ТЫ ОЧЕНЬ ДЕРЗКАЯ, ВИЛКА

Полёт на нойдиче полностью оправдал мои ожидания.

Я, знаете ли, обожаю летать. В больших самолётах, чтобы место обязательно было у окошка, чтобы смотреть на эту крохотную дырочку, которая есть в каждом иллюминаторе, — наблюдать, как вокруг неё конденсируется воздух, будто сам «Боинг» дышит восторженно при виде бесконечных кучевых облаков, или цветущих полей Голландии, или синей роскоши Тихого океана, или — редчайшая редкость, дар богов избранным — восхитительных переливов северного сияния…

Люблю летать и на маленьких «кукурузниках». Так, чтобы всё тряслось внутри, и добродушный пилот говорил тебе, пассажирке: на, подержи штурвал, если хочешь, — и ты держишь и не понимаешь — это всё шутка? А он усмехается в усы, то ли потому, что ты веришь, что рулишь, то ли потому, что рулишь на самом деле. Помню, я так и не решила в своё время эту загадку — пришёл мой черёд пересечь салон и прыгнуть с парашютом.

Адьос, ребята!

Парашюты, собственно, я тоже люблю. Когда сначала падаешь вниз, как безумный снаряд, неучтённая бомба, и щёки треплет ветер (они действительно колышутся! Какими худыми бы ни были — развеваются, как у несчастного лабрадора, высунувшего голову из окна автомобиля), а потом — рывок!! И над тобой стремительно раскрываются метры ткани. И всё вдруг замедляется, и ты плавно тянешь стропы туда и сюда, кружишься, как небесный укропчик, и холмы заваливаются вправо, потом влево, потом стремительно приближаются. Главное — не сломать себе ноги, приземляясь.

В общем, к полёту на галианском нойдиче я была готова на все сто процентов, чем немало удивила Артура.

Мне показалось, что взгляд обернувшегося Эдинброга наполнился каким-то новым уважением, когда мы взмыли, дракон сильно накренился, выходя на одному ему ведомую воздушную трассу, и я, вместо того, чтоб завизжать, радостно взвыла:

— Шика-а-а-арно-о-о-о! А можно ещё виражей?!

Кажется, наш лазоревый транспорт понимал человеческий язык, потому что дальнейший полёт до гор пестрел мёртвыми петлями и спиралями, «бочками» и «колоколами» — в общем, всевозможными фигурами высшего пилотажа. Зелёные лужайки и синие озёра кампуса только и успевали мелькать подо мной, сменяясь поочерёдно то сизой короной гор, то бездонным колодцем неба.

Я была в полном восторге. Артур в какой-то момент весьма рискованно оторвал одну руку от гребня нойдича и быстро наколдовал вокруг нас страховочные ремни. Корзинку с ланчем трясло так, что наши яйца и яблоки грозили побиться до полного непотребства.

Но неважно!

Пронзительный день в начале июня, ледяной высокогорный воздух, весёлый дракон под ногами и мои ликующие вопли — я подозревала, что этот момент может оказаться самым счастливым за всё время моего пребывания в мире Гало.

Когда мы наконец приземлились посреди поля, заросшего клевером и жёлтыми лютиками, меня буквально не держали ноги. Артура, впрочем, тоже. Он слабо махнул нойдичу, что-то сказал на своём магическом языке, и дракон, вновь почтительно поклонившись нам, скрылся за горизонтом.

Мы же сначала сели на траву, а потом, оценив своё состояние, и вовсе легли.

— Меня тошнит, — сказала я таким идиотски-радостным тоном, будто это была лучшая новость дня. — Идеально!

— Ты весьма парадоксальный человек, Вилка… — пробормотал Артур, прикрыв глаза.

— Нет. Просто люблю американские горки.

— Что это?

Я рассказала.

Артур задал несколько уточняющих вопросов. Я с энтузиазмом углубилась в экскурс по миру земных развлечений.

Очень нескоро Эдинброг спохватился, силой воли собрал себя в кучку, поднялся и сказал:

— Ну что, давай тренироваться?

— А может, ещё полежим? Так хорошо на солнышке.

— Хм. Ты знаешь принцип «подобное притягивает подобное»?

— Ммм. Ну да, — неуверенно кивнула я, не понимая, к чему он клонит.

— Полежим сейчас — будем потом ещё дольше лежать. После экзамена. В лазарете. Разбитые ним-фином в пух и прах. Так что подъём, фамильяр!

* * *

Мы практиковались без отдыха до самой ночи и вернулись в Форван совсем без сил.

Я давно не спала так крепко, как после этой тренировки. На следующее утро Артур заявил, будто во сне я требовала, чтобы меня превратили в нойдича — чтобы иметь возможность летать самой. Он сказал, что я вещала так убедительно, что в какой-то момент он чуть было не поддался на уговоры.

— Ты обещала, что если я полечу в горы на тебе, наши припасы для пикника не пострадают, а ты покажешь мне небо в алмазах, — ехидно докладывал он за чашечкой кофе.

— Какой позор… Спи в берушах, Эдинброг.

— Что такое беруши? — любознательный, надо же.

И вновь день в горах. И второй. И третий.

И вновь тяжёлая, но интересная учёба.

На самом деле основных техник боевого взаимодействия колдун — фамильяр существовало всего лишь около десяти. И все они оказались достаточно простыми, рассчитанными на интеллект пусть умного, но всё-таки животного. Поэтому с ними мы разобрались быстро.

Основная работа заключалась в том, чтобы выстроить стратегии битвы. Вот тут-то и крылось наше слабое место. Приходилось учитывать, что я, в отличие от нормальных спутников, не шустрая и не мощная, не вёрткая и не летающая, не могу спрятаться в кармане у Артура или спугнуть пуму (а заодно и экзаменаторов) поистине царственным рыком. Вместо этого я, по словам Эдинброга, наверняка буду провокационно торчать в центре арены и «всем своим видом буквально умолять вывести себя из игры первым делом».

— Да ладно, у меня далеко не такая вызывающая внешность, — проворчала я. — Я, знаешь ли, наоборот: «софт классик» по типологии Кибби. Сама умеренность. Лаконичные образы и низкий цветовой контраст: бежевенький, карамельнень-кий, серенький…

Артура передернуло. Он определённо не был фанатом уменьшительных суффиксов.

— Не знаю, что такое типология Кибби, но да, Вилка, — ты выглядишь вызывающе. Дело не в колористике, скорее, — он задумался, смотря на меня внимательно, как на картину, — в твоей мимике. Жестикуляции. Позах. И, конечно же, речи.

— Хей, какого чёрта! Что не так с моей речью, чувак? — Я негодующе подбоченилась и сделала эдакий рэперский взмах рукой.

Артур открыл было рот, чтобы терпеливо объяснить, но, увидев шальные искорки в моих глазах, только рассмеялся. Успех! Он начинает понимать мой юмор.

— Давай сделаем паузу и отдохнём, — сказал колдун, приближаясь к заветной корзинке с едой.

Мы разложили наши мятые, а оттого ещё сильнее благоухающие припасы на алом пледе и начали жевать. Почти сразу у нас появился идейный товарищ — лохматая рыжая корова, похожая на шотландскую породу из нашего мира, вынырнула откуда-то из-за скалы. Она постояла какое-то время неподалёку, обмахиваясь хвостом и пощипывая траву. Потом мы отсалютовали ей лимонадами, и корова, вздохнув, ушла.

— Приятно поесть в хорошей компании, — хмыкнула я, как всегда после еды добродушная и разомлевшая.

Артур тоже был гармонично-благостен. Низкое солнце уже заигрывало со скалами, щекоча их то одним, то другим лучом, всё ниже и ниже.

Скоро начнёт холодать. Прохлада одновременно с темнотой — вот слаженные хищники! — уже скапливались в низинах и ущельях, обдавали сердитым дыханием шею. Эдинброг уступил мне последнюю клубничку и… саму скатерть заодно.

— Накройся ей как шалью, если хочешь. Вообще наши комбинезоны греют, но.

— Кто же в своём уме откажется от шали, — понимающе кивнула я, принимая сомнительный дар.

Я обмоталась красным пледом, как плащом, и только вышитая золотая окантовка поблескивала по краям. Самой себе я нескромно напоминала «Мадонну канцлера Ролена» Ван Эйка. Этот фламандец, один из ярчайших представителей Северного Возрождения, одним из первых стал подписывать свои картины (прежде это не было принято) и усовершенствовал масляные краски так, что живописец и историограф Джорджо Вазари утверждает — он их в принципе изобрёл.

Между тем красная тряпка натолкнула меня на одну мысль касательно экзамена.

— Слушай, Артур, — пробормотала я. — А у вас тут, случайно, нет такой штуки, как коррида?..

И поскольку корриды в мире Гало ожидаемо не обнаружилось, я вновь принялась знакомить Эдинброга с «землянскими обычаями». По итогам на основе моей идеи мы придумали кое-какой план.

Когда закат дошёл до своей самой сочной фазы, мы переглянулись, узрев окружившую нас красоту, и как-то дружно решили дождаться в горах первой звезды. Или второй. Или пятой. Сколько звёзд потребуется для истинной красоты пейзажа?. В общем, мы договорились побыть тут ещё немного. А потом уже возвращаться.

Мы сели рядом, любуясь природой и Форва-ном, раскинувшимся под нами, крошечным, будто игрушечным. Неразличимые чёрные пятнышки — фигурки студентов — пестрели внизу, как битые пиксели на экране.

— У меня в детстве была модель университета, — вдруг сказал Артур. — Маленькая, но детальная. Окна открывались, двери. Одного не хватало — людей. Я пробовал вырезать их из дерева, слепить из глины, сложить из бумаги — получалась полная ерунда. А людей хотелось… Без людей как-то всё не то. В итоге я их создал колдовством. Это было моё первое сочинённое заклинание. Шло трудно. Считай, на ощупь. Я потратил год — я был очень упрямым ребёнком. Никто не понимал, что я делаю: ну сидит за столом, ну чертит что-то. А когда человечки ожили. Ох, — он хмыкнул. — Прелестный был переполох, знаешь ли. Я тогда понятия не имел, что это считается чудом — создать что-то новое, что-то вне книг.

Он задумчиво замолчал.

Я улыбнулась:

— Наверное, так и свершаются все великие дела? Ты просто не знаешь, что какая-то вещь считается невозможной, упрямо берёшься за дело, не сдаёшься (не видишь для этого причин), и в конце концов вселенная — лёгкая на подъём дама — пожимает плечами: а почему бы и нет?

— А почему бы и нет, — с улыбкой откликнулся Артур. Потом, помолчав: — А расскажи мне о своей жизни, Вилка?

— Хочешь понять, отчего я такая дерзкая — Может быть.

— Расскажу. Если ты расскажешь в ответ.

— По рукам.