Глава 3

После скудного, но сытного завтрака Матвей молча кивнул в сторону двери, ведущей в сени.— Баня готова. Петровна воды наносила. Мойся с дороги.

Юля подняла на него глаза. В его голосе не было ни намёка на смущение или двусмысленность. Это была констатация факта: новая жизнь по новым законам. Она молча встала, взяла чистое бельё из сундука и пошла за ним.

Баня стояла на задворках, наполовину вросшая в сугроб. Из низкой трубы валил густой белый дым. Внутри было жарко, пахло распаренным берёзовым веником, дымом и мылом. В маленьком предбаннике Юля разделась, с непривычки ёжась от прохлады, и шагнула в парную.

Тело Ульяны, молодое и крепкое, отозвалось на жар благодарной дрожью. Здесь, в этом маленьком деревянном мире, Юля впервые за всё это время почувствовала странное, почти забытое умиротворение. Не было ни суеты сборов, ни тяжёлого взгляда Матвея, ни чужих воспоминаний. Был только сухой жар, запах берёзы и возможность смыть с себя не только дорожную пыль, но и липкий страх неизвестности.

Она плеснула водой на раскалённые камни, и пар с шипением окутал её плотным облаком. Взяв жёсткую мочалку и кусок тёмного, пахнущего щёлоком мыла, она начала яростно тереть кожу, словно пытаясь содрать с себя прошлое. Когда она вышла из бани, чистая и распаренная, чувствуя невероятную лёгкость во всём теле, солнце было уже высоко. Снег сверкал бриллиантовыми россыпями и почему-то пахло яблоками.

В избе её ждал Матвей. Он сидел у печи, подбрасывая поленья в огонь. Тимоша уже не спал — он сидел на лавке, болтая ногами в вязаных чулках, и грыз сухарик.

— Ожила? — хмыкнул Матвей, увидев Юлю. — Ну, раз так, пошли хозяйство смотреть. — он на секунду запнулся, но тут же продолжил твёрдо: — Ты теперь хозяйка, все знать должна.

Он поднялся — огромный, заполняющий собой всё пространство избы — и шагнул к сыну.— Ну-ка, малец, одеваться будем.

Матвей одевал сына с той же уверенной сноровкой, с какой делал всё остальное. Он натянул на Тимошу тёплую рубашку, поверх неё — жилетку из овчины, на ноги — валенки.— А шапку? — пискнул Тимоша.— А шапку сам! — строго сказал отец.

Мальчик деловито сполз с лавки и достал из-под неё шапку-ушанку. Матвей лишь поправил её на голове сына и легко подхватил его на руки.— Идём, Ульяна.

Они вышли во двор. Морозный воздух после жара бани казался Юле ледяным и кристально чистым. Небо было пронзительно синим, чистым, практически без облаков. Но разглядывать небесную синь было некогда, нужно было знакомиться с хозяйством.

Прямо за домом стоял крепкий сарай.— Корова у нас Зорька, — глухо сказал Матвей, открывая дверь в тёплый хлев.

В лицо ударил густой запах сена и тёплого навоза. В полумраке блеснули большие влажные глаза. Корова была огромной, рыжей с белыми пятнами. Она повернула голову к вошедшим и тихо промычала.— Тихо, Зорька, свои, — Матвей погладил её по широкому боку свободной рукой.

Тимоша на руках отца с любопытством тянулся к корове.— Му-у-у! — громко сказал он.

Матвей усмехнулся уголком губ — это была первая улыбка, которую Юля увидела на его лице.— Верно. Это Зорька. Она молоко даёт. Ты молоко любишь?

Тимоша энергично закивал головой.

Из сарая они прошли в небольшой загон под навесом.— А это наши поросята,— представил Матвей двух розовых поросят, которые с хрюканьем бросились к загородке в надежде на угощение.

Рядом, в другой загородке, суетились куры, выискивая в утоптанной соломе остатки корма.— А вон там — курятник. Куры яйца несут. Хозяйство небольшое, но своё. С голоду не помрём.

Юля шла за ними молча, впитывая каждое слово и каждый образ. Это был её новый мир. Не глянцевый мир блогеров и дорогих ресторанов, а настоящий, живой мир земли и труда. И этот суровый мужчина с ребёнком на руках был его хозяином.

Тимоша уже не стеснялся незнакомой тёти. Он вертелся на руках у отца и всё норовил показать ей то курицу («Ко-ко!»), то поросёнка («Хрю-хрю!»). Его звонкий детский смех разносился по заснеженному двору, и Юле казалось, что этот звук делает суровый зимний вечер теплее и светлее.

Матвей деловито показал ей дровник, колодец, махнул рукой в сторону кузницы.

Когда они вернулись в избу, Тимоша уже клевал носом. Матвей раздел его и уложил его на печную лежанку — там было его место — и укрыл одеялом.

Юля стояла посреди комнаты, чувствуя умиротворение после бани и странное тепло от увиденного во дворе.Матвей повернулся к ней от печи. В свете огня его лицо казалось не таким угрюмым.— Ну что? Осмотрелась? Справишься?

Юля молча пожала плечами, мол, поживём-увидим.

-Я в баню пойду, а ты на стол собери. Малец проснется, накорми. Сама поешь. Приданное свое разбери. Теперь это и твой дом тоже.

Он не спросил, устала ли она или страшно ли ей на новом месте. Он просто принял как данность тот факт, что теперь она — часть этого мира со всеми его обязанностями. И впервые за всё время Юля не почувствовала в этом ни угрозы, ни обиды. Только спокойную уверенность в завтрашнем дне.

Матвей вышел, закрыв за собой дверь.

Изба погрузилась в тишину. Только мальчик мирно посапывал на печи, да потрескивали дрова, догорая в очаге.

Пока его не было, Юля решила проверить что есть уже готового. В чугунках оказались каша, та что ели утром, по приезду и какая-то очень неприятного цвета похлёбка, которая пахла гораздо лучше, чем выглядела.

Вздохнув, девушка начала ставить на стол пустые миски, чистые ложки. Порезала хлеб небольшими, аккуратными ломтями. Заворочался проснувшийся Тимоша. Юля сняла его с печи. Мальчик деловито прошел в угол избы возле двери, вытащил из-под лавки небольшое ведёрко, и чуть приспустил штанишки.

Девушка отвернулась, решив, что подглядывать за столь интимной процедурой не стоит. Приготовила теплую воду для умывания. Затем, вытерев мягким полотенцем малышу лицо и руки, посадила его за стол. Подвинула миску с кашей, хлеб и кружку с молоком.

-Кушай, малыш.

Тимоша послушно взял ложку в руки, откусил кусок хлеба и молча и сосредоточенно (прямо вылитый отец) начал есть кашу иногда запивая ее молоком.

Юля, подперев щёку ладонью с улыбкой наблюдала за мальчиком.

Скрипнула дверь, спину обдало холодом.

Она оглянулась. У порога с охапкой дров в руках стоял Матвей. Волосы его ещё были мокрыми после бани, на шее висело полотенце, впитывая в себя влагу от них. Положив дрова у печи, он снял с шеи полотенце, вытер руки и сел за стол рядом с сыном.

-Что ж корми, хозяйка - и ласково потрепал Тимошу по вихрастой голове.

Остаток дня пролетел для Юли как в тумане. Она мыла посуду, вытирала стол, мела пол в избе.

Стресс не отпускал ее. Она вдруг поняла,что за все это время даже желания в туалет сходить к нее не было. Но... Только сейчас она ощутила это желание и, немного стесняясь, спросила об этом у Матвея.

Он кивнул ей головой, приглашая за собой, вышел из избы и указал рукой на самое маленькое деревянное строение на отшибе. К нему вела узкая, недавно прочищенная дорожка.

Зимние дни короткие. Солнце скрылось за деревьями погрузив деревню в сумерки.

Пора было укладываться спать.

Юля сидела на краю широкой деревянной кровати, застеленной простым, но чистым бельём, и нервно теребила край одеяла.

В голове царил сумбур. В её прежней жизни «первая брачная ночь» была понятием из романов или фильмов — с лепестками роз, шампанским и страстью. Здесь же это была просто ещё одна обязанность. Тётка Аграфена, провожая её, шепнула на ухо: «Ты, девка, не кочевряжься. Муж он тебе перед Богом и людьми. Тело его — твоё, а твоё — его. Подчинись, и жизнь твоя спокойной будет».

Юля понимала логику этого мира. Женщина — часть имущества мужа, как корова или изба. Её долг — рожать детей и угождать супругу. Но как лечь в постель с этим огромным, угрюмым незнакомцем? С человеком, который за весь день сказал ей от силы десяток слов и смотрел на неё так, словно она — загадка, которую он не может разгадать?

Скрипнула половица. У кровати показалась массивная фигура Матвея. Он уже снял рубаху, оставшись в одних портках. В полумраке его тело казалось высеченным из тёмного камня.

— Ложись, — глухо бросил он, проходя к кровати.

Юля вздрогнула и торопливо отодвинулась к самому краю, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. Матвей лёг с другого края, вытянувшись во весь свой немалый рост. Кровать прогнулась под его весом.

Наступила тишина, густая и вязкая. Юля слышала только стук собственного сердца, который казался ей оглушительным. Она ждала. Ждала прикосновения, грубого слова, приказа... чего угодно.

— Ты чего дрожишь? Замёрзла? — его голос прозвучал неожиданно близко.

Юля сжалась ещё сильнее.— Н-нет... просто...

Матвей тяжело вздохнул и перевернулся на бок, спиной к ней.— Спи. Завтра доить Зорьку рано утром. Если проспим — она нам всё молоко в вымени пережмёт, потом болеть будет.

Он говорил это так буднично и спокойно, словно они были старыми друзьями или братом с сестрой, а не новобрачными в первую ночь.

Юля не верила своим ушам. Напряжение, сковывавшее её тело стальным обручем, начало медленно отпускать. Он не тронул её. Не потребовал ничего.

— Ты... ты не будешь... — начала она шёпотом и осеклась, не зная, как закончить фразу.

Матвей снова вздохнул.— Я что, зверь какой? Ты три дня в горячке лежала, еле живая. На тебе лица нет. Думаешь, я не вижу? Аграфена сказала — память ты потеряла. Тебе сейчас покой нужен, а не... — он замолчал, подбирая слово. — ...не мужицкие утехи.

Он помолчал секунду и добавил тише:— Да и я... не в том я состоянии сейчас для этого.

В его голосе Юле послышалась не только усталость тяжёлого дня, но и глухая тоска по той, первой жене, чей сын спал сейчас на печи.

Она медленно расслабилась. Страх уступил место неловкости и... благодарности? Он оказался не тем монстром, которого она успела себе вообразить в панике.

Матвей натянул одеяло повыше и затих.

Юля ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Но теперь страх сменился другими мыслями. Она думала о завтрашнем дне: о корове Зорьке, о каше на завтрак, о том, как вести себя с Тимошкой.

Постепенно тепло и усталость взяли своё. Глаза начали слипаться. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон, — это странное чувство безопасности. Здесь, на краю этой огромной кровати, рядом с этим молчаливым гигантом, ей было спокойно.

Она уснула первая.