Глава 5

Юля решительно направилась к двери, сжимая в руках деревянную ложку. Тимошка с любопытством выглядывал из-под одеяла и нырнул под него, когда Юля распахнула створку.

Снаружи стояла невысокая, пожилая женщина. Это была Петровна — та самая, которая встречала их по приезду.

Женщина степенно переступила порог и внимательно осмотрела Юлю с ног до головы. Её маленькие, острые глаза бегали по лицу девушки, останавливаясь на каждом движении.

— Ну что ж, Ульянка, — негромко произнесла Петровна, слегка растягивая гласные. — Пришла проведать вас, на правах дальней родички. Посмотреть как освоилась. Наслышана я о тебе кое-чего... Говорят, память тебе от горячки отшибло? Да уж и сама вижу, смотришь на меня так, будто впервые видишь и не знала раньше. Я уж молчу, что после дороги не поздоровалась, думала - устала сильно. А сейчас гляжу - точно беспамятная. Глафира Петровна я. Дальней родичкой Матвею прихожусь. Дык что с памятью то? Совсем пропала?

Юля отступила на шаг, стараясь держаться уверенно, несмотря на внутренне нарастающее беспокойство.

— Было такое, — честно призналась она. — Но сейчас вроде всё нормально.

Петровна сделала неопределённый жест рукой, означавший нечто среднее между одобрением и сомнением.

— Ладно, посмотрим, — проворчала она и прошла в середину избы, поводя носом и принюхиваясь к аромату, исходящему из печи. — Чем мужиков то кормишь?

Юля последовала за женщиной, подавляя желание оправдываться. Ведь именно она приготовила еду, исходя из запасов хозяйства.

— Кашу пшенную с земляникой варила, — сообщила она, чувствуя необходимость объяснить. — А в чугунке бигус.

Петровна приблизилась к чугунку, откинула крышку и шумно втянула носом воздух.

— Копчёным пахнет. Сгорело что ли? — спросила она, подозрительно глядя на Юлю.

-Нет, так и должно быть, это колбасой так пахнет.

-Ну-ну... Вкусно. Матвею по нраву придётся. Тимошку кормила?

Та кивнула, радуясь, что хоть что-то правильно сделала.

— Тимка всю кашу съел, ему понравилось — пояснила она. — А для Матвея готовлю горячее из того, что в погребе нашла.

Петровна удовлетворённо хмыкнула и обошла печь, проверяя чистоту и порядок.

— Неплохо устроилась, Ульянка, — сказала она, явно подразумевая похвалу. — Хотя кому я говорю? Знаю тётку твою, Аграфена, она из вас с Варькой должна была хороших хозяек воспитать.

Эти слова вызвали у Юли ощущение тепла и гордости.

— Спасибо Вам, — мягко поблагодарила она Петровну. — Очень приятно слышать добрые слова.

Петровна довольно кивнула и направилась к лавке, где играл Тимошка деревянной лошадкой.

— Покажи-ка, что у тебя, внучок? — попросила она, усаживаясь рядом с малышом.

Юля воспользовалась моментом и быстренько собрала обед для Матвея. Положила в корзинку два варёных яйца, свежий хлеб, горшок с горячим бигусом, миску с остатками каши и крынку с молоком. Немного меда и ягод завершили картину.

— Посидите, пожалуйста, с мальчиком, — обратилась она к Петровне. — Я отнесу мужу обед.

Петровна согласилась, даже не задумываясь, очевидно считая это вполне естественным ходом вещей.

— А то как же иначе? — усмехнулась она. — Пусть покормится хорошенько, работяга он у нас знатный.

Юля схватила корзинку и побежала прочь, боясь потерять момент. Мысль о том, что скоро она увидит реакцию Матвея на её старания, грела изнутри.

Кузница находилась метрах в пятистах от избы, в большом строении закрытом с трёх сторон, а вот четвертой стены не было.

Подойдя к кузнице, она услышала гул ударов молота по железу. Огонь в горне пылал ярко-красным светом, отбрасывая причудливые тени на кирпичные стены.

— Матвей! — позвала она, стараясь не испугать мастера. — Я поесть принесла.

Мужчина прервал работу и повернулся к ней. Лицо его было покрыто слоем угля и пыли, глаза блестели от напряжения.

— Уже обед? — удивился он, принимая корзинку. — Ты... сама готовила?

Юля кивнула, ощущая волнение.

— Решила попробовать, — скромно сказала она. — Надеюсь, понравится.

Матвей открыл горшок с бигусом и понюхал.

— Приятно пахнет, — признал он, но без особого энтузиазма.

Тем не менее, умывшись, он немедленно приступил к еде, начав с варёных яиц и хлеба. Наконец, взяв деревянную ложку, попробовал бигус.

Его молчание затягивалось. Юля замерла, ожидая реакции.

— Это вкусно, — наконец сказал он, отрывая взгляд от еды. — Ты как капусту мягкой сделала?

Юля почувствовала облегчение и радость одновременно.

— Значит, получилось неплохо, — тихо сказала она.

Матвей кивнул, приступая к пшенной каше с медом и ягодами.

— Ты удивила меня, вкусно накормила. Необычно, но вкусно.— сказал он, допивая молоко. — А где Тимошка?

Юля рассказала о присутствии Петровны, и Матвей расслабился, позволив себе расслабиться.

— Спасибо, Ульяна, — неожиданно серьёзно поблагодарил он. — Хороший обед получился.

Это была первая искренняя благодарность, которую она получила от мужа. И хотя слова были простыми, они значили многое.

Довольно улыбаясь, взяв опустевшую корзину в руки Юля возвращалась обратно.

Дни слились в одну сплошную, но удивительно уютную ленту. Зимняя рутина, поначалу казавшаяся Юле каторгой, превратилась в понятный и даже приятный ритуал. Каждое утро начиналось одинаково: с холода, пробирающего до костей, когда она, накинув тулуп прямо на ночную рубаху, бежала в коровник.

«Зорька, Зорька, милая...»— шептала она корове, и та уже привычно подставляла тёплый бок под ласковую руку. Дойка теперь занимала не больше десяти минут. Пальцы Ульяны вспомнили былую сноровку, и струйки молока звонко ударялись о дно ведра, задавая ритм новому дню.

Вернувшись в избу, она растапливала печь. Огонь весело гудел в трубе, прогоняя остатки ночной тьмы.

Матвей обычно завтракал тем, что оставалось с вечера и уходил в кузницу.

Юля ставила в печь чугунок с кашей на завтрак. Заводила на опаре жидкое тесто и пекла пышные румяные оладьи, которые Тимка улетал с особым удовольствием, макая их кусочки в сметану или мед.

Когда завтрак был готов она будила мальчика.

— Вставай, соня! — говорила она, щекоча ему пятки. — Кто кашу есть будет? А сказку слушать?

Тимоша тут же открывал ясные глазёнки и улыбался самой искренней и открытой улыбкой.— Кашу! И сказку! Про волка!

Юля варила кашу — то пшенную с тыквой (тыквы она нашла в сарае пристройке, где хранилась свежая капуста и репа), то гречневую с сушёными грибами.

Каждый день она старалась придумать что-то новое из простых продуктов. Однажды она наткнулась в погребе на небольшой горшок с мочёной брусникой. Идея пришла мгновенно.

К обеду Матвей с удивлением ел щи, в которые Юля добавила горсть этой ягоды. Щи получились с приятной кислинкой и совершенно новым вкусом.

— Что это? — спросил он, нахмурившись и принюхиваясь.— Щи с брусникой. Так моя... мама делала, — быстро соврала Юля, но вышло очень правдоподобно.Матвей кивнул:— Вкусно. Необычно.Это была высшая похвала.

Днём, когда Матвей уходил в кузницу, а Тимка играл на печке с деревянными игрушками, Юля занималась домом. Она скоблила ножом полы до белизны, перетряхивала постели, пекла хлеб. Запах свежего хлеба стал таким же обязательным атрибутом их дома, как и запах дыма из трубы.

Погода менялась. Зима отступала. Снег стал тяжёлым, ноздреватым, а днём с крыши звонко капала капель. Небо уже не было таким свинцово-серым, в нём всё чаще проглядывала пронзительная голубизна.

— Скоро весна, Тимка, — говорила Юля мальчику, когда они сидели на завалинке и грелись на скупом солнышке.— А что такое весна? — спрашивал он.— Это когда снег растает, побегут ручейки, и мы с тобой будем пускать кораблики из коры.Тимоша смеялся и хлопал в ладоши.

Вечером Матвей возвращался усталый, пропахший железом и потом. Он молча ел то, что приготовила Юля, и так же молча уходил мыться в баню. А потом они ложились спать.

Первые ночи Юля лежала бревном, боясь пошевелиться и напряжённо ожидая неизбежного. Но ничего не происходило. Матвей просто ложился на свою половину кровати и почти сразу начинал дышать ровно и глубоко.

Со временем мандраж прошёл. Его сменило недоумение, а затем — странное чувство обиды пополам с любопытством. Он её не хочет? Она ему не нравится? Или он всё ещё скорбит по первой жене?

Лёжа в темноте и слушая его мерное дыхание за спиной, Юля всё чаще ловила себя на мысли не о прошлом мире с его блогами и скандалами. В её голове роились другие мысли: «Завтра надо бы испечь пирог с капустой...», «Тимоша вырос из валенок, надо Матвею сказать...», «Интересно, а если попросить Матвея, он сможет ей сделать формы для запекания, чтоб хлеб не коврижкой в кирпичиком?»

И где-то на задворках этих хозяйственных дум всё громче звучал другой вопрос: «А я ему хоть немного нравлюсь? Как женщина?».

Она начала замечать мелочи. Как он иногда задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного, когда она хлопотала у печи. Как его рука случайно касалась её руки, когда он брал миску со стола. Как он хмурился, когда она выходила во двор в ветреную погоду без платка.

Это были крошечные знаки внимания от человека, который не привык говорить о чувствах. Но для Юли эти мелочи стали важнее любых слов.

Однажды вечером она вышла к колодцу за водой. Небо было ясным, усыпанным звёздами. Воздух пах талой водой и мокрой землёй — запахом грядущей весны.Матвей вышел следом.— Простынешь, — глухо сказал он от двери.Юля обернулась и улыбнулась ему в темноте.— Весной пахнет.Он помолчал, глядя на неё.— И тобой... хлебом пахнет.

Юля замерла. Это было первое почти признание за все эти две недели. Она ничего не ответила, лишь опустила глаза и поспешила к колодцу, чувствуя, как горят щёки.

В эту ночь она уснула не сразу. Она лежала и думала о том, что её новая жизнь — странная, трудная и непонятная — вдруг стала ей по-настоящему дорога. И мужчина, спящий рядом с ней спиной к спине, уже не был чужим незнакомцем из сна. Он был её мужем. И ей отчаянно хотелось стать для него чем-то большим, чем просто умелая хозяйка.