— Дело говоришь, Фомин, — пробасил староста, ковыряя сапогом обугленные брёвна. — Инструмент твой — он не только твой. Он и нам нужен, поскольку кузница деревне нужна. Очень. А ну-ка, мужики! Завтра с утра всем миром выйдем. Через пару дней новый сруб поставим.

И слово своё сдержали.

На следующий день с рассвета двор Фоминых гудел, как растревоженный улей. Пришли все: и молодые парни, и старики. Кто-то тащил свежеобтёсанные брёвна, кто-то — инструменты. Бабы суетились рядом, разгребая пепелище.

Матвей порывался помогать, но Ульяна была неумолима.— Лежи! — командовала она, укладывая его обратно на кровать. — Ты своё дело уже сделал. Теперь наше бабье слово главное.

Он ворчал для вида, но в глубине души был ей безмерно благодарен. Ожоги болели нещадно, любое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Ульяна ухаживала за ним с материнской нежностью: меняла повязки с целебной мазью из гусиного жира и календулы, поила отварами, кормила с ложки целебным куриным бульоном.

— Ешь давай, герой, — приговаривала она, поднося ложку к его губам. — Силы тебе нужны. Наковальня-то тебя ждать будет.

Кузницу решили ставить на старом фундаменте — он уцелел. Работа закипела. Мужики споро, слаженно, как единый механизм, рубили углы, укладывали венцы. Ульяна с Петровной и другими бабами готовили обед для них прямо на уличных кострах, в большом котле.. Запах щей и жареного мяса смешивался с запахом свежей сосновой стружки.

Тимошка был в восторге. Он носился между строителями, подавал гвозди (настоящие!), таскал щепки для костра и чувствовал себя невероятно важным участником великого дела.

— Папа !Смотри! Я помогаю! — кричал он отцу, который наблюдал за стройкой с завалинки закутанный в тулуп.

— Вижу, сынок! Ты у меня молодец! — улыбался Матвей, и в его глазах блестели слёзы.

К вечеру второго дня стены были готовы. Осталось накрыть крышу и вставить окна. Но главное было сделано. На фоне закатного неба чётко вырисовывался новый, пахнущий смолой сруб.

Восстановление пошло быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Через неделю кузница стояла — крепкая, ладная, даже лучше прежней. Матвей к тому времени уже начал больше двигаться. Рука всё ещё была на перевязи, но ожоги начали заживать.

Когда настал день установки горна и наковальни — это стало настоящим праздником. Их нашли в завалах, закопчённые, но целые. Мужики подняли их торжественно, как святыню.

— Ставь сюда! Ровнее! — командовал Матвей хриплым голосом.

Когда наковальня заняла своё законное место, а к горну прикрепили новые кожаные меха, первый звонкий удар молота разнёсся по новой кузнице, вся деревня замерла. Это был звук возрождения. Звук надежды.

Вечером в избе Фоминых был пир. Бабы натащили своих угощений, но по рецептам Ульяны: пироги с грибами и капустой, холодец из свиных ножек (многие забивали свиней перед зимними холодами), солёные огурцы и грибы.

Квашеную капусту Ульяны хвалили и ели с нескрываемым удовольствием. За вечер ушло почти полкадушки. Но Ульяне ничего не было жалко для этих людей, которые поддержали и помогли в трудную минуту.

Матвей сидел во главе стола — бледный ещё, но с горящими глазами. Он поднял кружку с квасом.— Спасибо вам, люди добрые... За всё спасибо. За помощь вашу... За то, что не бросили. Век не забуду.

Он посмотрел на Ульяну:— И тебе спасибо... Жена. Ты мне жизнь спасла. Дважды. Когда из огня вытащила и... вот это всё... — он обвёл рукой избу и улыбнулся Тимошке. — ...сохранила.

Ульяна подошла к нему и прижалась щекой к его здоровому плечу.— Мы семья, Матвей. А семья всё переживёт.

И глядя на них — на уставшего, но счастливого мужа, на румяного Тимошку и на полный стол яств — все понимали: эта семья выстоит против любого пожара.

А поздно вечером, когда их изба опустела, и они готовились ко сну Ульяна положила руку на грудь Матвея и тихо сказала:

-У меня ещё одна новость есть для тебя Матвей Фомич. Наш Тимоша старшим братом скоро станет. У нас ребенок будет. Я так посчитала:в жнивне (августе). Вот такие новости.

Она замолчала и ощутила под ладонью как от сказанного замерло его сердце, а потом застучало часто-часто от радостной новости.

Матвей крепко обнял её здоровой рукой и тихо произнес:

-Ульянушка, это же радость какая, это мне теперь надо как можно скорее на ноги вставать, к работе приступать...эх, душа моя... Радость моя светлая.

*****

Зима в этом году выдалась снежной, но мягкой. Снег укутал деревню пушистым одеялом, укрыв от мира их маленькую, но такую крепкую семью.

В новой кузнице теперь стоял ровный, весёлый гул — работа шла бойко. Матвей дневал и ночевал там, но теперь это было не бегство от тоски, а стремление обеспечить растущую семью.

В избе же царила немного другая атмосфера. Мир, наполненный запахами сдобы, тушёного мяса и тихого смеха, менял свои ароматы.

Ульяну больше не тошнило. Но её вкусовые рецепторы сходили с ума. Ей хотелось острого, горького и сладкого одновременно. Тертый корень хрена с медом и специями стал ее любимой "намазкой" на хлеб. Она венчиком взбивала майонез на огуречном рассоле, сладкое песочное печенье скрепляла перетёртым солёным салом. Тимоша только смотрел на нее круглыми глазками и даже не спрашивал вкусно ли это? Ульяна сама понимала, что это чудовищно, но ребенок, растущий в ее чреве, требовал этих сочетаний.

В один из таких снежных вечеров бокогрея (февраля), когда сумерки уже сгустились до синевы, а в печи уютно потрескивали поленья, и Ульяна опять колдовала над чем-то между печью и столом, дверь распахнулась, впуская облако морозного пара и могучую фигуру Матвея. Он был с головы до ног припорошен снегом, от его тулупа пахло морозом и дымом.

— Ульяна! Тимофей! Я дома! — прогремел его голос, привычный и родной.

Тимоша с радостным визгом бросился к отцу, пытаясь обхватить его колени.— Папка! Ты такой холодный и колючий!

Матвей подхватил сына одной рукой, легко подбросил в воздух и, смеясь, поцеловал в макушку.— А ты тёплый! Как печка! Ну, беги к мамке, помогай.

Он поставил сына на пол и повернулся к жене. Ульяна стояла у стола, и открывшаяся картина заставила его замереть на месте.

Она была прекрасна. Округлившийся живот уже не скрывал даже просторный сарафан. Щёки её раскраснелись то ли от жара печи, то ли от смущения, а в глазах плясали озорные искорки. В одной руке она держала солёный огурец — крепкий, пупырчатый, истекающий рассолом. В другой — миску с мёдом.

И она... макала огурец в мёд.

Матвей моргнул. Потом ещё раз. Он не верил своим глазам.— Ульяна... — начал он осторожно, боясь спугнуть видение. — Ты... что делаешь?

Ульяна вздрогнула от неожиданности и быстро сунула огурец с мёдом в рот. Громко захрустела. На её лице отразилось такое блаженство, что Матвей не выдержал и рассмеялся.

— Это... это что опять лакомство твое новое? — спросил он, подходя ближе и снимая тулуп.

Ульяна проглотила и облизнула губы, на которых остались янтарные капли мёда.— Вкусно! — заявила она с набитым ртом. — Хочешь?

Матвей покачал головой, улыбаясь во весь рот.— Нет уж, ты сама... лакомись. Только объясни мне, что у нас за запахи такие... непривычные?

Он принюхался. В избе стоял густой, сложный и не очень приятный аромат..

Ульяна вытерла руки о передник и с гордостью кивнула на большой чугунок, который томился в печи на краю углей.— А это будут голубцы!

Матвей удивлённо приподнял брови:— Голубцы? Это что за зверь такой?

Ульяна скрестила руки на груди:

-Да, понимаю, пока не очень вкусно пахнет, но завтра... Завтра ты язык проглотишь, когда попробуешь. А сегодня у нас на ужин - лохикейтто. Староста рыбы свежей передал, вот я и решила финскую уху сварить. Таким я тебя ещё не удивляла, картофельный салат с копчёностями, солёными огурцами и майонезом и сочники с компотом. Тимошка уже штук пять с молочком умял. И уха ему понравилась, да, сынок?

Тимоша, улыбаясь, закивал головой.

Матвей сел за стол, зачерпнул ложкой сливочный бульон, и абсолютно не боясь непонятного названия этого супа, оправил ложку в рот.

Ульяна подперев щёку ладонью,улыбаясь, смотрела, как пустеет миска с ухой. Когда на дне ничего не осталось, муж протянул ей пустую миску: -Добавки можно?

-Можно, только место в желудке для салата оставь.

Она налила в миску сливочное ухи, а потом подвинула ему кусок бересты с угольным рисунком.

-Матвей Фомич, а такое сможешь сделать?

Матвей посмотрел на рисунок.

-Это что такое? Какого размера должно быть?

-Это - вилка. Она и должна быть размером как на бересте. Ручку можно деревянной сделать, а вот эти четыре должны быть приплюснутыми, но острыми на концах, что бы накалывать удобно было.

-Я понял, затейница ты моя, попробую на днях.

Ночью, обнимая жену за плечи, он тихо спросил:

-Сколько же у тебя задумок разных, и в еде и в утвари... Откуда ты все это знаешь, как придумываешь?

Ульяна ответила не сразу. Сначала она подумала: "Вот он момент! Признайся, расскажи! Он поймет, он любит меня!" Но потом решила, нет, ещё не время, не сейчас. Все это произошло за доли секунды. И что бы не обманывать Матвея, она притворилась спящей.

Утром они не стали возвращаться к ночному разговору. Позавтракав, Матвей ушел в кузницу.

Тимоша ещё спал в своей кроватке. Ульяна, накормив хозяйство и прибрав в избе, приступила к экспериментальному приготовлению голубцов.

Хорошо перемешав фарш из свинины, тёртой тушёной моркови с луком, грибами и хорошо промытой пшенной крупой, в который она добавила соли и специй, Ульяна стала разбирать на листья пропаренный капустный кочан.

Ловкими движениями она заворачивала начинку в капустные листья и и выкладывала полуфабрикаты на широкую разделочную доску.

Проснулся Тимоша, Ульяна вымыла руки, и пока сын справлял малую нужду в поганое ведёрко, а потом умывался самостоятельно (мужичок!) она поставила на стол теплый омлет, тёртую вареную свёклу, чуть приправленную яблочным уксусом, солью и мёдом, налила в кружку утреннего молока и рядом с ней положила вчера испечённые сочники.

- Тимоша, сынок, или завтракать.

Второй раз малыша звать не пришлось, подтянув штанишки и обернув рубашку он занял место у тарелок.

-А что это такое ты делаешь, мама?

— Смотри! — она взяла деревянную лопатку и осторожно поддела один из аккуратных свёртков, лежащих на доске. — Это я капустные листья отварила. А потом завернула в них фарш из мяса с грибами и пшеном, что мы на ярмарке-то по осени купили! А теперь мы их немного обжарим, сложим в чугунок ... И потом зельем соусом и оставим томиться до обеда. Только вот соус я ещё не придумала - она легко постучала пальцем по щеке.

Тимошка слушал её с открытым ртом. Он смотрел то на маму, раскрасневшуюся от гордости, то на маленькие капустные свёртки.— И всё это... вместе? — он как-будто не мог поверить.

— Именно! И это будет долго-долго томиться на углях, чтобы все вкусы подружились. А когда папа придет в обед... У нас будет пир!

Она снова потянулась за солёным огурцом и мёдом.— А пока... пока мне вот этого не очень хочется. Сладкого да солёненького.

Когда Тимоша занялся своими игрушками, Ульяна приступила к созданию соуса.

Во вторую часть тушёной моркови с луком она добавила немного горячей кипячёной воды и перетёртой клюквы для кислинки (как ей сейчас не хватало томатов в собственном соку), щепотку сахара, соль, вишнёвые сухие листья. Перемешала, попробовала каплю соуса на вкус, осталась довольна. Она залила этим соусом голубцы и ловко подхватив чугунок ухватом, задвинула его в пышущее жаром устье печи.