Глава 2

Скрип ворот показался Юле оглушительным. Она замерла на крыльце, вцепившись побелевшими пальцами в резные перила. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Тётка Аграфена, стоявшая рядом, лишь ободряюще сжала её плечо, но это не принесло облегчения.

Во двор въехали сани. Лошадь, крупная, мохноногая, фыркала, выпуская клубы пара в морозный воздух. Возница, какой-то бородатый мужик, выбрался из саней медленно, словно нехотя.

Юля затаила дыхание.

Матвей был именно таким, каким она его представляла по обрывкам чужих воспоминаний и словам Варвары, но реальность превзошла все ожидания. Он был огромен. Широкие плечи, обтянутые овчинным тулупом, казались еще шире. Когда он выпрямился во весь рост, стало видно, что он на голову выше любого из присутствующих мужчин. Темные, почти черные волосы выбивались из-под шапки, а когда он снял её и отряхнул от снега, Юля заметила небольшую, аккуратно подстриженную бороду и усы.

Но главное — это были его глаза. Серые, цвета зимнего неба перед бурей. Густые черные ресницы бросали тень на высокие скулы. Но взгляд... Взгляд был тяжелым, угрюмым и недоверчивым. Он не скользил по двору, не здоровался с Аграфеной. Он был прикован к одной точке — к ней.

Юля почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом на улице. Это был взгляд человека, который видел слишком много горя и привык ждать подвоха от судьбы.

— Здравствуй, Матвей Фомич! — голос тётки Аграфены вывел всех из оцепенения. — А мы тебя завтра ждали! Неужто раньше управился?

Матвей медленно перевел тяжелый взгляд на Аграфену. Он не ответил на приветствие. Его голос, когда он заговорил, был глухим и низким, словно звук из глубокого колодца:— В церкви ждёт батюшка. Сказал — сегодня венчать будем. Погода портится.

Он снова посмотрел на Юлю. В этом взгляде не было ни тепла, ни интереса — лишь констатация факта. Она — его невеста. Он приехал за ней.

— Так ведь приданое... — начала было Аграфена, но осеклась под его взглядом.— Собрано? — коротко спросил он.— Собрано... — тихо ответила тётка.

Спорить было бесполезно. Решение принято.

Сборы были суматошными и молчаливыми. Юлю одели в лучшее платье — тёмно-синий сарафан с белой вышивкой по рукавам. Варвара заплела ей косу заново, вплетая в неё алую ленту. Тётка Аграфена суетилась вокруг, поправляя складки и шепча последние наставления:— Ты главное не бойся его. Он суров с виду, но справедливый. Вдовец... оно понятно. Ты уж к нему с лаской-то...

Юля кивала механически. Ей помогли надеть тяжелую шубу, на ноги натянули валенки. Сундуки с приданым уже грузили на сани, когда на крыльцо выскочила Варвара с чем-то укутанным в руках.

-Опару! Опару-то забыла, Уля! Вот держи, не разлей только. И потом в теплое место. Не забудь.

Она неловко прижалась лбом к голове сестры. Чиркнула в висок.

-Прощай, сестрица. Будь счастлива.

До церкви ехали молча. Юля сидела в санях Матвея, укутанная в овчину, а он правил лошадью. Она чувствовала жар его большого тела рядом, слышала его ровное дыхание, но не решалась поднять глаза.

В маленькой деревянной церквушке было сумрачно и пахло ладаном и воском. Старый батюшка с седой бородой торопливо пробормотал слова обряда. Юля почти не слышала их. Всё происходящее казалось ей странным сном.

Когда батюшка надел ей на палец тяжелое, простое кольцо Матвея (оно было велико и сидело на её пальце неплотно), она вздрогнула от прикосновения его руки — грубой, мозолистой и горячей.

— ...А жена да убоится мужа своего... — донеслись до неё последние слова венчания.

Всё было кончено. Она замужем.

Путь до села Матвеева занял почти всю ночь. Снегопад усилился, превратившись в настоящую метель. Сани бросало из стороны в сторону. Юля куталась в тулуп и овчину, пытаясь согреться. Согревшись, не выпуская кувшин с опорой из рук Юля уснула. Открыла глаза, когда уже светало. Вокруг все так же сплошной стеной стояли деревья.

Наконец впереди сквозь белую пелену стали проступать избы.— Приехали, — глухо бросил Матвей и впервые за всё время коснулся её плеча своей огромной ладонью, чтобы привлечь внимание.

Он не сказал «домой» или «в твой новый дом». Просто констатировал факт прибытия.

Изба Матвея оказалась добротной, высокой, с резными наличниками на окнах. Во дворе их встретила пожилая женщина — видимо, соседка или родственница — которая тут же принялась хлопотать у печи.

Матвей помог Юле выбраться из саней. Его рука была твердой как камень.— Добро пожаловать, Ульяна, — сказал он так же глухо и бесстрастно.

Он распахнул перед ней тяжелую дверь.

Юля переступила порог своего нового дома. В лицо ударило волной тепла и запаха свежего хлеба и чего-то еще... Живого? Она подняла глаза и увидела как с печной лежанки на нее из под лоскутного одеяла смотрят.

Сын Матвея от первой жены.

Юля замерла на пороге. Матвей прошел мимо неё вглубь избы, снимая тулуп.

Она стояла одна посреди чужого дома, чужого мира, связанная узами брака с чужим человеком.

И вдруг она поймала его взгляд. Он обернулся от печи (где уже гудел огонь) и посмотрел на неё через всю комнату. В серых глазах промелькнуло что-то... неуловимое? Тень любопытства? Оценка?

Это длилось всего секунду. Потом он нахмурился и отвернулся к огню.

Но в груди у Юли впервые за весь этот безумный день шевельнулось что-то странное. Не страх и не отчаяние. А какое-то смутное предчувствие, что этот угрюмый великан может оказаться сложнее и интереснее, чем кажется на первый взгляд.

В избе было тепло, даже жарко. Печь, сложенная из крупных камней, гудела, источая сухой жар и аромат томлёной пшеничной каши. Юля стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Матвей, не глядя на неё, прошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Он снял тулуп, оставшись в праздничной домотканой рубахе, и Юля невольно отметила, как бугрятся мышцы на его руках и спине. Это было тело человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

Мальчик наконец скинул олеяло, сонно потирая глаза кулачком. Он был совсем маленький, лет трёх, с такими же тёмными, как у отца, волосами.

— Тимош, ты чего? — голос Матвея, обращённый к сыну, мгновенно изменился. Из глухого и угрюмого он стал мягким, почти нежным. — Спи, рано ещё.

Мальчик послушно накрылся одеялом и затих.

Юля наконец сбросила оцепенение. Она сняла тулуп, поискала глазами, куда её повесить. Вешалок, разумеется, не было. Она неловко свернула её и положила на сундук в углу.

— Садись, — всё так же не глядя на неё, буркнул Матвей, кивнув на лавку напротив. — Устала с дороги.

Юля села. Стол был выскоблен до белизны. На нём стоял чугунок с кашей и лежал каравай хлеба.

В избу вошла та самая пожилая женщина, что встречала их у порога. Она поставила на стол глиняные миски и ложки.— Вот поесть приготовила, Матвей Фомич. И баньку протопила, как ты велел.

— Спасибо, Петровна, — кивнул Матвей. — Ступай.

Женщина ушла, плотно прикрыв за собой дверь. В избе повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и сопением спящего ребёнка.

Матвей взял каравай и начал резать его толстыми ломтями. Движения его были уверенными и точными.

— А ты... правда ничего не помнишь? — вдруг спросил он, не поднимая глаз от ножа.

Юля вздрогнула от звука его голоса.— Только то, что мне рассказали тётка и Варвара.

Он отложил нож и впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.— Аграфена сказала, ты три дня в горячке лежала. Чудом жива осталась.

— Да... — тихо ответила Юля. — Я... я сама не знаю, что со мной было.

Матвей долго молчал, продолжая сверлить её взглядом. Юле стало не по себе. Казалось, он пытается заглянуть ей в душу и найти там фальшь.

— Ты кроме каши, что-то ещё варить умеешь? — неожиданно спросил он.

Вопрос был настолько простым и житейским, что Юля чуть не рассмеялась от облегчения.— Да... умею.

Он хмыкнул, словно ответ его не убедил.— Посмотрим. У меня хозяйство большое. Работы много. И Тимошу одного надолго не оставишь.

Он кивнул в сторону сына.— Я справлюсь, — твёрдо сказала Юля, сама удивляясь своей уверенности.

Матвей ничего не ответил. Он встал, взял чугунок с кашей и плюхнул дымящуюся массу в миску перед ней. Затем отрезал большой ломоть хлеба.

— Ешь, — приказал он. — Потом баня. А после уж... Покажу тебе хозяйство..

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Но когда он ставил чугунок обратно на стол, их руки случайно соприкоснулись. Юля отдернула руку, словно обожглась. Матвей замер на секунду, а затем быстро сел на своё место, уставившись в свою миску с преувеличенным вниманием.

Юля взяла ложку. Каша была простой, пшеничной, с маслом. В своей прошлой жизни она бы даже не взглянула на такое блюдо. Но сейчас она ела с неожиданным аппетитом, чувствуя, как уходит напряжение долгого дня.

Она украдкой поглядывала на своего мужа. Он ел быстро и сосредоточенно, как человек, привыкший ценить каждую минуту отдыха. Его лицо в свете печи казалось высеченным из камня — суровое, неулыбчивое, но с какой-то скрытой внутренней силой.

Юля вдруг поняла: этот брак для него — такая же сделка, как и для тётки Аграфены. Ему нужна хозяйка в дом и мать для сына. Ей — защита и место в этом мире. Никаких иллюзий о любви с первого взгляда здесь быть не может.

Но почему же тогда от одного его случайного прикосновения её сердце пропустило удар?