Глава 16

Январь и февраль 1864 года прошли в ледяных дождях и лютых ветрах, низко ползущие рваные облака наводили тоску. После поражений при Геттисбурге и Виксбурге южане не выдержали натиска и на центральном участке фронта. В результате тяжелых боев почти весь штат Теннесси перешел в руки объединенных северных войск. Но даже и эта потеря, превышающая все прочие, не сломила духа южан. Правда, место пламенных надежд занимала теперь мрачная решимость, но люди еще способны были видеть меж тучами серебряные проблески. По одной простой причине: совсем недавно, в сентябре, янки получили крепкую затрещину, когда попытались продолжить в Джорджии список своих побед, одержанных в Теннесси.

Это было первое с начала войны серьезное сражение на земле Джорджии. Захватив Чаттанугу, янки подошли горными перевалами к Чикамауге, в самом дальнем северо-западном углу штата, но были отброшены назад с большими потерями.

В том, что Чикамауга стала символом грандиозного успеха южан, значительная роль принадлежала Атланте. По железным дорогам, что ведут из Виргинии, а затем на север, в Теннесси, прямо к месту боев был срочно переброшен корпус генерала Лонгстрита. Ему дали зеленую улицу на протяжении всего пути, а это несколько сот миль, и задействовали весь пригодный подвижной состав.

Вся Атланта наблюдала, как через город час за часом катят составы – пассажирские и товарные вагоны, просто открытые платформы – битком набитые шумными, орущими песни солдатами. Они ехали, не зная сна и отдыха, без еды, без лошадей; санитарных вагонов при них не было, вагонов с дополнительным снаряжением и амуницией тоже не имелось. Солдаты ехали – и прямо с поезда кидались в бой. И янки были выбиты из Джорджии, отошли назад, в Теннесси.

Это был величайший подвиг за всю войну, и жители Атланты испытывали законную гордость и личное удовлетворение: как-никак, а это их железные дороги сделали возможной такую грандиозную победу.

Всю зиму жизнеутверждающая история Чикамауги поддерживала моральный дух южан. Теперь уж никто не отрицал, что янки – хорошие бойцы и что у них, скажем так, неплохие генералы. Грант, конечно, мясник, ему плевать, сколько народу он положит за победу, но победа у него будет. Шеридан – тоже имя, наводящее ужас в сердцах. А еще появился некто Шерман, и его упоминали все чаще и чаще. Он продвинулся в боях на Западном фронте и в Теннесси, за ним укрепилась и продолжала расти репутация бойца решительного и беспощадного.

Ясное дело, никто из них не шел в сравнение с генералом Ли. Вера в своего военачальника и в свою армию была по-прежнему сильна, уверенность в конечной победе – неколебима. Но война так долго тянется! Так много убитых, раненых, искалеченных, так много вдов и сирот… А впереди еще долгая тяжелая борьба, то есть еще будут убитые и раненые, еще будут вдовы и сироты.

И в довершение всех бед среди гражданского населения начала подниматься волна недоверия к властям. Газеты выказывали открытое недовольство самим президентом Дэвисом и его методом ведения войны. Были разногласия внутри кабинета, расхождения между президентом и генералами. Деньги обесценивались на глазах. Обмундирования для армии катастрофически не хватало, с оружием и медикаментами дело обстояло еще хуже. Железные дороги нуждались в новых вагонах взамен старых и в новых рельсах взамен взорванных северянами. Полевые генералы требовали свежего пополнения, а новобранцев становилось все меньше, и войска теряли в численности. Хуже всего, что губернаторы некоторых штатов, и среди них губернатор Джорджии Браун, отказывались посылать отряды милицейского ополчения за пределы своих штатов. В этих отрядах были тысячи здоровых, крепких мужчин, позарез необходимых армии, но правительство Конфедерации не могло их допроситься.

С очередным падением курса конфедератских денег цены опять взлетели. Мясо, свинина и масло стоили тридцать пять долларов фунт, мука – тысяча четыреста мешок, сода – сто долларов фунт, чай – пятьсот долларов фунт. Теплая одежда, если вообще оказывалась в наличии, подскочила в цене до небес, и дамы Атланты вынуждены были подшивать под одежду подкладку из старья и утеплять ее газетами для защиты от ветра. Обувь стоила от двухсот до восьмисот долларов пара, в зависимости от того, «картонная» она или из настоящей кожи. Дамы теперь носили гетры из своих старых шалей или из ковриков. Подметки делались деревянные.

Строго говоря, Север держал южные штаты на осадном положении, хотя многие еще этого не осознавали. Канонерки янки такой плотной сетью закрыли южные порты, что лишь очень немногим судам удавалось проскальзывать через блокаду.

Юг всегда жил продажей хлопка; на эти деньги покупалось все, что здесь не производилось. Но теперь ничего нельзя было ни продать, ни купить. У Джералда О’Хара скопился трехлетний урожай хлопка. Он лежал под навесами у сарая с хлопкоочистительной машиной. А что толку? В Ливерпуле это добро принесло бы ему сто пятьдесят тысяч долларов, да вот нет надежды доставить его в Ливерпуль. Положение Джералда изменилось: раньше он был человек весьма состоятельный, а теперь должен был прикидывать, как ему прокормить зимой свою семью и своих негров.

Большинство хлопковых плантаторов Юга находились в таком же положении. Поскольку блокада все ужесточалась, они не видели способа доставить свои запасы на европейский рынок, выручить деньги и ввезти все то необходимое, что покупалось на «хлопковые» деньги в прежние годы. А сельскохозяйственный Юг, втянувшись в войну с промышленным Севером, теперь стал испытывать нужду во множестве таких вещей, какие никому бы и в голову не пришло покупать в мирные времена.

Сложилась ситуация, очень выгодная для всякого рода спекулянтов и бесчестных дельцов, и они, естественно, своей выгоды не упускали. По мере роста цен на все убывающие предметы первой необходимости, на продукты и одежду все громче и резче делались публичные выступления против спекулянтов. В те первые дни 1864 года ни одна уважающая себя газета не выходила без редакционной статьи, в которой клеймила их как вампиров и шакалов, а также обращалась к правительству с требованием покончить с этим безобразием твердой рукой. Правительство старалось как могло, но все усилия сводились на нет, поскольку у правительства было много и других забот.

Наверное, никто не вызывал такого против себя озлобления, как Ретт Батлер. Он продал свои суда, когда ходить через заслоны стало слишком рискованно, и теперь в открытую занимался спекуляцией продовольствием. Истории о его деятельности в Уилмингтоне и Ричмонде доходили и до Атланты, заставляя тех, кто в былые дни принимал его у себя, прятать лицо от позора.

Несмотря на все испытания и напасти, десятитысячное население Атланты за годы войны выросло вдвое. Сама блокада способствовала ее престижу. С незапамятных времен на Юге доминировали прибрежные города – и в коммерческом плане, и во всех прочих отношениях. Теперь же, когда порты бездействовали, а многие портовые города были захвачены или находились в осаде, южане должны были рассчитывать только на свои силы, если намеревались выиграть войну. Силы эти следовало найти во внутренних районах, и Атланта оказалась в самом центре событий. Люди в городе страдали от лишений, тягот, болезней и гибельной косы войны не меньше, чем Конфедерация в целом; но сама Атланта как город от войны скорее выиграла. Атланта стала сердцем Конфедерации, пульсирующим полнокровно и мощно, перекачивая по артериям страны – железным дорогам бесконечный поток людей, снаряжения, провианта.

В другие дни Скарлетт горько сокрушалась бы по поводу своих поношенных платьев и залатанной обуви, но человека, ради которого стоило бы стараться, здесь не было, и он не мог ее увидеть. Эти два месяца она была счастлива. Ей давно уже, целые годы, не было так хорошо. Разве она не почувствовала, как у Эшли замерло и бешено заколотилось сердце, когда ее руки обвились вокруг него? Разве не видела его отчаянного взгляда? Такие вещи говорят яснее всяких слов. Эшли ее любит. Теперь она в этом уверилась, и эта уверенность так грела душу, что она даже к Мелани подобрела. Пожалуй, Мелани заслуживает жалости, жалости и немного презрения – за слепоту и глупость.

«Вот кончится война!» – на все лады распевала она в душе. Война кончится, и тогда… Но порой к этому ликующему гимну примешивался колючий страх: ну хорошо, война кончится, а что потом? Но эту мысль она гнала от себя. Война кончится, и все как-нибудь образуется. Если Эшли ее любит, он попросту не сможет и дальше жить с Мелани.

Да, но развод-то вещь немыслимая. И Эллен с Джералдом, оба убежденные католики, не позволят ей выйти замуж за разведенного. Это означало бы отлучение от церкви! Повертев эту мысль и так и этак, Скарлетт решила, что, если встанет выбор между Эшли и церковью, она выберет Эшли. Да, но какой жуткий разразится скандал, о-о-о! Разведенным заказан путь не только в церковь, но и в общество. Их никто не принимает. Однако ради Эшли она пошла бы и на это. Ради Эшли она пошла бы на любую жертву.

Так или иначе, все будет в порядке. Вот кончится война… Если Эшли очень ее любит, он найдет выход. Она заставит его найти выход. С каждым днем Скарлетт укреплялась в мысли, что Эшли предан ей всей душой и, когда янки будут разбиты, он уладит дело самым удовлетворительным образом. Ну хорошо, она помнит, он говорил, что это янки разобьют нас. Глупость совершенная. А впрочем, какая разница, победят янки или нет, лишь бы война поскорее кончилась и Эшли пришел домой.

А затем, когда мартовская слякоть не давала никому носа высунуть на улицу, все рухнуло разом. Мелани, сияя глазами и потупив голову, стесняясь и гордясь безмерно, сообщила ей, что ждет ребенка.

– Доктор Мид говорит, это произойдет в конце августа или в сентябре. Я догадывалась, но не была уверена – до сегодняшнего дня. Ох, Скарлетт, ну разве не чудо? Я так завидовала тебе с Уэйдом, так хотела маленького! Только боялась, а вдруг у меня вообще не будет детей? А я-то хотела бы целую дюжину!

Скарлетт перед ее приходом расчесывала волосы, готовясь ко сну. Когда Мелани заговорила, она замерла с расческой в поднятой руке.

– Господи помилуй, – вымолвила она в недоумении, в первый момент не поняв даже, что, собственно, случилось. Потом в памяти внезапно возникла закрытая дверь спальни Мелли, и ножом полоснула боль, такая адская боль, как будто Эшли – ее муж и она узнала о его неверности. Ребенок. Ребенок от Эшли. О, как он мог, когда он любит ее, а не Мелани!

– Я понимаю, ты удивлена, – безостановочно тараторила Мелани. – И правда ведь, чудеса? Ой, Скарлетт, я даже не представляю себе, как написать Эшли. Наверное, это очень неудобно – просто взять и сказать ему. А может, не говорить ничего, пусть он сам заметит со временем…

– Господи помилуй! – Скарлетт чуть не разрыдалась. Расческу она выронила и ухватилась за мраморную доску туалетного столика, ища опоры.

– Дорогая моя, не смотри на это так трагически. Ты же знаешь, родить ребенка не очень больно. Сама так говорила. И тебе не следует волноваться за меня, хотя ты такая милая и добрая, вон как расстроилась. Правда, доктор Мид сказал, что я… что у меня… – Мелани залилась краской, – что у меня там все очень узкое, но, может быть, все еще и обойдется без особых проблем. А скажи, Скарлетт, ты сама написала Чарлзу, когда выяснилось насчет Уэйда, или твоя мама? А может быть, мистер О’Хара? О господи, если бы у меня была мама! А то я просто ума не приложу, как…

– Перестань! – резко сказала Скарлетт. – Все!

– Ох, Скарлетт, какая я глупая, прости меня, пожалуйста. Наверное, все счастливые люди только о себе и думают. Я и забыла про Чарлза, всего на минуту…

– Прекрати! – оборвала ее Скарлетт, изо всех сил стараясь держать под контролем лицо и утихомирить бурю в душе. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы Мелани поняла или хотя бы заподозрила, что она сейчас испытывает.

У Мелани, тактичнейшей из женщин, слезы на глазах выступили от собственной черствости. Возвратить Скарлетт к ужасным воспоминаниям о той поре, когда она ждала маленького Уэйда, а Чарли уже был в земле, – как она могла настолько забыться! Нет, надо быть уж совсем безмозглой.

– Позволь, родная моя, я помогу тебе раздеться, – смиренно предложила Мелани. – И волосы тебе расчешу.

– Оставь меня в покое, – отчеканила Скарлетт, закаменев лицом.

И Мелани удалилась, заливаясь слезами раскаяния, оставив Скарлетт с сухими глазами, уязвленной гордостью, разбитыми иллюзиями и завистью к тем, кто может спать в одной постели.

Скарлетт думала, что не сможет и дня прожить под одной крышей с женщиной, которая носит в себе ребенка Эшли, и что надо ехать домой, в «Тару», забиться в свою нору. Ей казалось, что если она еще раз взглянет на Мелани, то лицо ее подведет, выдаст тайну. И наутро она встала с твердым намерением сразу же после завтрака паковать сундук. Но пока они втроем сидели за столом – молчаливая и пасмурная Скарлетт, разнесчастная Мелани и совершенно сбитая с толку тетя Питти, пришла телеграмма. Прислал ее Моуз, денщик Эшли, и вот что там было: «Я везде смотрел, но не нашел его. Мне ехать домой?» Никто не понял, что сие означает, но все три женщины уставились друг на друга круглыми от ужаса глазами. Бросив завтрак, они поехали в город, телеграфировать полковнику, но на телеграфе их уже ожидала от него депеша:

«С сожалением сообщаю майор Уилкс пропал без вести три дня назад не вернувшись из разведки. Буду вас информировать».

Возвращение на Персиковую улицу было сплошным кошмаром. Питтипэт плакала навзрыд, спрятав лицо в платочек, Мелани сидела прямая, без кровинки в лице, а Скарлетт, оглушенная, вжалась в уголок коляски. Как только приехали домой, Скарлетт, спотыкаясь о ступеньки, поднялась к себе в спальню, схватила со стола четки, упала на колени и попыталась прочесть молитву. Но молитва не получалась. Она провалилась в бездну страха, твердо зная одно: Господь отвратил от нее лицо Свое за тяжкий грех. Она любила женатого человека, она старалась увести его у жены, и Господь карает ее, отнимая у него жизнь. Она хотела молиться, но не могла поднять глаза к небу. Хотела поплакать, но слезы не шли. Горячие, жгучие слезы стояли в груди и никак не могли пролиться.

Дверь отворилась, и вошла Мелани. Лицо у нее было похоже на сердечко, вырезанное из белой бумаги и вставленное в рамку из черных волос, а глаза сделались огромные, как у ребенка, заблудившегося во тьме.

– Скарлетт, – сказала она и протянула руки. – Ты должна простить мне вчерашнее, что я тут наговорила. Ты теперь все, что у меня есть. Мой любимый погиб, я чувствую.

Как-то само собой получилось, что Скарлетт ее обняла, всю дрожащую от рыданий, и они улеглись на постель, крепко держась друг за дружку, и Скарлетт заплакала тоже, уткнувшись ей в щеку, и по лицам текли общие слезы. Плач причинял Скарлетт ужасную боль, но все же не такую, как неспособность плакать. «Эшли умер, умер! – стучало в голове. – И это я его погубила своей любовью!» Она содрогнулась в новом приступе рыданий, а Мелани странным образом черпала утешение в ее слезах и еще крепче прижимала к себе ее голову.

– По крайней мере, – шептала Мелани, – по крайней мере, у меня останется его ребенок.

«А у меня, – подумала Скарлетт, наказанная так сильно, что ей уже было не до мелочей вроде ревности, – у меня не останется ничего. Ничего! Ничего… Только его лицо и тот взгляд в момент прощания».

В первых донесениях значилось: «Пропал без вести, предположительно убит», в таком виде они и попали в скорбные листы. Мелани засыпала полковника Слоуна телеграммами, и наконец от него пришло полное сочувствия письмо. Полковник объяснил, что Эшли с отрядом конников поскакал в разведывательный рейд и не вернулся. Имелись сведения о небольшой стычке в тылу у янки, и Моуз, потеряв голову от горя, с риском для собственной жизни отправился искать Эшли, живого или мертвого, но так и не нашел. Мелани, ставшая вдруг неестественно спокойной, перевела Моузу телеграфом деньги и распоряжение ехать домой.

Когда же в скорбных листах появилось: «Пропал без вести, предположительно в плену», печальный дом оживился радостью и надеждой. Мелани почти невозможно было вытащить с телеграфа, и каждый поезд она встречала с надеждой на письма. Ее замучила тошнота, беременность сопровождалась всевозможными неприятностями, но она отказывалась подчиниться доктору Миду, который предписал ей побыть в постели. Ею овладела какая-то лихорадочная энергия, не дававшая ни минуты покоя. И даже по ночам до Скарлетт, давно уже улегшейся в постель, доносились из соседней комнаты звуки ее шагов.

Однажды Мелани была доставлена из города полумертвая – лошадью правил перепуганный дядя Питер, а в коляске ее поддерживал Ретт Батлер. Ей стало плохо на телеграфе, а Ретт, проходя мимо, заметил там какую-то суматоху и вот препроводил Мелани домой. Он принес ее по лестнице в спальню и, пока встревоженные домочадцы носились туда-сюда с горячими кирпичами, одеялами и виски, устроил ее на кровати в подушках.

– Миссис Уилкс, – спросил он отрывисто, – вы ведь ждете ребенка, правда?

Не будь ей так худо, так тошно, так тяжело на сердце, она бы умерла от стыда после такого вопроса. Даже с подругами она стеснялась любого упоминания о своем положении, а визиты к доктору Миду были сущим мучением. А уж чтобы мужчина задал такой вопрос, тем более Ретт Батлер, – это вообще немыслимо. Но лежа в постели, слабой, беспомощной, ей оставалось только кивнуть. Но уж когда кивнула, это перестало казаться столь чудовищным, потому что вид у него был очень добрый и озабоченный.

– Тогда вам следует вести себя осторожней. Вся эта беготня и беспокойство ничего вам не дадут, а вот ребенку могут повредить. С вашего позволения, миссис Уилкс, я воспользуюсь своим влиянием в Вашингтоне, чтобы узнать о судьбе мистера Уилкса. Если он пленный, то должен числиться в федеральных списках, а если нет… что же, неизвестность ведь хуже всего. Но я должен получить ваше обещание. Поберегите себя, иначе – вот перед Богом говорю, я и пальцем не шевельну.

– О, вы так любезны! – воскликнула Мелани. – И как только люди могут говорить о вас всякие гадости!

На этом силы ее истощились, и она жалобно заплакала – от собственной бестактности и от ужасного сознания того, что она обсуждает свое состояние с мужчиной. И Скарлетт, взлетев по лестнице с горячим кирпичом, завернутым во фланель, застала мирную картину: Ретт Батлер успокаивающе похлопывает Мелани по руке.

Слово свое он сдержал. Они так и не узнали, за какие веревочки он потянул. Спрашивать опасались, понимая, что можно оказаться втянутыми в его чересчур тесные связи с янки. Прошел месяц, прежде чем он раздобыл известие, которое сначала вознесло их к сияющим вершинам, но позже поселило в сердцах грызущую тревогу.

Эшли не погиб! Он был ранен, попал в плен и, судя по документам, находится в Рок-Айленде, лагере для военнопленных штата Иллинойс. На первой волне радости они ни о чем другом и не думали, кроме как о том, что он жив. Однако, немного успокоившись, взглянули друг на друга и повторили: «В Рок-Айленде!» – как сказали бы: «В аду!» Уже одно это название наводило оторопь на любого южанина, у которого кто-то из родных попадал туда; на северян же равным образом действовало упоминание Андерсонвилла.

Линкольн запретил обмен военнопленными, посчитав, что если возложить на южан дополнительное бремя по охране и питанию захваченных в плен янки, то это приблизит конец войны. Таким образом, в Андерсонвилле, штат Джорджия, скопились тысячи «синих». Конфедераты, сами сидевшие на скудном пайке и практически без медикаментов для собственных ран и болячек, мало чем могли поделиться с пленными. Кормили их тем же, чем питались солдаты на фронте, – салом да бобами, а на такой диете янки мерли как мухи, иногда по сотне в день. Воспылав гневом, янки в ответ ужесточили содержание пленных конфедератов, и самые худшие условия сложились в Рок-Айленде. Еда жалкая, одеяло – одно на троих, вспышки оспы, пневмонии, тифа – не зря это место называли чумным бараком. Три четверти из всех, туда согнанных, живыми оттуда не выбрались.

И Эшли попал в этот жуткий лагерь! Он был жив, но ранен и в Рок-Айленде, а снега зимой в Иллинойсе, наверное, глубокие. А вдруг он умер от ран уже после того, как капитан Батлер получил о нем сведения? Или стал жертвой оспы? А может, у него лихорадка, воспаление легких, а одеяла нет, укрыться нечем?

– О, капитан Батлер, нет ли какого-то способа… Не могли бы вы употребить свое влияние, чтобы его обменяли? – взмолилась Мелани.

– Мистер Линкольн, милосердный и справедливый, льет крупные слезы над мальчиками миссис Бикси, но оплакивать участь тысяч узников Андерсонвилла у него не хватит слез, – проговорил Ретт и скривился. – Ему все равно, пусть хоть все они тут перемрут. Приказ есть приказ: никаких обменов. Знаете… я не хотел говорить вам, миссис Уилкс, но ваш муж имел шанс выйти из лагеря. Он отверг эту возможность.

– Что-о? Не может быть! – Мелани ушам своим не поверила.

– Но именно так и было. Янки вербуют людей в пограничную службу, сражаться с индейцами, вербуют среди пленных конфедератов. Любой, кто принесет присягу на верность и обязуется отслужить в этих отрядах два года, будет освобожден и отправлен на Запад. Мистер Уилкс отказался.

– Да почему же? – вскрикнула Скарлетт. – Что мешало ему принять присягу, а потом бежать? Вернулся бы домой, как только вышел бы из лагеря.

– И ты можешь предположить, что он способен на подобную низость? – Мелани повернулась к ней, как разъяренная фурия. – Изменить Родине, приняв эту подлую присягу, а потом изменить еще и своему слову, данному янки? По мне так уж лучше думать, что он умер в Рок-Айленде, чем услышать, что он присягнул врагу. Если бы он там умер, я бы гордилась им. А пойди он на такое – я бы никогда не взглянула в его сторону! Никогда! Это нормально, что он отказался.

Провожая Ретта к дверям и все еще кипя негодованием, Скарлетт спросила запальчиво:

– Вот вы на его месте – неужели не завербовались бы к янки, чтобы спастись от смерти в лагере и бежать?

– Я бы – да. – Ретт сверкнул белыми зубами под ниточкой усов.

– А он тогда почему нет?

– А он джентльмен, – сказал Ретт, и Скарлетт поразилась, как он сумел произнести это всеми почитаемое слово с такой циничной издевкой.