Глава 23. Поцелуй и прошлое

Рени

Когда он прикасается ко мне, это… так необычно. Он всегда так действовал на меня. С самого начала. Выводил из себя, тревожил.

Когда он пропускает сквозь пальцы мои волосы, чудится, что я вижу искры, какой-то неясный свет. Так странно, будто я проваливаюсь куда-то очень далеко и слышу музыку – неясный тихий звон. Как от мимей.

– Может, ты поцелуешь меня, Рени? – спрашивает этот невыносимый мужчина, и я замираю, затаиваюсь, каменею, как статуя. Только его горячее дыхание обжигает шею, и хочется зажмуриться покрепче, подумать, что эти слова мне снятся.

Он не торопится. Не подгоняет. Не делает лишних движений. И я поворачиваюсь к нему медленно. Его губы рядом – твёрдые, рельефные, изумительно гармоничного рисунка. Какой гениальный художник рисовал этот чёткий идеальный контур? Я хочу. Хочу прикоснуться к нему. Это как жажда, когда гортань ждёт спасительной влаги. Это как земное притяжение, которого не избежать – оно обязательно победит. Это как помешательство.

Я чувствую, как учащается дыхание, как сердце колотится сумасшедше неровными толчками. У меня даже в глазах темнеет, словно я собираюсь прыгнуть с церковной колокольни.

Миг – и я касаюсь его губ своими. Шалею от собственной смелости и откровенности. Забываю, как дышать, а потом ловлю воздух полуоткрытым ртом, как рыба, что потеряла свою стихию. Больше я не решусь, нет. Ни за что. Но я уже ухнула вниз – сделала шаг и потеряла почву под ногами. Куда я лечу, господи? Что я творю?

– Не бойся, Рени, – шепчет он и приникает к моему полуоткрытому рту.

Это совершенно по-другому. Не так, как было. Это что-то намного глубже, интимнее, до невольной дрожи в теле, до слёз, что неожиданно брызжут и туманят взор. Я чувствую, как его язык раздвигает мои губы и проникает внутрь. Горячо. Неожиданно.

Белая молния горячим током пронзает меня от груди до живота. Тугая спираль скручивается внутри, отчего становится сладко и страшно. А ещё приятно. Я хочу отпрянуть, сбежать, но не могу пошевелиться. А затем делаю противоположное – приникаю к этому опасному мужчине, касаюсь его напряжённых мускулов на предплечьях. И поцелуй становится бездоннее и ярче.

Его пальцы в моих волосах. Его низкий стон отзывается в ушах эхом. И хочется быть ближе. Прижаться. Коснуться своей грудью его груди. Погладить тёмные брови, очертить острые скулы. Но я нахожу силы всё же отстраниться. Мягко, через «не хочу». И он не держит меня. Отпускает, хотя я чувствую, как, дёрнувшись, на миг протестуют его руки. И от этого становится хорошо.

– Что мы делаем? – мой голос тоже хрипит, а щёки горят, как красные фонари на улице Сладких Утех.

– Целуемся? – Гесс невольно смеётся и поправляет мне локоны. В его движениях столько грации, а пальцы так ловко справляются с тяжёлой задачей – придать моей причёске более-менее нормальный вид, что я любуюсь его естественностью. В нём нет фальши. Как я раньше этого не замечала?

– Это помешательство, – заявляю я, разглаживая туго натянутую на коленях юбку.

Гесс вздыхает и встряхивает головой.

– Можешь думать как хочешь, если тебе так легче оправдать себя. Я не считаю, что мы занимались чем-то постыдным и противоестественным.

Я встала и сделала несколько шагов к выходу. Остановилась на полпути. Не стала оборачиваться. Сейчас мне так легче. Лучше не смотреть ему в глаза.

– Как думаешь, что нас ждёт на Цилии?

– Судя по всему, ничего хорошего. Хотя никогда нельзя быть уверенным, чем всё закончится. Возможно, всё не так страшно, как кажется. Но лучше готовиться к худшему и быть настороже. Мне всё не нравится. С самого начала. Но я не умею видеть будущее, так что…

Я всё же поворачиваюсь к нему. Смотрю в лицо. Острые черты. Тёмный взгляд. И губы больше не улыбаются.

– Не умеешь? А я бы не удивилась. Наверное, я сейчас многому бы не удивилась. Но если я спрошу, ты промолчишь или скажешь, что не можешь ответить. Кто ты, Гесс Тидэй? Ведь тебя даже не так зовут – я помню. Я дала тебе это имя, и ты принял. Целая цепь странностей, которые казались просто чудачествами, а на самом деле говорят о чём-то другом.

Я подошла к мерцателю и потрепала круглые растопыренные уши. Радужный кролик радостно пискнул и потёрся мордочкой о мою ладонь. Гесс молчал. Как я и думала.

– И ещё, – я снова посмотрела ему в глаза. Так твёрдо и прямо, как только могла. – Я ни о чём не жалею. И не считаю, что делала нечто постыдное. Я хотела этого. Вот так.

Я вышла и бесшумно закрыла дверь. Прислонилась спиной и перевела дух. Я смелая – да! И пусть он не думает, что я струсила! «Безрассудная», – прошептала мне совесть. «Отстань», – отмахнулась я от неё. Никакого чувства вины. Прочь, всё прочь!

Сердце беспокойно трепыхнулось, словно предчувствуя что-то. И я вдруг ясно поняла: он стоит за моей спиной. Сейчас. Сию секунду. Нас разделяет всего лишь дверь. Не спрашивайте, откуда я это взяла. Знала лишь: он рядом.

– Рени, – услышала его глухой голос. Придерживая сумасшедшее сердце ладонью, я тихонько отлепила спину от деревянной поверхности и на цыпочках ушла. Сбежала. От греха подальше.

Гесс

Она ушла, а я остался стоять у двери. Словно прикованный. Пригвождённый. Распятый её притяжением. Ненормальным влечением. Но меня это не настораживало, а будоражило. Не отталкивало, а манило, как тихий зов, на который нельзя не отозваться.

Гладкое дерево холодило лоб. Здесь, в этом мире, я стал острее чувствовать. Горячее и холодное. Боль и радость. Ярость и счастье. Словно я живой. Будто я человек. И, наверное, я впервые жалел, что ничего нельзя изменить.

«Кто ты, Гесс Тидэй?» – бьётся в мозгу голос Рени, давит на барабанные перепонки, падает ниже и застревает где-то в области сердца неудобным осколком.

Я провожу ладонями по двери каюты. Рени уже нет. Вместо бездушного дерева я воображаю её изгибы и ловлю еле слышный запах, почти растворившийся в воздухе, смешавшийся с сотней других, но всё равно ощутимый. Для меня.

Я оборачиваюсь и делаю два стремительных шага. Падаю на койку и закладываю руки за голову. Нужно успокоиться. Отдохнуть. Но перед глазами непрошенными птицами бьются воспоминания. Всполохи прошлого. Фрагменты жизни далёкого незнакомца Айгесстидэйзамирза – кровочмака из мира Зеосса, единственного сына, любимчика, которому всё сходило с рук…

«Кто ты, Гесс Тидэй?»…

* * *

Ийменбарвардаг – лучший учитель. Ему нет равных в умении вкладывать в головы учеников новые знания.

– Дракон не человек и не животное, – важно чеканит он известные факты. – Высшее существо, способное быть кем угодно. Истинное торжество трансформации, гимн природе, которая не знает слова «умирать», ибо способна перерождаться, меняя облик!

Это его любимый конёк – рассказывать о прародителях, о зарождении жизни на Зеоссе. Он никогда не повторяется слово в слово. Каждый раз можно узнать что-то новое, но мы часто пользуемся слабостью Менбара, чтобы под неспешную речь немного позабавиться.

– Драконы прибыли на Зеосс с далёких звёзд. Им пришлась по душе богатая твердь, способная удивлять и радовать. Им нравилось забавляться и менять суть веществ и материи. Я думаю, они были детьми – любопытными и ненасытными. Или очень молодыми, не утратившими ещё интерес и жажду к экспериментам.

– Как думаешь, Менбар, – вклинивается в рассказ учителя Бейбурмирмигмар, мой друг и вечный соперник. Мы только что поспорили, удастся ли ему повернуть разговор в нужное нам русло, – почему среди нас нет золотоволосых?

Учитель на миг умолкает и окидывает нас подозрительным взглядом. Всем известно: золотоволосые на Зеоссе – редкость, почти невозможное наследование. Появление таких детей – всегда праздник и знак. Но не среди кровочмаков.

– Потому что мы утратили этот признак драконов, когда умерли, – скрипит Менбар и пронзает нас острым взглядом: он чувствует, что все эти вопросы – неспроста, но разгадать ход наших мыслей ему не под силу. – У меня есть собственная теория. Мы были первыми, кого создали драконы. Сильные, ловкие, идеальные, почти неуязвимые. Очень похожие на них, прародителей.

Это что-то новое. Я замираю, вслушиваясь в слова учителя. Иногда он говорит смешные, на первый взгляд, вещи. Или нереальные. А потом оказывается, что во многом был прав.

– Наше племя на тот момент было исключительно золотоволосым, как и сами драконы. Уникальные создания, почти совершенные. Недавно я откопал в очень древней книге, что они звали нас айенниос – дети. Это потом мы стали кровочмаками, когда приняли смерть и воскресли по прихоти прародителей.

Я почти не слушаю. Эту историю знают даже малыши. Драконы создали нас, мшистов – полуживотных, полурастений, деревунов – людей-растений и мохнаток – людей-зверей.

Мы заселяли Зеосс и учились уживаться друг с другом, находить общий язык с людьми. Но однажды Первородные собрались в одном месте, чтобы отпраздновать День Долгого Солнца, и попали в Слом Времени. Туда, где из-под тверди сочится сонный яд. Уснули навсегда. Погибли все сразу. Мужчины и женщины, взрослые и дети.

И тогда драконы опечалились. Впали в неистовство и пожелали, чтобы их самые дорогие и первые творения жили. Им удалось нас воскресить, но мы больше никогда не смогли стать живыми. Застряли между жизнью и смертью. Не старели, не болели. Не нуждались в еде и воде. Но чтобы жить, нам требовалась энергия. Кровь – самая универсальная субстанция, способная дать силы.

Теперь мы темноволосые и темноглазые. Мы быстро заживляем собственные раны и молниеносно передвигаемся. Умеем трансформироваться в одну из нескольких ипостасей: после смерти мы получили запоздалое наследие драконов, коим не обладали при жизни.

За любовь к крови нас прозвали кровочмаками. И до сегодня я понятия не имел, что мой народ назывался по-другому.

– Нас, первородных, становится всё меньше, – печалится Менбар. – Однажды мы вымрем.

Заунывная песнь, нагоняющая тоску. У нас редко рождаются дети. Раньше – чаще, сейчас очень мало. И чем дальше, тем дела с деторождением становятся всё хуже. Плохо быть самой древней, застывшей в развитии расой.

Вряд ли мы исчезнем навсегда – это моё твёрдое убеждение. Я пихаю Бея в бок. Друг делает попытку номер два.

– Говорят, в сокровищнице Первородных лежат доказательства, что никаких драконов не было.

Менбар смотрит на нас с подозрением. Он чует неладное. Но это лишь ничем недоказуемые инстинкты.

– Чушь. Кто тебе сказал такое, мой мальчик?

Только святой Менбар мог не слышать фантазии и домыслы, что шёпотом передаются из уст в уста его учениками. У неумеющих лгать есть свои способы развлекаться. Собирать сплетни, выдвигать смелые теории – один из них. Спорить на интерес по любому поводу – повальная болезнь. Доказать друг другу, кто круче, – это ли не радость? Это ли не возможность убежать от скуки?

– А ты бывал там, чтобы вещать об этом так уверенно? – Бей умеет выводить из себя всех. – Говорят, туда нет хода. Слишком большой секрет, чересчур великая тайна. Может, этого места вообще не существует?

– Нет никакой тайны! – вспыхивает Менбар. – Просто не каждому дано туда попасть!

Я вижу, как светятся из-под ресниц глаза Бея. Как сжимается рука в кулак. Есть. Он сумел. У друга дар: слышать мысли и видеть мыслеобразы ярко и чётко. Даже тайные, даже скрытые.

В этом суть нашего спора. Он узнаёт путь в сокровищницу Первородных. Я пытаюсь в неё попасть. В древнюю колыбель рода Бею дорога пока закрыта. Он не прошёл Посвящение – мал ещё, не достиг ста лет. А мне можно туда не только потому что вошёл в силу. Мой отец – один из тех, кого воскресили прародители. Глава рода Ай. Теперь я знаю, откуда это сокращение: айенниос – дети драконов.

– Всё просто, – возбуждённо шепчет Бей, как только нам удаётся удрать из обители Света, где нас бесконечно пичкают знаниями: век кровочмаков долог, поэтому до двухсот лет мы обучаемся, проходим ступени мастерства, обретаем Единственный дар, учимся трансформации, умением владеть разными видами энергии. – Нет никаких потайных ходов и лабиринтов, ловушек и хитросплетённых переходов. Всё это чушь и байки!

Я вижу, как друга распирает на части от собственной значимости, поэтому он не спешит делиться выведанным секретом. Главное – не показать интерес, иначе хождение вокруг да около продлится бесконечно.

– Надеюсь, Менбар ни о чём не догадался. Он слишком стар и очень хорошо нас знает, – делаю вид, что обеспокоен, и специально говорю о другом.

– Поэтому нужно поторопиться! – Бей легко шагнул в мою ловушку. – Путь в сокровищницу рода лежит через Стража. Ты можешь приказать ему или попросить.

Я скучнею на глазах. С чего Бей взял, что дракоящер будет меня слушаться? Это не тот случай, когда я могу повелевать. Разве что на коленях поползать для острастки.

– Сирмарр на это не пойдёт. Ты не понимаешь.

Бей тыкает кулаком мне под рёбра.

– Ты зря что ли дракоящерской морде чешую драишь? Всё, сдался? Проиграл спор?

Проиграть спор? Бею? Этому малолетнему подстрекателю? Вот ещё. Ни за что.

– Я попробую.

Это чистой воды упрямство. Нежелание сдаться. Ребячество двух взрослых, но ещё не поумневших мальчиков. Сейчас я это понимаю.

Я даже подобрал аргумент: будущий глава рода должен хоть раз побывать в сокровищнице. Прикоснуться к святыням. Услышать голоса предков. Это не ложь. Я мечтал об этом. Никому не рассказывал. Но Древняя колыбель – то, что будоражит умы и манит своей недоступностью. О ней грезят все молодые кровочмаки. И я не знаю ни одного, кто хоть раз побывал там.

Сирмарр не возражал. Смотрел на меня мудрым долгим взглядом. Водил умной острой мордой. Не дракон и не ящер – нечто среднее. Страж портала, который может перебрасывать в разные точки Зеосса. Как оказалось, и в сокровищницу тоже.

– Считаешшшь, ты выроссс? – шипит он, проникая взором слишком глубоко. – Считаешшшь, справишшшься?

– Да! – в моём голосе ни капли сомнения. Я даже не предполагал, что будет так легко.

Сирмарр ничего не сказал, лишь кивнул на портальный переход. И я шагнул, не сомневаясь, что попаду в сокровищницу рода. Летел, падал, кружился в разноцветных спиралях. Радовался. Пока не упал в другой мир. Пока не очутился на Иброне, в мире, где нет магии. Где живут чудаковатые профессоры и забавные миссис Фредкин. Где обитают золотоволосые девушки с карими глазами. Где не умеют читать мысли, но научились убивать и похищать людей.

Сейчас мне кажется, Сирмарр знал. И не в наказание я попал в этот мир, а для чего-то очень важного. Чтобы что-то сделать и понять. Научиться и приобрести. Потому что Обирайна никогда не совершает ложных шагов. Обирайна выбирает случай, который обязательно превращается в результат. В очень важную и нужную величину для одной-единственной конкретной цели.

«Кто ты, Гесс Тидэй?»

Я молодой и не особо умный кровочмак из мира Зеосс. Но разве я могу сказать тебе об этом, Рени?