Глава 18

Избушка знахарки Марьяны стояла на самом краю деревни, чуть в стороне от других домов, словно нелюдимая отшельница. К ней вела узкая, но хорошо натоптанная тропинка, петляющая между старых, корявых яблонь, с веток которых свисали пучки сухих трав. В окнах горел неяркий, зеленоватый свет.

Мужики внёсли Матвея на руках, словно ребёнка. Ульяна шла за ними, пошатываясь. Живот тянуло тупой болью, голова кружилась от пережитого ужаса и быстрой езды.

Внутри избушка была похожа на сказочное логово. Пахло здесь густо и сложно: сушёными травами, воском, дымом очага и чем-то неуловимо сладким, похожим на ладан. Стены были увешаны пучками зверобоя, мяты, чабреца. С потолочных балок свисали связки кореньев и грибов. На полках вдоль стен стояли десятки глиняных горшочков и склянок тёмного стекла, наполненных мазями и настоями.

Сама Марьяна оказалась совсем не такой, как представляла Ульяна. Это была не дряхлая старуха, а женщина лет сорока, высокая, статная, с густыми чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, и пронзительными зелёными глазами, которые, казалось, видели человека насквозь.

— Кладите его сюда, — скомандовала она низким, грудным голосом, указывая на широкую лавку у печи.

Мужики осторожно опустили Матвея. Марьяна склонилась над ним, положив пальцы на шею.— Жив. Пока жив. Но плох. Очень плох.

Она подняла взгляд на Ульяну. Этот взгляд был тяжёлым, оценивающим.— А ты? Жена его?— спросила она. — Тебе тоже помощь нужна. Вижу... тяжесть носишь.

Ульяна кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.— Помоги ему... Пожалуйста...

Марьяна подошла к ней вплотную. Она была выше Ульяны на полголовы. Знахарка взяла её за подбородок сухими, горячими пальцами и заставила смотреть себе в глаза.— Ты сильная. Ты выдержишь. Но сейчас тебе нужно успокоиться. Для него... и для дитя.

Она отошла к полке, взяла с неё маленький глиняный горшочек и протянула Ульяне деревянную ложку с тёмной, густой жидкостью.— Пей. До дна.

Жидкость была невыносимо горькой, с привкусом полыни и чего-то ещё, незнакомого. Ульяна поморщилась, но послушно выпила всё до капли.

Марьяна тут же отвернулась к Матвею. В её руках уже был острый нож.— Ефим! — крикнула она. — Выйдите все! И дверь прикройте! Нечего тут смотреть! Домой идите!

Ефим молча кивнул и вытолкал мужиков за порог.

Ульяна осталась одна с Марьяной и Матвеем. Горький настой начал действовать быстро. По телу разлилось тепло, веки стали тяжёлыми, а звуки — приглушёнными.

Марьяна действовала быстро и безжалостно, как полевой хирург. Она срезала с Матвея остатки окровавленной одежды. Раны были страшными: глубокие порезы на груди и плече, рваная рана на бедре.

Знахарка не стала промывать их водой. Она зачерпнула из другого горшочка густую, пахнущую дёгтем мазь и начала щедро накладывать её прямо на открытые раны.

— Это... это не больно? — прошептала Ульяна заплетающимся языком.

— Ему сейчас всё равно, — отрезала Марьяна. — А мазь гной вытянет и жар собьёт.

Затем она взяла в руки его, висящую плетью, руку. Матвей даже не застонал, когда она резко и сильно дёрнула её на себя. Раздался тихий хруст — сустав встал на место. Знахарка тут же наложила шину из гладких дощечек и крепко примотала её холстиной.

Всё это время Матвей лежал без движения. Его грудь едва заметно вздымалась.— Он... он выживет? — Ульяна говорила медленно, язык еле ворочался.

Марьяна не ответила. Она подошла к печи, бросила в огонь пучок какой-то травы. По избе поплыл густой, дурманящий аромат.— Теперь только ждать... — сказала она тихо. — И молиться.

Она подошла к Ульяне и почти силой уложила её на другую лавку.— А ты спи... Тебе силы сейчас нужны... Тебе и... деткам...

Ульяна хотела возразить, хотела остаться рядом с мужем... но глаза сами собой закрылись. Горький настой и усталость взяли своё. Последнее, что она услышала, проваливаясь в глубокий, вязкий сон без сновидений, был тихий напев знахарки и треск поленьев в печи...

Ульяна проснулась от того, что луч солнца, пробившись сквозь мутное окно, коснулся её лица. В избушке было тихо, только потрескивали дрова в печи да жужжала одинокая муха, бьющаяся о стекло. Пахло травами, воском и чем-то неуловимо сладким, как вчера.

Она резко села на лавке. Живот отозвался тупой, но уже терпимой болью. В голове прояснилось, и на неё тут же обрушились воспоминания: лес, кровь, мёртвые разбойники, телега... Матвей.

Он лежал на той же лавке у печи. Ульяна вскочила и бросилась к нему. Он был укрыт чистой льняной простыней. Дыхание было ровным, глубоким, но лицо оставалось мертвенно-бледным, почти серым. На висках и верхней губе блестели мелкие капли пота.

— Он спит, — раздался за спиной спокойный голос Марьяны. — Сон для него сейчас — лучшее лекарство.

Знахарка стояла у стола, перебирая пучки трав. На ней была простая домотканая рубаха, а волосы убраны под яркий платок.— А ты как? — она окинула Ульяну внимательным взглядом. — Живот не болит?

Ульяна прижала руку к животу.— Тянет немного... Но терпимо.

— Это хорошо. Иди, умойся. Там, за занавеской, кадка с водой. Свежая, только принесла. А отхожее место там, за избушкой, найдешь.

Ульяна прошла за занавеску в дальний угол избушки. Там действительно стояла деревянная кадка с чистой, холодной водой. Рядом на полочке лежал кусочек серого мыла и висел вышитый рушник. Она умылась, и холодная вода окончательно прогнала остатки сна и дурмана от вчерашнего настоя.

Когда она вернулась в горницу, Марьяна уже наливала в глиняную кружку дымящийся отвар.— Выпей. Это вереск и мята. Тебе полезно.

Ульяна взяла кружку двумя руками, грея ладони. Отвар был горячим и пах лесом после дождя.

Марьяна села напротив неё за стол. Её зелёные глаза смотрели прямо в душу.— Ты ведь не та, за кого себя выдаёшь, — сказала она вдруг тихо, без вопросительной интонации. Это было утверждение.

Ульяна вздрогнула так сильно, что чуть не расплескала отвар. Горячая жидкость обожгла пальцы.— Я... я не понимаю... — пролепетала она.

Марьяна усмехнулась уголком губ:— Не бойся. Я не выдам. Я вижу души. Вижу их свет и их тени. В тебе две души сплелись в одну. Твоя — чужая здесь. Яркая, сильная, как огонь. А её... её душа ушла. Дала тебе место.

Ульяна смотрела на неё во все глаза, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты боишься? — мягко спросила знахарка.

Ульяна кивнула, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.— Я... я не хотела... Я не знаю, как это случилось. Я просто... проснулась здесь. В её теле. Я люблю его! — она кивнула на Матвея. — Я люблю их всех! Я бы никогда... Я не заняла бы чужое место нарочно!

Марьяна накрыла её дрожащую руку своей — сухой и тёплой.— Я знаю. Душа не лжёт. Твоя душа полна любви к нему и к вашему дому. Ты стала для него спасением. И для неё тоже... Она ведь страдала здесь. Тихая была, сломленная. А ты... ты дала ей шанс уйти с миром, подарив ему новую жизнь.

Она помолчала, глядя на Матвея.— Он выживет. Раны глубокие, но чистые. Я всё сделала правильно. Теперь его тело должно справиться само. А ты... ты должна быть сильной. Ради него. Ради детей.

Ульяна вытерла слёзы рукавом.— Я справлюсь, — прошептала она твёрдо.

Марьяна кивнула:— Знаю. Иначе и быть не может.

Она встала и подошла к окну, глядя на улицу.— Погода меняется... — сказала она задумчиво. — К вечеру дождь будет. Хороший, весенний дождь. Он смоет всю грязь и боль. И начнётся новая жизнь.

Ульяна посмотрела на Матвея, потом на свой живот и снова на знахарку.— Спасибо вам... — сказала она с чувством.

Марьяна обернулась и улыбнулась ей — по-доброму, по-матерински:— Не мне спасибо говори. Себе. И судьбе, что вас вместе свела.

День в избушке знахарки слился для Ульяны в один бесконечный, но удивительно спокойный ритуал. Она не переживала за Тимошу, он был в надёжных руках сестры и под присмотром Петровны.

Теперь её мир сузился до размеров этой избы, до дыхания Матвея и тихого голоса знахарки.

Марьяна оказалась строгим, но справедливым наставником. Она научила Ульяну готовить отвары для поддержания сил, показала, как менять повязки, пропитанные целебной мазью, чтобы не тревожить раны.

— Вот так, — говорила Марьяна, ловко разматывая холстину на груди Матвея. — Видишь, края уже не красные. Это хорошо. Значит, гноя нет, тело борется.

Ульяна внимательно следила за каждым её движением. Она подавала чистые тряпицы, держала миску с тёплой водой, когда Марьяна обтирала лицо и тело Матвея от пота. Он всё ещё был без сознания, но дышал ровнее, и жар, который сжигал его в первые сутки, начал спадать.

— Он сильный, — шептала Марьяна, меняя повязку на ноге — Выживет. Такие мужики просто так не сдаются.

Ульяна сидела рядом на низкой скамеечке и держала его здоровую руку в своих ладонях. Иногда ей казалось, что его пальцы едва заметно сжимают её руку в ответ.

Вечером, когда за окном зарядил тот самый весенний дождь, смывая остатки снега и унося с собой всю грязь и боль, Марьяна позвала Ульяну к столу.

— Подойди, — сказала она строго. — Пора и о тебе позаботиться.

Ульяна послушно подошла. Знахарка усадила её на лавку и деловито начала ощупывать её живот через ткань сарафана. Прикосновения были уверенными, профессиональными.

— Срок-то уже большой, — бормотала Марьяна себе под нос. — Живот высокий... Матка как камушек...

Ульяна сидела тихо, затаив дыхание. За столь короткий срок она привыкла доверять этой странной женщине с пронзительными глазами.

Вдруг Марьяна замерла. Её пальцы на мгновение остановились, а потом она удивлённо хмыкнула.— Что? Что такое? — испуганно спросила Ульяна.

Марьяна подняла на неё глаза и улыбнулась. Это была редкая, тёплая улыбка, которая совершенно преобразила её строгое лицо.— А ты, девка, не догадываешься?

Ульяна покачала головой.

— Да ты ж... ты ж двоих носишь! Двойня у тебя!

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Ульяна ахнула и прижала руки к щекам.— Двойня? Как... как это?

Марьяна рассмеялась тихим, грудным смехом.— А вот так! Двое деток! Потому и живот раньше расти начал, и тяжесть такая. Два сердечка бьются.

Ульяна посмотрела на свой живот с новым, трепетным чувством.— Два... — прошептала она. — Мальчик и девочка?

Марьяна снова приложила ухо к её животу, прислушиваясь.— Не знаю пока... Но сильные оба. Жизнью полны.

Она вернулась к Матвею, а Ульяна так и осталась сидеть на лавке, не в силах пошевелиться от нахлынувших эмоций. Двойня! Два малыша! Теперь она понимала свою невероятную усталость, постоянное чувство голода и противоречивые вкусы.

В этот момент Матвей на лавке тихо застонал и пошевелился.

Ульяна мгновенно оказалась рядом, опускаясь на колени перед его ложем.— Матвей? Матвей, ты слышишь меня?

Его веки, оплетённые сеткой капилляр, дрогнули. Он с трудом приоткрыл один глаз — второй всё ещё был заплывшим от удара.— Уля... — выдохнул он едва слышно.

Ульяна схватила его здоровую руку и прижала к своей мокрой от слёз щеке.— Я здесь! Я здесь, родной! Ты очнулся! Слава Богу!

Матвей попытался сфокусировать на ней взгляд. Его губы дрогнули в слабой улыбке.— Ты... плачешь? Не надо... Всё хорошо... Будем жить...

Он снова закрыл глаза и провалился в сон, но теперь это был обычный, целительный сон выздоравливающего человека.