Глава 13

Счастливый ритм их жизни, налаженный как хороший часовой механизм, был нарушен в один из обычных, серых зимних дней.

Погода стояла мерзкая: с неба сыпалась ледяная крупа пополам с дождём, ветер пробирал до костей. В такую погоду самое милое дело — сидеть в избе у жарко натопленной печи, пить горячий чай и слушать, как ветер воет в трубе.

Матвей с утра ушёл в кузницу — нужно было закончить срочный заказ на подковы для лошадей старосты, который собирался в город.

Ульяна управлялась по хозяйству. Готовила полюбившийся мужу борщ на обед. Тимошка помогал ей — подавал картошку для супа. В доме было тепло и пахло свежим хлебом.

Ничего не предвещало беды.

Вдруг со стороны кузницы донёсся странный звук. Не привычный гулкий «бум» молота по наковальне, а резкий, сухой хлопок, похожий на выстрел. Ульяна замерла с ножом в руке.

— Что это было? — испуганно спросил Тимошка.— Не знаю... Может, папа что-то уронил?

Но сердце у неё кольнуло дурное предчувствие. Она вышла на крыльцо. Прошла по дорожке к кузницы и остолбенела на секунду.

Из трубы кузницы валил не привычный серый дымок, а густой, чёрный столб. А потом она увидела это... Языки пламени, пробивающиеся сквозь щели в дощатой стене.

— Господи! — выдохнула она.

Паника ледяной рукой сжала горло. Там же Матвей!

— Тима! Сынок! — крикнула она, срываясь с места. — Беги к Петровне! Скажи: «Пожар!» Живо!

Мальчик оторопел от страха, но строгий голос матери вывел его из ступора. Он бросился из избы на ходу натягивая тулупчик.

А Ульяна уже летела по двору к кузнице. Ноги скользили по мокрой земле.— Матвей! — кричала она что есть сил. — Матвей!

Дверь кузницы была приоткрыта. Изнутри валил едкий чёрный дым. Она рванула дверь на себя и закашлялась.— Матвей! Ты здесь?!

Внутри царил ад. Горел какой-то химикат или масло — пламя было неестественно ярким и злым. В густом дыму она едва различила огромную фигуру мужа. Он был у дальней стены, где хранились запасы угля и готовые изделия.

— Матвей! Беги! Кузница горит! — её голос сорвался на визг.

Он обернулся. Его лицо было черным от копоти, глаза слезились.— Ульяна?! Уходи! Здесь опасно! Я сейчас... Я должен... Горн! Огонь нельзя оставить! Может на деревню перекинуться.

Он пытался сбить пламя с горна мокрой тряпкой. Он был как в бреду.— Матвей! Там крыша сейчас рухнет! Брось всё!

Она схватила его за руку, пытаясь тащить к выходу. Он был как скала.— Нет! Инструменты! Всё пропадёт!

В этот момент раздался страшный треск. Одна из потолочных балок прогорела и рухнула вниз, прямо в горн, подняв сноп искр до самой крыши.

Это отрезвило Матвея. Он посмотрел на жену дикими глазами и вдруг крепко прижал её к себе одной рукой.— Бежим!

Он вытолкнул её из кузницы в тот момент, когда крыша начала проседать с ужасным скрипом. Ульяна упала в грязь во дворе. Она кашляла, задыхаясь от дыма, но была жива и невредима.

К ним уже бежали люди. Петровна обнимала плачущего Тимошку. Староста кричал, созывая мужиков тушить пожар.

Кузница Матвея полыхала. От удара вылетела дверь из проема рухнул Матвей. Рубаха на спине опалена до дыр. Он начал отползать от кузницы и потерял сознание.

Это был конец привычного мира. Всё их счастье теперь зависело от того, что останется от этого пожарища и хватит ли у Матвея сил начать всё сначала.

Следующие дни слились для Ульяны в один бесконечный, изматывающий ритуал заботы. Днём она ухаживала за обожжённым мужем, а ночью, когда он забывался в тяжёлом, беспокойном сне, плакала в подушку от жалости и бессилия.

Матвею досталось крепко. Левая рука и плечо, которыми он пытался прикрыться от рухнувшей балки, были покрыты страшными волдырями. Лицо и шея покраснели, кожа на них натянулась и блестела. Он почти не говорил, только скрипел зубами от боли, когда Ульяна меняла повязки, пропитанные отваром тысячелистника и гусиного жира.

— Потерпи, родной, — шептала она, промокая влажной тряпкой его пылающий лоб. — Потерпи, мой хороший. Скоро легче станет.

Тимоша притих. Он не отходил от матери, с ужасом глядя на забинтованного отца, которого он едва узнавал. Петровна помогала по хозяйству, но в избе висело гнетущее молчание, нарушаемое лишь стонами Матвея.

На третий день, когда жар немного спал, Матвей впервые заговорил о деле. Это было в его характере — думать о работе даже на пороге смерти.

— Ульяна... — его голос был хриплым, едва слышным. — Надо... надо в кузницу сходить. Посмотреть... что осталось.

Ульяна, которая как раз поила его отваром из малины, чуть не выронила кружку.— Ты в своём уме? — вспылила она неожиданно резко. — Тебе лежать надо! Руки твои... Ты их хоть видишь? Какая кузница?! Ты неделю встать не сможешь!

Матвей упрямо мотнул головой, тут же поморщившись от боли.— Надо... Там инструмент. Там... всё. Без этого мы зиму не переживём.

— Переживём! — отрезала Ульяна. Голос её дрожал, но не от страха, а от злости на его упрямство. — Зорька есть, заготовки и консервация, куры несутся. Проживём как-нибудь! А ты... ты себя угробить хочешь?

Она отвернулась к окну, пытаясь скрыть слёзы.— Я не для того тебя из огня тащила, чтобы ты сейчас... — она всхлипнула.

Матвей молчал долго. Потом его огромная ладонь, та самая, что держала молот и теперь была перебинтована, нашла её руку и слабо сжала.— Не плачь, — тихо сказал он. — Я не пойду. Лежу вот... Слушаюсь тебя.

В его голосе не было привычной иронии. Только усталость и что-то ещё... Благодарность?

Вечером, когда Тимоша уснул, они снова вернулись к этому разговору. Матвей уже мог сидеть, привалившись спиной к подушкам.

— Ульяна... Послушай меня. Я не о железе одном думаю. Я о нас думаю. О тебе. О сыне.— Вот именно! О нас! А ты себя в гроб вгоняешь!

Он поймал её взгляд и удержал.— Если я не восстановлю кузницу до снега... Мы не продадим ничего. Маслобойки проданы, но деньги ушли на семена и то, что ты привезла с ярмарки. Зерна мало. Соль. А у нас... только то, что в погребе да сарае.

Ульяна осеклась. Она вдруг поняла всю глубину ямы, в которой они оказались. Он был прав. Без кузницы они были просто семьёй с коровой и огородом. С кузницей они были кузнецом Фоминым и его хозяйкой.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, садясь на край кровати и беря его здоровую руку в свои.

— Восстанавливать надо. Но не так... Не сразу всё. Стены можно новые поставить, это просто. Крыша... сложнее. Но главное — горн и наковальня. Если их спасти... Остальное приложится.

Ульяна задумалась. В её голове, привыкшей к кулинарным экспериментам, начал рождаться новый план.— А если... если всей деревней? — спросила она осторожно.

Матвей нахмурился:— Просить? Унижаться?

— Не просить! — горячо возразила она. — Предложить! Ты же для всех делаешь! Косы точишь! Лопат сковал на всю деревню! Кто тебе поможет? Да все мужики деревенские в кухне заинтересованы! За один день новую кузницу поставят! А бабы... Я с ними рецептами своими тайными поделюсь! Научу новым вкусным блюдам.

Матвей смотрел на неё долго и внимательно. В его серых глазах впервые за эти дни зажёгся огонёк жизни.— Ты у меня голова... — прошептал он.

В этот момент Ульяна поняла: они справятся. Не потому что она сильная или он умелый. А потому что они вместе. И даже пожар не смог этого изменить.

Она напекла полную корзинку печенья и пошла по избам с просьбой и предложением. Угощала от души, обещала весной поделится семенами вкусных овощей, которые в деревне ещё не видели.

Кто -то соглашался сразу, кто-то обещал подумать. В избе старосты так остро пахло прокисшим тестом, что Ульяну замутило, она извинилась и выбежала из избы на свежий, морозный воздух. Зачерпнула горсть снега, растёрла им лицо. Полегчало. Постояла, отдышалась. В избу к старосте возвращаться не хотелось. Она и так успела до конца сказать, что хотела. А печенье... Да Бог с ним, пусть детки порадуются.

Ульяна выпрямилась... И вдруг ...поняла свои частые смены настроения...раздражительность... Реальную реакцию на запахи... Как сказать об этом Матвею? Не время сейчас...