Глава 19

Возвращение домой было похоже на пробуждение от долгого, вязкого кошмара. Изба встретила Ульяну привычным, родным теплом и запахом свежеиспечённого хлеба. Варя, увидев сестру на пороге, бросилась её обнимать, а Тимошка повис на шее, не желая отпускать.

— Ну, будет, будет, — шептала Ульяна, гладя сына по голове и чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения.

Дома всё было в порядке. Варя оказалась не просто помощницей, а настоящей хозяйкой: полы были выскоблены до белизны, в печи томился горшок с кашей, а Тимоша ходил умытый и причёсанный. Петровна тоже забегала, приносила гостинцы и ворчала, что «совсем себя не бережёте».

Но дом без Матвея казался пустым. Тишина давила на уши. Ульяна подходила к его месту за столом, гладила спинку лавки и чувствовала внутри сосущую пустоту.

— Он вернётся, — говорила Варя, видя её тоску. — Петровна говорит Марьяна — знахарка знатная. Вылечит.

Ульяна кивала, но не могла успокоиться. Каждый день, управившись по хозяйству и накормив родных обедом, она собирала узелок: горшочек со свежими щами или кашей, пирог с капустой или творогом и отправлялась к знахарке.

Путь был недолгим, но каждый раз её сердце начинало колотиться как бешеное.

Избушка Марьяны всегда встречала её густым травяным духом. Матвей лежал на той же лавке у печи. Он уже не был похож на мертвеца, как в первый день. К нему вернулся румянец, но он всё ещё был очень слаб. Двигался мало, в основном лежал или сидел, привалившись спиной к стене.

— Ну что, мой герой? — спрашивала Ульяна, входя и ставя узелок на стол. — Опять бездельничаешь?

Матвей поворачивал голову. Его взгляд был ещё мутным от боли и сонливости, но в нём уже загорался знакомый огонёк.— Да вот... отдыхаю... — хрипел он в ответ.

Ульяна подходила к нему, садилась рядом на край лавки и брала его здоровую руку.— Как ты сегодня? Болит?

Он морщился:— Терпимо... Рука чешется под повязкой. Знахарка говорит — заживает.

Ульяна помогала ему поесть. Кормила его с ложки, как маленького, вытирала подбородок полотенцем. Он сначала сопротивлялся для вида:— Ульяна! Я сам!— Сам ты... ложку держать не можешь. Ешь давай.

Марьяна только посмеивалась в углу, перебирая свои травы:— Вот это правильно. Мужик без женской заботы — что печь без дров.

Однажды Ульяна принесла с собой вышивку — она начала расшивать новую рубашку для Матвея.— Смотри, — сказала она, разворачивая полотно. — Это будет тебе. Когда поправишься.

На белой ткани алыми и синими нитями расцветал сложный узор из цветов и птиц.Матвей долго смотрел на вышивку, потом перевёл взгляд на жену. В его единственном открытом глазу (второй всё ещё не открывался) блестели слёзы.— Красиво... — прошептал он. — Ты у меня мастерица...

— Это чтобы ты помнил: тебя дома любят и ждут. И торопился выздоравливать.

Он сжал её пальцы своей здоровой рукой:— Я помню... Каждую минуту помню. И лес тот... и как Дымку домой сумел отправить из последних сил... Я ведь думал — всё. Не увижу вас больше.

Ульяна прижала его ладонь к своей щеке:— Глупый... Я бы тебя и с того света достала.

Он слабо улыбнулся:— Знаю...

С каждым днём Матвей становился сильнее. Он уже мог сам садиться, съедал целую миску каши и даже пытался шутить с Марьяной.— А зелье твоё... оно точно не приворотное? — спрашивал он её однажды. — А то я как выпью — так сразу о ней думаю...

Марьяна фыркала:— Дурак ты, кузнец. Это не зелье тебя к ней привязало. Это любовь твоя настоящая.

Ульяна краснела до корней волос, а Матвей только посмеивался и подмигивал ей здоровым глазом.

Домой она возвращалась окрылённая. Варя и Тимоша встречали её у ворот.— Ну что? Как он сегодня? — спрашивали они хором.

— Лучше! Гораздо лучше! Сказал, что скоро сам домой придёт!

И хотя все понимали, что до этого «скоро» ещё далеко, в их голосах звучала надежда. Дом Фоминых снова наполнился жизнью и ожиданием скорой встречи.

А весна в этом году словно с цепи сорвалась. Она ворвалась в деревню шумными ручьями, оглушительным птичьим гомоном и запахом влажной, пробудившейся земли. Снег сошёл за неделю, оставив после себя жирную, чёрную грязь, которая на глазах покрывалась нежной зелёной порослью. Воздух звенел, был густым и терпким, им хотелось дышать полной грудью.

В один из таких по-настоящему весенних дней Матвей вернулся домой.

Он вышел из-за поворота дороги, опираясь на крепкий деревянный посох, который выстрогал для него Ефим. Шёл он медленно, но сам. Его правая рука всё ещё висела на перевязи, а лицо сохраняло бледность, но это был он. Живой. Здоровый.

Ульяна увидела его во дворе. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось где-то там, мешая дышать. Она выбежала навстречу, не чувствуя под собой ног.

— Матвей! — крикнула она, и голос сорвался.

Тимошка, игравший во дворе с деревянным мечом, обернулся на крик и замер. А потом с восторженным визгом бросился к отцу.— Папка! Папка вернулся!

Матвей поймал сына здоровой рукой, прижал к себе и тут же поморщился от резкого движения.— Тихо ты, воин! — засмеялся он. — Папка твой ещё не железный!

Ульяна подошла и остановилась в шаге от них. Она смотрела на мужа, и слёзы текли по щекам сами собой.— Ну что ты, Уля? — его голос стал мягче. — Чего плачешь? Я же дома.

Она бросилась к нему, обняла, насколько позволяла его поза и перевязь, и уткнулась лицом в его плечо.— Я боялась... Я так боялась за тебя...

Он поцеловал её в макушку.— Глупая... Куда ж я от тебя денусь? Вчера только виделись, А сегодня решил, все, хватит, домой хочу...У меня тут... — он свободной рукой погладил её по животу. — ...самое главное сокровище.

Жизнь в избе закипела с новой силой. Матвей был ещё слаб для работы в кузнице — силы в руке не было, молот не удержишь. Да и товара для весенней ярмарки было кот наплакал. Решили не ехать. Староста Ефим обещал взять остатки и поторговать от их имени.

Но без дела Матвей сидеть не мог. Он брался за всё понемногу.— Забор у нас того и гляди завалится, — ворчал он, примеряясь к столбу. — А ну-ка, Тишка, подай мне тот кол!

Тимоша с важным видом подавал отцу инструменты, чувствуя себя незаменимым помощником.

Но главным его проектом стали качели. Идея была Ульяны.— Смотри, — говорила она вечером, сидя у окна и глядя на старую липу, что росла посреди двора. — Ветки у неё толстые, крепкие. Если верёвку покрепче привязать да доску положить... Тимошке радость будет.

Матвей посмотрел на неё с нежной усмешкой:— Хозяйка моя... Всё-то у тебя для радости мысли.

На следующий день он взялся за дело. Выстругал широкую, гладкую доску, отшлифовал её так, что ни одна заноза не грозила. Нашёл в сарае толстую веревку, проверил каждый узел.

Когда всё было готово, он подозвал сына:— Ну что, сын? Испытателем будешь?

Тимошка с визгом забрался на доску. Матвей легонько толкнул её здоровой рукой.— Лечу! Лечу! — кричал мальчик, взлетая к самым нижним ветвям липы.

Ульяна стояла на крыльце и смотрела на них. На мужа — сильного, пусть и раненого, но живого. На сына — счастливого и румяного. На старую липу, которая теперь хранила их смех. Весна бушевала вокруг: цвели яблони в саду, пели птицы, солнце заливало двор тёплым светом.

Вечером они сидели на крыльце. Тимоша уже спал в избе после насыщенного дня. Варя копалась на огороде. Воздух был тёплым и пах цветущей сиренью из палисадника.

Матвей обнял Ульяну одной рукой за плечи. Она положила голову ему на здоровое плечо.— Как ты? Правда хорошо? — тихо спросил он.

— Правда хорошо, — ответила она так же тихо. — Только... только я тебе кое-что сказать должна.

Он повернул к ней голову:— Что случилось?

Ульяна улыбнулась:— Ничего плохого. Совсем наоборот. Помнишь Марьяну?

— Как не помнить? Спасительницу нашу.

— Она мне сказала... — Ульяна замолчала на секунду, собираясь с духом. — Она сказала... что у нас будет двойня.

Матвей замер. Он отстранился и посмотрел на неё так, будто видел впервые.— Что? Двой... Это как? Двое?

Ульяна кивнула:— Да. Два малыша.

Матвей долго молчал, глядя перед собой невидящим взглядом. А потом вдруг притянул её к себе так крепко, как только мог одной рукой.— Уля... Ты... ты моё чудо... Ты же мне жизнь подарила... А теперь... теперь сразу две?

Он отстранился и посмотрел ей в глаза. В его глазах стояли слёзы.— Спасибо тебе... За всё спасибо...

Ульяна гладила его по щеке:— Это тебе спасибо... Что выжил... Что вернулся...

Он наклонился и поцеловал её — нежно и долго.— Мы справимся, — прошептал он ей в губы. — Мы со всем справимся. Я теперь сильный. Я теперь за вас всех в ответе.

И в этот момент они оба знали: их семья стала больше не только на одного человека в избе или двух нерождённых детей под сердцем. Их семья стала больше на целую вселенную любви и надежды, которая расцвела этой буйной весной.