Глава 15

Армия, отступившая в Виргинию, вымотанная, сильно поредевшая после битвы при Геттисбурге, расположилась на зиму у реки Рапидан – и ближе к Рождеству Эшли приехал домой в отпуск. Скарлетт, увидев его впервые за два года разлуки, сама испугалась неистовой силе своих чувств. Тогда, стоя в гостиной «Двенадцати дубов», присутствуя на его свадьбе, она думала, что никогда не сможет любить его сильнее, чем в тот момент, – сильнее и мучительнее, на разрыв души. А сейчас она поняла, что в тот давно минувший вечер ее мучил просто каприз балованного ребенка, у которого отняли игрушку. То, что она испытывала теперь, было гораздо острее, пронзительнее и глубже – ведь она так долго грезила им, наложив на себя обет молчания.

Это оказался совсем другой человек – не тот беспечный юноша с мечтательно-сонным взглядом, в которого она без памяти влюбилась до войны. Он носит линялый, затрепанный мундир, белокурые легкие завитки золотистых волос превратились в паклю, выбеленную летним солнцем. Но он стал в тысячу раз притягательнее! Былое светлое изящество сменилось бронзовой сухощавой гибкостью, а длинные пшеничные усы, обрамляющие рот на кавалерийский манер, довершали образцовый портрет настоящего солдата.

Вот он стоит, по-военному прямой, в старом мундире, с пистолетом в потертой кобуре, побитые ножны самым щегольским образом похлопывают по высокому сапогу, тускло поблескивают грязные шпоры – майор Эшли Уилкс, армия Конфедерации южных штатов. Привычка командовать оставила свой отпечаток, вид у него спокойно-уверенный и властный, у рта намечаются суровые складки. Во всем заметно что-то новое, чужое: широкий разворот плеч, холодный блеск в ясных, светлых глазах. Вместо небрежной медлительности – настороженная быстрота дикого зверя на охотничьей тропе. Так бывает с человеком, у которого нервы постоянно натянуты как струна. А во взгляде – все та же знакомая отстраненность, и выдубленная солнцем и ветрами кожа туго обтягивает все то же прекрасной лепки лицо – да, это он, ее красавец Эшли, хоть и красив теперь совсем другой красотой.

Скарлетт настраивалась уже провести Рождество в «Таре», но после телеграммы от Эшли никакая сила на свете не могла бы вытащить ее из Атланты. Не подействовал даже прямой приказ крайне разочарованной Эллен. Если бы Эшли намеревался ехать в «Двенадцать дубов», она помчалась бы в «Тару», поближе к нему. Но он написал своей семье, чтобы встречали его в Атланте, и мистер Уилкс с Индией и Душечкой были уже в городе. Уехать в «Тару» и упустить возможность повидаться с ним, после двух-то долгих лет? Не услышать его голоса, от которого сердце начинает скакать вприпрыжку? Не прочесть по глазам, что он не забыл ее? Да ни за что! Даже ради всех матерей на свете.

Эшли приехал за четыре дня до Рождества, вместе с группой молодых людей из графства, тоже отпущенных на побывку, – после Геттисбурга их осталось совсем мало. Среди них были двое парней Манро – в полном восторге, что наконец-то их отпустили, в первый раз с 1861 года; Кейд Калверт – тощий, долговязый и с непрерывным кашлем; Алекс и Тони Фонтейн – великолепно, роскошно пьяные, шумные и драчливые. У них было двухчасовое окно между поездами, и, поскольку дипломатических способностей трезвых членов компании едва ли хватило бы, чтобы удержать братьев Фонтейн от драки между собой, а особенно от сражения с незнакомцами на вокзале, Эшли привез их всех к тете Питтипэт.

– Вроде бы в Виргинии боев и так было через край, – с горечью говорил Кейд, наблюдая за взъерошенными Фонтейнами. Эти двое, как бойцовые петухи, наскакивали друг на друга: кто первый поцелует пылающую от смущения тетю Питти. – А им все мало. Как приехали в Ричмонд, сразу напились – и в драку. Ну, их и забрала военная полиция. Если бы не Эшли, сидеть бы им на Рождество в кутузке.

Скарлетт едва ли уловила хоть слово: она была на седьмом небе от счастья снова видеть Эшли, быть с ним в одном доме, в одной даже комнате! И как только она могла думать в продолжение этих двух лет, что среди других мужчин тоже бывают милые, достойные, привлекательные? И у нее хватало терпения выслушивать их признания, когда на свете есть Эшли! Вот он опять дома, отдален от нее только на ширину ковра в гостиной, и она призвала на помощь все свои внутренние силы, чтобы не заливаться слезами всякий раз при взгляде на него. Он сидит на диване, с одного боку к нему прилепилась Мелани, с другого – Индия, а сзади повисла на плечах Душечка. Ах, если б она имела право сидеть рядом, под руку с ним! Если б могла касаться то и дело его рукава, брать его за руку и его платком вытирать слезы радости! Потому что Мелани-то как раз все это и проделывала, вообще стыд потеряла. В чрезмерном счастье растворилась обычная ее робость и сдержанность, она прижалась к мужу и открыто выражала свое обожание – глазами, улыбкой, слезами. И Скарлетт тоже была счастлива без меры и потому совершенно не злилась. Так хорошо, что можно и не ревновать, и не завидовать. Эшли дома, наконец!

Она прикладывала ладонь к щеке, которой он коснулся губами, снова и снова ощущала необыкновенное волнение этого мига и улыбалась ему. Разумеется, он не мог бы поцеловать ее в первую очередь. Мелли бросилась к нему в объятия, крича что-то невразумительное и держась за него так крепко, словно вообще не собиралась от себя отпускать. А потом Индия с Душечкой устроили форменную кучу-малу и буквально выдрали его из рук Мелани. Потом он поцеловал отца и обнял его с уважительной нежностью – ведь они очень сильно привязаны друг к другу. Потом подошел к тете Питти – она все это время приплясывала в страшном возбуждении на своих несоразмерно маленьких ножонках. Под конец он повернулся к Скарлетт, окруженной мальчиками – они все выпрашивали ее поцелуев, – и сказал: «Скарлетт! Да ты красавица, настоящая красавица!» – и поцеловал ее в щечку.

Из-за этого поцелуя все слова, что она приготовилась сказать ему в знак приветствия, сразу вылетели из головы. И только спустя несколько часов она вспомнила, что в губы он ее не поцеловал. И стала в горячечном воображении представлять себе, как все происходило бы, если бы они встретились наедине. Наверное, его высокая стройная фигура склонилась бы к ней, он приподнял бы ее на цыпочки и держал долго-долго. Ей так это понравилось, она была счастлива уже от одной мысли – и потому поверила, что он именно так бы и поступил. Ну, ничего, впереди еще масса времени, хватит для многого. Целая неделя! Конечно, она ухитрится как-нибудь оказаться с ним вдвоем. И тогда она скажет: «Ты помнишь те верховые прогулки – как мы ездили с тобой нашими потаенными тропами? Ты помнишь, как на нас смотрела луна в тот вечер, когда мы сидели на ступенях «Тары» и ты читал мне отрывки из поэмы? (Святые угодники! Как же она называлась-то, эта поэма – или что там такое было?) А помнишь тот день, когда я растянула лодыжку и ты в сумерках нес меня домой на руках?»

О, да было множество случаев, о которых можно теперь говорить, начав с этого предисловия: «А помнишь?» Столько дорогих воспоминаний, которые вернут его назад, в те чудесные времена, когда они, словно беззаботные дети, изъездили верхом все графство, исходили все тропинки; есть сотни милых пустяков, что живут в душе, вызывая в памяти счастливые дни, когда о Мелани еще и речи не было. А за разговором она, наверное, сумеет прочесть в его глазах проблески чувства, некий намек, что за барьером супружеской нежности к Мелани кроется другое – что она, Скарлетт, дорога ему и желанна, как в день того незабываемого барбекю, когда у него вырвалась правда. Она не ломала себе голову над тем, что они будут делать, если Эшли заявит самым недвусмысленным образом, что любит ее. Вполне достаточно было бы знать, что она ему небезразлична… Да, она может подождать, может позволить Мелани насладиться счастливыми часами слез и объятий. А ее время еще придет. В конце-то концов, что может понимать в любви девица вроде Мелани?

– Дорогой, да ты совершенный оборванец, – сказала Мелани, когда первое волнение встречи улеглось. – Кто чинил тебе форму и почему заплатки синие?

– А по-моему, я настоящий франт, – сказал Эшли, обдумывая замечание насчет своей наружности. – Сравни меня с этим вон сбродом, сразу цена поднимется. Форму мне чинил Моуз, и, на мой взгляд, получилось очень неплохо, учитывая, что до войны он вообще не держал в руке иголку. А что до синих заплаток, то когда стоишь перед выбором, ходить ли в дырявых штанах или оторвать кусок от формы пленного янки, то… словом, выбора, как такового, и нет. Говоришь, я оборванец? Скажи спасибо своей звезде, что твой муж явился домой не босиком. Старые-то мои сапоги износились в прах, и топать бы мне домой с мешковиной на ногах, не подвернись нам два разведчика янки. Ну и вот, у одного сапоги оказались мне в самый раз.

Эшли вытянул свои длинные ноги, чтобы все повосхищались его изрядно поношенными высокими сапогами.

– А другая пара мне жутко мала, – пожаловался Кейд. – На два размера меньше! В них того и гляди загнешься. Но домой я все равно явлюсь с шиком.

– Хоть бы кому-то из нас отдал, так нет же, свинья жадная, – сказал Тони. – На наших маленьких аристократических фонтейновских ножках они бы сидели как влитые. Да гореть мне у черта в пекле, до войны наша мама не допустила бы, чтобы распоследний черный ходил в таких опорках, как у меня. Я же перед матерью опозорюсь!

– Не переживай, – задумчиво процедил Алекс, приглядываясь к сапогам Кейда. – В поезде мы его от обувки живо избавим. Перед матерью мне не важно, в каком виде предстать, но будь оно все… хм… то есть я не намерен показываться на глаза Димити Манро, когда у меня пальцы торчат.

– Эй, это мои сапоги, я первый сказал!

Тони нахмурился и повысил голос на брата; Мелани уже переполошилась, что сейчас последует знаменитая фонтейновская свара с потасовкой, но тут опять заговорил Эшли:

– Да, девочки, я ведь отрастил настоящую бороду, хотел вам показать. – Он горестно потер лицо со следами свежих порезов и уцелевшими кое-где кустиками щетинистых огрехов. – Прекрасная была борода, знатная, это я вам говорю, Джеб Стюарт и Натан Бедфорд Форрест могут отдыхать со своими бороденками. И что же? Приезжаем мы в Ричмонд, и эти двое бездельников, – жест в сторону братьев Фонтейн, – эти двое решают, что раз они сбрили бороды, то и мою долой. Придавили меня и обрили. Чудо еще, что голову заодно не отмахнули. А усы были спасены только благодаря вмешательству Кейда с Эваном.

– Ах ты, змей коварный! – возмутился Алекс. – Послушайте, миссис Уилкс, вы должны нам спасибо сказать! Да вы бы его за своего не признали и на порог не пустили! Мы и взялись-то за это дело, только чтоб показать, что оценили его заступничество, когда он выручил нас из комендатуры. А ради вас… Одно слово – и усов тоже не будет. Мы мигом!

– Ой, нет, спасибо, благодарю вас, – залепетала Мелани и вцепилась испуганно в Эшли: эти юркие смуглые парни, кажется, способны натворить и не такое. – Спасибо, но, по-моему, усы у него очень славные.

– Это любовь! – в один голос изрекли Фонтейны и покачали головой.

Когда Эшли вышел вместе с товарищами проводить их на вокзал, Мелани схватила Скарлетт за руку:

– Ужасная какая у него форма, правда? Вот же для него будет сюрпризом мой мундир! Ох, если бы еще хватило ткани на брюки…

Этот мундир был больным местом для Скарлетт. Больше всего на свете она желала бы сама – сама, а не Мелани! – приготовить для Эшли такой рождественский дар. Серая шерсть для мундиров была уже буквально в цене рубинов, и Эшли носил форму из обычного домотканого холста. Но и такого-то добра в особом изобилии не наблюдалось, а потому многие солдаты ходили в форме, захваченной у янки, только прокипяченной с ореховой скорлупой для искоренения вражеского синего цвета. А Мелани выпала редкая удача – ей достался отрез тонкого серого костюмного сукна, как раз на форменную куртку, коротковатую, правда, но все равно ведь мундир! Она ухаживала в госпитале за одним молодым человеком из Чарлстона, а когда он умер, отрезала у него прядь волос и послала матери, вместе со скудным содержимым карманов и утешительным отчетом о его последних часах, ни словом не обмолвясь о страшных его смертных муках. Завязалась переписка, мать этого мальчика узнала, что у Мелани муж на фронте, и прислала ей отрез серого сукна и медные пуговицы – все это покупалось для покойного сына. Материя была превосходная, плотная и теплая, с темным шелковистым отливом, товар явно контрабандный и, без сомнения, запредельно дорогой. Сейчас эти вещи находились у портного, и Мелани торопила его, чтоб успел к рождественскому утру. Скарлетт все бы отдала за возможность дополнить форму, но нужной ткани в Атланте просто не было.

У нее имелся, конечно, подарок для Эшли, но рядом с роскошным даром Мелани он бледнел и даже превращался в ничтожную мелочь. Это была так называемая «хозяюшка» – маленькая сумочка из фланели, содержащая драгоценный набор иголок, который Ретт привез ей из Нассау, три тончайших носовых платка, полученных из того же источника, две катушки ниток и ножнички. А хотелось дать ему что-то более личное, такое, что жена может подарить мужу: рубашку, пару рукавиц, шляпу… О, вот шляпу бы лучше всего! А то ведь эти фуражки с плоским верхом выглядят крайне нелепо. Скарлетт их терпеть не могла. Ну и что с того, что даже Твердокаменный Джексон носил эту тарелочку вместо шляпы с полями! От этого она не стала смотреться приличней. Да, но в Атланте если и можно достать шляпу, то только грубошерстную и ничем не лучше этих обезьяньих фуражек.

Шляпы навели ее на мысль о Ретте Батлере. Вот у кого шляп-то! И летние панамы, и высокие цилиндры для официальных церемоний, и охотничьи, и обычные мягкие шляпы с широкими полями – коричневые, черные, синие… Зачем ему столько, скажите на милость, когда ее дражайший Эшли скачет под дождем с мокрым воротником, потому что с этой дурацкой фуражечки капли стекают за шиворот! И она решила: «Уговорю-ка я Ретта отдать мне эту его новую черную, отделаю серой лентой и вышью инициалы Эшли, будет очень мило». Но тут Скарлетт призадумалась. Нелегко будет получить шляпу без какого-либо объяснения. Нельзя же просто сказать Ретту, что ей это нужно для Эшли. Он сразу поднимет брови в этой своей особенно противной манере – как всегда бывает, стоит ей только упомянуть имя Эшли – и, вероятней всего, шляпу не даст. Хорошо же, она сочинит какую-нибудь трогательную историю про солдата, которому никак не обойтись без шляпы, а правду знать Ретту вовсе ни к чему.

Весь остаток дня Скарлетт маневрировала с целью побыть наедине с Эшли, ну хоть чуть-чуть, хоть минуточку, но рядом с ним неотлучно находилась Мелани, а следом, блестя бесцветными глазами без ресниц, таскались по всему дому Индия с Душечкой. Даже Джон Уилкс, явно распираемый гордостью за сына, не имел случая спокойно с ним поговорить.

То же самое продолжалось и за ужином – они все накинулись на него с вопросами о войне. Война! Да кому она интересна, эта война! Скарлетт сочла, что и Эшли сей предмет волнует не слишком сильно. Правда, он рассуждал довольно пространно, часто смеялся и вообще доминировал в застольной беседе – чего прежде за ним не замечалось, но, если вдуматься, он почти ничего и не сказал. Он пересказывал им армейские остроты, вспоминал забавные вещи про друзей, высмеивал походные трудности, и все выходило у него легко – и голод, и долгие марш-броски в проливной дождь. В деталях изобразил он, как выглядел генерал Ли, когда скакал мимо них, отступая после поражения при Геттисбурге. Генерал тогда спросил: «Джентльмены, вы из эскадрона Джорджии? Ну, без вас нам ничего не добиться!»

Скарлетт показалось, что Эшли просто языком болтает, не важно о чем, лишь бы удержать их от вопросов, на которые он не хочет отвечать. Когда же она заметила, как он опустил глаза под долгим, испытующим взглядом отца, в ней поднялось смутное беспокойство – что же там такое сокрыто в душе у Эшли? Но облачко это скоро растаяло, потому что вся она была переполнена волшебным, сияющим счастьем, и ни для чего другого не оставалось места, кроме как для томительной жажды побыть с ним вдвоем.

Этот волшебный свет сиял в ней до тех пор, пока кружок у камина не начал позевывать и мистер Уилкс с дочерьми не отправился к себе в отель. И только после этого, поднявшись вместе с Мелани, Эшли и Питтипэт наверх, она ощутила острый холод в сердце. До того самого момента, когда они остановились в верхнем холле, это был ее Эшли, только ее, пусть даже она не перекинулась с ним ни единым словом наедине. Но сейчас, пожелав всем доброй ночи, она заметила, что Мелани вдруг покрылась малиновым румянцем и вся дрожит. Впрочем, эту непонятную дрожь она быстро уняла, однако упорно буравила глазами ковер и вид имела испуганно-счастливый. Эшли отворил дверь спальни, и Мелани, так и не подняв глаз, проплыла в комнату. Эшли коротко попрощался. Он тоже не захотел посмотреть в глаза Скарлетт.

Дверь за ними закрылась, оставив Скарлетт одну, в пустыне. Эшли больше не ее. Он принадлежит Мелани. И теперь всю жизнь Мелани будет уходить с ним и закрывать за собой двери. И отгораживаться от всего мира.

И вот уже Эшли уезжает, возвращается в Виргинию, к долгим маршам по слякоти, к голодным бивакам в снегу и к постоянному, ежеминутному риску – в любой момент вся эта дивная златовласая, стройная краса может быть уничтожена, стерта без следа, точно букашка под чьим-то равнодушным сапогом. Праздник остался позади.

Неделя промелькнула быстро – сказочная птица – в мерцании свечей и самодельной мишуры, в аромате сосновых лап и рождественских елок, и частые толчки сердца отмеряли время улетающего счастья. Скарлетт, как скряга, с болью и радостью собирала, хватала, копила, складывала впрок, напихивала как попало всякие мелочи, случайности и пустяки: потом, когда он уедет, она разберет свое добро по порядку, из каждой мимолетности выжмет крупицу утешения, и долгие тягучие месяцы будут заполнены воспоминаниями. Танцы, пение, смех, суматоха вокруг Эшли, предвосхищение его желаний, улыбки, когда он улыбается, молчание, когда он говорит. Всюду следовать за ним глазами, ловить каждый жест, поворот головы, игру бровей, движение губ – все, все должно врезаться, впечататься в память, ведь неделя промчится так скоро, а война будет длиться вечно.

Она сидела на диване в гостиной, держа на коленях свой дар ему на дорожку, дожидаясь, пока он попрощается с Мелани, и молясь, чтобы он спустился один и небеса даровали ей хоть краткий миг побыть с ним наедине. Чуткое ухо готово было поймать любой звук сверху, но дом был до странности тих – так тих, что даже ее собственное дыхание казалось громким. Тетя Питти у себя в комнате рыдает в подушки: Эшли попрощался с ней уже полчаса назад. Ни звука не доносится из комнаты Мелани: плотно прикрытая дверь не пропускает ни рыданий, ни приглушенного бормотания голосов. У Скарлетт возникло ощущение, что она сидит тут уже не первый час, она вся издергалась, считая минуты. Что он там все торчит, никак не может распрощаться с женой? Мгновения бегут, а времени у него совсем мало.

Она передумала обо всем, что намеревалась сказать ему в эту неделю. Ей ни разу не представилось случая сказать это – и уже не представится, как она теперь понимала.

В голову лезли всякие глупости, типа: «Эшли, ты ведь будешь осторожен, правда? Пожалуйста, смотри, чтоб не промокали ноги, ты так легко простужаешься. И не забывай обкладывать газетой грудь под рубашкой – хорошо спасает от ветра». Но были и другие вещи, более важные, которые она хотела бы сказать ему, а еще важнее – услышать это от него или хотя бы прочесть по глазам, путь он и не произнесет ничего вслух.

Так много нужно сказать, а теперь уже нет времени! Даже и те жалкие несколько минут, что еще остаются, могут быть украдены у нее, если Мелани пойдет провожать его до двери, а то и до каретного камня. Почему она сама-то не создала себе возможности за целую неделю? А потому, что Мелани неотлучно была с ним рядом, смотрела на него с обожанием, вечно друзья толклись, соседи, родственники, дом был полон народу с утра до ночи! Эшли вообще не оставался один. Тогда, в первый вечер, когда дверь спальни закрылась за ним, он остался один – но с Мелани. И ни разу за все последние дни он ничем не обнаружил себя перед Скарлетт – ни словом, ни взглядом не выказал никаких чувств, только те, что брат может проявлять к сестре или к другу, к очень давнему другу. Она просто не могла дать ему уйти – быть может, навсегда, так и не убедившись, что он все еще любит ее. Тогда по крайней мере, даже если он погибнет, она будет утешаться теплом его тайной любви до конца своих дней.

И вот, проведя, кажется, целую вечность в ожидании, она услышала стук его сапог наверху в спальне; открылась и закрылась дверь. Он спускается по лестнице. Один! Слава тебе господи! Значит, Мелани совсем расклеилась от горя и не может выйти из комнаты. Теперь она получит его в свое полное распоряжение на несколько драгоценных минут.

Спускался он медленно, при каждом шаге позвякивали шпоры, и сабля чуть слышно похлопывала по сапогу. Когда он вошел в гостиную, в глазах была печаль. Он силился улыбнуться, но лицо у него при этом было как у человека, погибающего от внутреннего кровотечения, серо-белое и какое-то опустошенное. Она поднялась ему навстречу, с собственнической гордостью отмечая, что он самый красивый солдат из всех, которых она когда-либо видела. Кобура, ножны, серебряные шпоры – все на нем сверкало и блестело, начищенное и отполированное старательной рукой дяди Питера. Мундир, правда, сидел не очень хорошо, видно было, что портной спешил, кое-какие стежки легли криво. Новенькое серое сукно подчеркивало убожество выношенных, залатанных штанов из домотканого холста и видавших виды сапог, но, будь на нем хоть золотые-серебряные латы, для нее он все равно не был бы, не мог быть лучше и ослепительней, чем сейчас, – самый прекрасный рыцарь на свете!

– Эшли! – быстро проговорила она. – Можно мне проводить тебя к поезду?

– Нет, прошу тебя, не надо. Там будут сестры и отец. И, кроме того, я бы хотел запомнить прощание с тобой дома, а не в толчее вокзала. За воспоминания надо дорого платить.

Она сразу отказалась от своего плана. Индия с Душечкой ее терпеть не могут, и, если они будут на перроне, у нее нет шансов даже перекинуться с ним словом.

– Тогда я не поеду, – сказала она. – Посмотри, Эшли! У меня есть для тебя еще один подарок.

И все-таки, когда настал момент вручить подарок, она немного оробела. В сверточке, который она держала на коленях, был длинный желтый кушак, сделанный из плотного китайского шелка и украшенный тяжелой бахромой. Несколько месяцев назад Ретт Батлер привез ей из Гаваны желтую шаль, причудливо расшитую синими и малиновыми птицами и цветами. Всю прошедшую неделю Скарлетт терпеливо выдергивала нитки вышивки, раскраивала шаль на широкие полосы и сшивала их. Получился длинный кушак.

– Скарлетт, красота какая! Ты что же, сама сделала? Тогда он мне будет еще дороже. Надень-ка его на меня, моя радость. Ну, теперь все парни позеленеют от зависти, когда увидят меня при полном параде – в новом мундире и в кушаке!

Она обернула яркую полосу ткани вокруг его стройной талии, поверх ремня, а концы связала особым образом – «любовным узлом». Ну и подумаешь – мундир! Зато этот кушак будет ее подарком, ее личной тайной наградой ему, наградой и талисманом, чтобы надевать перед битвой. Эшли будет вспоминать о ней всякий раз, как посмотрит на него. Она отступила на шаг и с гордостью обозрела плоды своих трудов, подумав, что даже Джебу Стюарту с его щегольским кушаком и плюмажем далеко до ее прекрасного рыцаря.

– Очень красиво, – повторил он, перебирая пальцами бахрому. – Но, как я понимаю, ты для этого разрезала какое-то платье или шаль. Не надо было этого делать, Скарлетт. Красивые вещи теперь слишком трудно достать.

– О, Эшли, да я бы…

Она чуть не сказала: «Я бы сердце свое разрезала, чтобы ты носил на себе, только пожелай!» Но закончила по-другому:

– Я бы что угодно для тебя сделала!

– Правда? – Неожиданно он посветлел лицом. – Понимаешь, есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня, Скарлетт, мне тогда будет легче на душе, там, вдали от вас.

– И что же? – спросила она весело, готовая обещать хоть луну с неба.

– Скарлетт, ты позаботишься о Мелани – ради меня?

– Позаботиться о Мелли?

Какое горькое разочарование! Вот, значит, о чем он хочет попросить ее напоследок. А она-то, она рвалась пообещать ему нечто прекрасное, феерическое! И тут же вспыхнул гнев. Это была ее минута, минута наедине с Эшли. И нате вам – хоть Мелани и не присутствовала, но ее бледная тень все же легла между ними. Да как он мог произнести ее имя в момент расставания! И как посмел обратить такую просьбу к Скарлетт!

Но он не заметил ее разочарования. Как когда-то, он смотрел сквозь нее, на что-то другое, позади нее – так, словно бы не видел ее вовсе.

– Ну да, пригляди за ней, побереги ее. Она такая хрупкая и сама этого не понимает. Она же изматывает себя работой в госпитале и шитьем. Она очень нежная, робкая и беззащитная. Кроме тети Питти, дяди Генри и тебя, у нее нет близких людей. Только Барры в Мейконе, но они троюродные. А тетя Питти… Скарлетт, ты же знаешь, она чистый ребенок. А дядя Генри человек старый. Слушай, Мелани ужасно тебя любит – и не потому, что ты была женой Чарлза, а просто потому, что ты – это ты, она тебя любит, как сестра. Меня начинают мучить кошмары, как только подумаю, что с ней будет, если меня убьют. Ей ведь совсем не к кому обратиться. Ты обещаешь, Скарлетт?

Она даже не услышала настоятельного вопроса – так ее потрясли эти зловещие слова: «Если меня убьют».

Каждый день она читала скорбные листы, читала с замирающим сердцем, понимая, что весь мир рухнет, если с ним что-то случится. Но всегда, всегда в ней жило внутреннее убеждение, что, даже если Конфедератская армия будет разбита целиком и полностью, Эшли это не коснется. А теперь он говорит такие пугающие слова! Она вся покрылась гусиной кожей, страх охватил ее холодной лапой, потусторонний, сверхъестественный страх, неподвластный рассудку. Все же она была ирландка и не могла не верить в приметы, а тем более в предчувствие смерти. А в его широко открытых серых глазах она увидела глубокую печаль, как у человека, который чувствует холодные пальцы на своем плече и слышит за спиной причитания банши – он всегда приходит оплакать покойника.

– Не смей так говорить! И даже думать об этом нельзя. Это плохая примета – говорить о смерти. Прочитай молитву, быстро!

– Ты сама помолись за меня и свечки поставь заодно.

Он улыбнулся, уловив испуганную напряженность в ее голосе. Но она молчала, не могла вымолвить ни слова, а перед мысленным взором вставала жуткая картина – Эшли лежит мертвый в снегах Виргинии, где-то в дальней дали от нее. А он продолжал говорить, и в голосе его тоже была печаль и покорность судьбе, отчего ее страх вырос еще больше, а от злости и разочарования не осталось и следа.

– Я потому и прошу тебя, Скарлетт. Мне неведомо, что ждет меня, что ждет всех нас. Но когда наступит конец, я буду далеко от вас, даже если выживу. Слишком далеко, чтобы позаботиться о Мелани.

– Ка…какой такой конец?

– Я говорю про конец войны – и конец нашего мира.

– Но, Эшли, ты ведь не думаешь, что янки разобьют нас? Ты всю неделю твердил, как силен генерал Ли…

– Я целую неделю лгал вам, как и все солдаты в отпуске. К чему пугать Мелани и тетю Питти раньше времени? Еще не пришла пора им пугаться. Да, Скарлетт, я думаю, янки нас раздавят. Геттисбург был началом конца. В тылу еще этого не поняли. Отсюда не видно, как там у нас обстоят дела… Ты знаешь, Скарлетт, у меня там люди есть босые, а снега в Виргинии глубокие. И когда я вижу их обмороженные ступни, замотанные в тряпье, когда смотрю на кровавые следы в снегу – а сам-то я раздобыл себе пару крепких сапог… в общем, я чувствую, что лучше мне их сбросить и тоже ходить босым.

– Ой, Эшли, обещай мне сейчас же, что ты их не сбросишь!

– Когда видишь подобные вещи, а потом посмотришь на янки, то и понимаешь, что это конец. О чем речь, Скарлетт, – янки нанимают солдат из Европы тысячами! Большинство пленных, которых мы взяли в последнее время, даже не понимают английского. Это немцы, поляки или необразованные ирландцы, которые знают только гэльский язык. А когда мы теряем человека, ему нет замены. И когда снашивается обувь, другой тоже нет. Мы заблокированы, закупорены, Скарлетт. И воевать с целым светом нам не под силу.

Она подумала с диким упрямством: «Да провались она вся, эта Конфедерация, гори она синим пламенем! Да пусть хоть конец света, но только ты не умирай! Я ведь жить не смогу, если ты умрешь!»

– Надеюсь, ты никому не станешь пересказывать мои слова. Я бы не хотел встревожить всех вокруг. Я бы и тебя не стал тревожить, дорогая моя, если бы не нужно было объяснять, почему я прошу тебя позаботиться о Мелани. Она хрупкая и слабенькая, а ты сильная и стойкая, Скарлетт. Для меня будет утешением знать, что вы тут вместе, что бы со мной ни случилось. Ну так как, обещаешь, нет?

– О да, да! – почти крикнула она, потому что в тот момент, видя смерть у его плеча, готова была обещать все на свете. – Эшли, Эшли! Я не могу дать тебе уйти! У меня не хватит мужества, я просто не сумею!

– Держись, Скарлетт, – сказал он, и голос неуловимо изменился, это опять был его прежний глубокий, звучный, ласкающий голос, и слова падали быстро, живые, горячие, настойчивые: – Ты должна суметь, ты должна быть сильной и мужественной. Иначе как мне выдержать все это?

Она вскинула на него глаза, с ликованием отыскивая признаки того, что разлука с нею терзает ему душу – не одной же ей оставаться с разбитым сердцем! Но лицо у него по-прежнему было опустошенное, выпотрошенное, как когда он вошел после расставания с Мелани, и в глазах она тоже ничего прочесть не смогла. Он наклонился, взял в свои ладони ее лицо и легонько поцеловал в лоб.

– Скарлетт, Скарлетт! Ты такая красивая, такая хорошая и сильная! Ты прекрасна, дорогая моя, и не только милым своим личиком. В тебе все прекрасно – и тело, и помыслы, и душа.

– О, Эшли, – прошептала она, трепеща от его слов, от прикосновения его рук. – Никто и никогда, один только ты…

– Мне нравится думать, что я, возможно, лучше всех понимаю тебя и мне видна твоя душевная красота, спрятанная глубоко внутри тебя, та, которую другие не замечают по невниманию или спешке.

Он умолк, уронил руки, но глазами все еще не отпускал ее. Она ждала продолжения, она дышать перестала, вся вытянулась в струнку, поднялась на цыпочки – вот сейчас он скажет магические слова, всего три слова! Но они так и не были произнесены.

Она отчаянно, неистово всматривалась в него. Губы у нее задрожали – она поняла, что это все и больше он ничего не скажет. Стерпеть эту секунду, погубившую ее надежды, оказалось выше ее сил. Скарлетт горестно охнула и расплакалась совсем по-детски. Но тут за окном послышался новый звук, и неминуемость отъезда Эшли разверзлась перед ней, как бездна. Плеск подземных вод вокруг ладьи Харона и то, наверное, не давил на язычника таким ощущением полнейшего одиночества. Закутанный в ватник дядя Питер подал коляску, чтобы отвезти Эшли к поезду.

Эшли очень тихо сказал «до свидания», взял со стола широкополую шляпу, которую она выманила у Ретта, и вышел в темную переднюю. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся и посмотрел на Скарлетт долгим, безнадежным взглядом, как будто хотел унести с собой каждую черточку ее лица и фигуры. Она видела его смутно, слезы застилали глаза, комком стояли в горле, она знала только одно: он уходит, уходит из-под ее крыла, покидает надежный кров этого дома, он может навсегда исчезнуть из ее жизни, а она так и не услышала тех слов, которые жаждала от него услышать. Время течет, сбегает, как вода с мельничного лотка, неужели она опоздала?! Слепая от слез, Скарлетт бросилась, спотыкаясь, в переднюю и вцепилась в концы его кушака.

– Поцелуй меня, – выдохнула она. – Поцелуй меня на прощание.

Он бережно ее обнял, склонил голову к ее лицу. Как только их губы соприкоснулась, она крепко-крепко обвила руками его шею, чуть не задушила. На краткий и невообразимо громадный миг он прижал ее к себе. И вдруг она почувствовала, что он весь напрягся, пытаясь отстраниться. Шляпа полетела на пол, он достал ее руки и расцепил их.

– Нет, Скарлетт, нет, не надо, – глухо твердил он, до боли сжимая ее запястья.

– Я люблю тебя, – быстро проговорила она. – Я всегда тебя любила, только тебя, тебя одного. Я и за Чарлза вышла просто… ну, чтобы тебе насолить. О, Эшли, я так тебя люблю, что пешком бы прошла весь путь до Виргинии, лишь бы быть с тобою рядом! Я бы еду тебе готовила, сапоги чистила, за лошадью ходила… Эшли, скажи, что ты меня любишь! Я буду дышать этим всю оставшуюся жизнь.

Он резко наклонился, стал искать шляпу, но она мельком увидела его лицо – самое разнесчастное лицо на свете! Маска равнодушия и отчужденности слетела, а написано на нем было, что он ее любит и рад, что она любит его, но его одолевают стыд и отчаяние.

Со стуком распахнулась дверь, холодный воздух хлынул потоком со двора в комнаты, раздул занавески. Дрожа на ветру, Скарлетт стояла в дверях и смотрела, как Эшли бежит к коляске – сабля его сверкала в зыбком свете зимнего солнца, и весело играла бахрома на кушаке.