Глава 17

Наступил май 1864 года – сухой и жаркий май, иссушивший цветы еще в бутонах, – и янки генерала Шермана снова оказались в Джорджии, у Долтона, в сотне миль к северо-западу от Атланты. Шли разговоры, что на границе Джорджии и Теннесси предстоят тяжелые бои. Янки стягивали силы для атаки на Западную Атлантическую железную дорогу, ту самую линию, которая связывала Атланту с Теннесси и Западом и по которой воинские части южан были переброшены прошлой осенью в победный бой у Чикамауги.

Однако по большей части жители Атланты не очень беспокоились относительно исхода сражения у Долтона. Место, где сконцентрировались янки, расположено было всего в нескольких милях юго-восточнее поля битвы у Чикамауги. Однажды они уже были отброшены, когда попытались пробиться горными тропами этого края, значит, будут отброшены и еще раз.

В Атланте – да и во всей Джорджии – люди прекрасно понимали, что их штат слишком важен для Конфедерации, чтобы генерал Джо Джонстон позволил войскам янки долго пребывать в его пределах. Старина Джо со своей армией ни одному янки не даст пройти к югу от Долтона: слишком многое зависит от бесперебойной деятельности Джорджии. Не знавший опустошительных набегов штат был для Конфедерации житницей и кузницей, фабрикой и складом припасов. Здесь производили значительную часть пороха и вооружения для армии, а также почти все шерстяные и хлопковые товары. Здесь, между Атлантой и Долтоном, находился город Ром с пушечным заводом и другими предприятиями, здесь располагались Итова и Алтуна с крупнейшими металлургическими производствами Юга. Да и сама Атланта занималась не только пистолетами, седлами и амуницией: именно в Атланте были самые большие прокатные станы, главные депо и огромные госпитали. Кроме всего прочего, в Атланте сходились четыре железнодорожные магистрали, от которых сейчас зависело само существование Конфедерации.

Так что никто особенно не волновался. В конце-то концов, Долтон не близкий край, можно сказать, на границе с Теннесси. А в Теннесси воюют уже три года, и жители Джорджии свыклись с этим фактом, им стало казаться, что бои идут где-то далеко, почти как в Виргинии или на Миссисипи. Да о чем говорить, когда между Долтоном и Атлантой стоит старина Джо со своими ребятами, а всякий знает, что после генерала Ли это теперь лучший полководец, поскольку Твердокаменного Джексона больше нет в живых.

Нет, Атланте нечего бояться, раз генерал Джонстон стоит в горах подобно стальному щиту. Примерно в таких выражениях сформулировал гражданскую точку зрения на положение дел доктор Мид, сидя однажды теплым майским вечером на веранде у тети Питтипэт. Слушатели восприняли его слова по-разному, ибо у каждого из тех, кто покачивался в креслах на веранде, наблюдая волшебный танец первых светляков в сгущающихся сумерках, были на сердце свои заботы, своя тяжесть.

Миссис Мид, не выпускавшая руки Фила, очень хотела надеяться, что муж окажется прав. Ведь если война подойдет ближе, Филу надо будет уйти на фронт. Ему уже шестнадцать лет, и он числится в отряде самообороны.

Фанни Элсинг, бледная, с ввалившимися глазами, все силы тратила на то, чтобы избавиться от мучительной картины, терзавшей ее неотвязно уже несколько месяцев, после Геттисбурга: лейтенант Даллас Маклюр умирает в телеге, запряженной волами, они тащатся по выбоинам, сквозь дождь и грязь, и все отступают, отступают, и конца не видно этому жуткому отступлению…

У капитана Кэри Эшберна опять болела покалеченная, бесполезная рука, но еще сильнее угнетала мысль, что его ухаживание за Скарлетт наткнулось на глухую стену. Произошло это в тот самый день, когда было получено известие, что майор Эшли Уилкс взят в плен. С тех пор капитан и мается, хотя никакой связи между этими событиями усмотреть не может.

А Скарлетт и Мелани думали об Эшли – они постоянно думали о нем, если только их не отвлекали от этого предмета неотложные дела или необходимость поддерживать беседу. Мысли у Скарлетт были горькие, скорбные: «Наверное, он умер, а иначе бы мы хоть что-нибудь да услышали о нем». Мелани, преодолевая страх, часами твердила себе: «Он не может умереть. Он жив, я знаю. Я бы почувствовала, если бы его не стало».

Ретт Батлер расположился в затененном углу – длинные ноги в элегантных сапогах скрещены небрежно, на смуглом лице ничего не прочесть. На руках у него спит довольный Уэйд, зажав в кулачке чистенько объеденную куриную косточку. Если заходил Ретт, Скарлетт обычно разрешала малышу оставаться со взрослыми допоздна, потому что робкий ребенок был от него в восторге, а Ретт, похоже, был в восторге от Уэйда – что довольно странно. Вообще-то присутствие ребенка ее раздражало, но на руках у Ретта он вел себя примерно.

Что же до тети Питти, то она ужасно нервничала, стараясь сдержать икоту. А все из-за этого старого петуха, которого они съели на ужин! До чего жилистая и жесткая оказалась птица!

В то утро Питтипэт с сожалением признала, что с патриархом пора покончить, пока он сам не умер от старости и от тоски по своему гарему, съеденному задолго до него. День ото дня он хирел в пустом курятнике, а теперь уже настолько пал духом, что и кукарекать перестал. И вот дядя Питер свернул ему шею, а тетя Питти поняла, что совесть не даст ей насладиться петухом в кругу семьи, когда ее друзья неделями не пробовали курятины, и предложила позвать к столу компанию. Мелани такой идее ужаснулась: она была на пятом месяце и считала неприличным бывать на людях или принимать гостей. Но тетя выказала неожиданную твердость: есть петуха одним – чистейший эгоизм, а Мелани может подтянуть верхний обруч юбки чуть повыше, и никто ничего не заметит, тем более что она как была плоскогрудая, так и осталась.

– Ах, тетя, но я не хочу встречаться с людьми, пока Эшли…

– Знаешь, это было бы нельзя, если бы Эшли уже… То есть если бы он ушел совсем, – возразила тетя, и голос у нее дрогнул, потому что в глубине-то души она была уверена, что Эшли умер. – А с ним ведь ничего не случилось, он жив, как и все мы, и тебе на пользу побыть в обществе. Я и Фанни Элсинг позову тоже. Миссис Элсинг умоляла меня как-то ей помочь, постараться, чтобы она хоть с людьми могла видеться.

– Ой, тетя, это будет жестоко! Заставлять Фанни сидеть с нами, когда после смерти бедного Далласа и прошло-то всего…

– Ну, все, Мелли, не серди меня. Я сейчас расплачусь, если будешь со мной спорить. Мне кажется, я все же твоя тетка, я сама знаю, что к чему. И я хочу устроить прием.

И тетя Питти устроила-таки прием, а в последнюю минуту прибыл еще один гость, нежданный и нежеланный. Едва дивный запах жареного петуха начал растекаться по дому, в дверь постучали, и на пороге возник Ретт Батлер, вернувшийся из очередной своей таинственной поездки, с большой коробкой конфет, перевязанной бумажной ленточкой, и с целым ворохом цветистых комплиментов. Делать нечего, пришлось пригласить его остаться, хотя Питтипэт прекрасно знала, какие чувства питают к нему доктор и миссис Мид и как резко настроена Фанни против любого мужчины не в военной форме. На улице ни Миды, ни дамы Элсинг не стали бы с ним разговаривать, но в доме у друзей они, конечно, будут вынуждены соблюдать правила приличного обхождения. Кроме всего прочего, он находился под прочным, как никогда, покровительством хрупкой Мелани. После того как он вмешался, чтобы раздобыть для нее сведения об Эшли, она объявила во всеуслышание, что, пока она жива, ее дом будет открыт для него и ей нет дела, кто и что о нем наговорит.

Опасения тети Питти улеглись, когда она увидела, что Ретт держится в высшей степени достойно и скромно. Он полностью посвятил себя Фанни, обращаясь с ней так предупредительно, с таким сочувственным почтением, что барышня даже стала ему улыбаться, и трапеза прошла очень хорошо. Угощение было роскошное! Кэри Эшберн принес немного заварки, которую обнаружил в кисете у пленного янки, отправленного в Андерсонвилл, так что все получили по чашке чаю, слегка попахивающего табаком. Каждому досталось на один укус от старой жилистой птицы и, соответственно, приправы из кукурузной муки со свежим лучком, была миска пустого гороха и вдоволь риса с подливкой, жидковатой, правда, но ведь муки-то нет, чтобы сделать погуще. На десерт подали запеканку из сладкого картофеля, после чего открыли еще и конфеты Ретта. А уж когда Ретт извлек настоящие гаванские сигары для услады души джентльменов за стаканом ежевичного вина – тут уж все согласились, что получился прямо-таки лукуллов пир.

Потом джентльмены присоединились к дамам на передней веранде, и разговор свернул на войну. Разговор теперь всегда сворачивал на войну, любая беседа – порой грустная, часто веселая, на любую тему – обязательно начиналась войной или сводилась к войне. Военные романы, военные свадьбы, смерти в госпитале и на поле битвы, всякие случаи в лагере, в бою или на марше, отвага, смелость, шутки и печаль, лишения, утраты – и надежда. Всегда, всегда надежда! Твердая, непоколебимая, несмотря на поражения прошлого лета.

Когда капитан Эшберн объявил, что попросился на фронт и удостоился чести воевать за Атланту в армии под Долтоном, дамы зацеловали глазами его неподвижную руку и, гордясь им безмерно, защебетали хором, что ему нельзя уходить: кто же тогда будет у них кавалером?

Молодой капитан вид имел сконфуженный и довольный: приятно, конечно, слышать подобные утверждения из уст почтенных матрон и незамужних девиц, но ему очень бы хотелось, чтобы Скарлетт и на самом деле так думала.

– Ну что вы, он же только туда и обратно, – сказал доктор и притянул к себе Кэри за плечи. – Там и будет-то одна короткая стычка, и янки полетят кувырком обратно в Теннесси. А потом уж генерал Форрест о них позаботится. Вам, милые дамы, нет нужды тревожиться, что янки близко. Генерал Джонстон со своими ребятками стоит там, в горах, подобно стальному щиту. Да, как стальной щит, – повторил он, смакуя образ. – Шерману не пройти. Старина Джо ему не по зубам.

Дамы улыбались одобрительно: они привыкли воспринимать все высказывания доктора, даже наипустейшие, как неопровержимые истины. И действительно, мужчины разбираются в подобных материях куда лучше женщин. Если доктор Мид считает, что генерал Джонстон являет собой стальной щит, значит, так оно и есть.

Заговорил один Ретт. До сих пор он как уселся после ужина в углу на веранде, так и сидел все время молча, прислушиваясь к разговорам о войне и слегка скривив губы. На руках он держал спящего ребенка.

– Мне кажется, прошел такой слух, что Шерман получил подкрепление и теперь у него больше ста тысяч человек.

Доктор ответил очень коротко. С первого момента, как он только вошел и обнаружил, что среди его сотрапезников будет человек, возбуждающий в нем острейшую неприязнь, его не отпускало напряжение. Доктор сдерживался, не выказывая своего отношения с большей откровенностью, лишь из уважения к мисс Питтипэт и ее гостеприимству.

– И что же, сэр? – рявкнул он в ответ.

– Мне кажется, капитан Эшберн говорил здесь некоторое время назад, что у генерала Джонстона всего около сорока тысяч. Это если считать дезертиров, которых недавняя победа подвигла вернуться под боевые знамена.

– Сэр! – негодующе произнесла миссис Мид. – В армии Конфедерации нет дезертиров!

– Прошу прощения, – с напускным смирением поправился Ретт. – Я имел в виду те тысячи отпускников, которые забыли вернуться в свою часть, а также тех, кто по полгода залечивает свои раны и остается дома вести обычный бизнес. А другим требуется заняться весенней пахотой.

Ретт блеснул глазами, а миссис Мид в обиде прикусила губу, осознав свой промах. Скарлетт чуть не хихикнула над ее оплошностью – Ретт поймал миссис Мид на слове с легкостью и наказал справедливо. Известно, что сотни людей прячутся по горам и болотам, скрываясь от военной полиции, которая запихнет их обратно в войска. Это те, кто заявляет, что «богатые воюют руками бедняков» и что сами они сыты этой войной по горло. А есть еще и такие – и их, наверное, не счесть, – которые хоть и попали в списки дезертиров, но не имели намерения быть в бегах постоянно. Это те, которые напрасно прождали три года отпуска, зато пока ждали, получали дурные вести из дома: «Мы голодаем. Урожая в этом году не будет – пахать некому. Интендантство забирает все подчистую, а мы от тебя не получаем денег месяцами. Живем на голых бобах».

И этот хор делался все громче, к нему присоединялось все больше голосов: «Мы голодаем – твоя жена, твои дети, твои родители. И когда же все это кончится? Когда ты придешь домой? Мы голодные. Голодные». Когда же в быстро тающей армии отпуска были отменены вовсе, то солдаты стали уходить без увольнительных: надо ведь кому-то вспахать землю, посеять хлеб, привести в порядок дом, подправить забор. Когда полковые командиры предвидели впереди тяжелые бои, они писали им домой и велели возвращаться по своим ротам, причем никто никаких вопросов не задавал. Обычно люди возвращались, если понимали, что голод семье в ближайшие месяцы не грозит. На «пахотных отпускников» смотрели иначе, чем на тех, кто дезертирует перед лицом врага, но армию они все равно ослабляли.

Доктор Мид похолодавшим голосом немедленно навел мост над неприятной паузой:

– К вашему сведению, капитан Батлер, численная разница между войсками нашими и янки никогда не имела значения. Один конфедерат стоит дюжины янки.

Леди покивали: вещь общеизвестная.

– Так оно и было в самом начале войны, – сказал Ретт. – Могло бы быть и сейчас, имей солдат Конфедерации пули в винтовке, обувь на ноги да еду в животе. А, капитан Эшберн?

Голос у него все еще звучал мягко и был исполнен правдоподобного смирения. У Кэри был несчастный вид: он не мог скрыть сильнейшей неприязни к Батлеру и с удовольствием принял бы сторону доктора, но не умел лгать. Он потому и попросился, чтобы его отправили на фронт, даже и с бездействующей рукой, что, в отличие от гражданского населения, понимал всю серьезность ситуации. Было много и других мужчин – ковыляющих на деревяшках, одноглазых, без пальцев, одноруких, которые расставались со спокойной службой в госпитале, в интендантстве, на почте или железной дороге и отправлялись в свои прежние воинские части. Они-то знали: у старины Джо каждый солдат на счету. Кэри ничего не стал говорить, а доктор Мид загрохотал, дав себе полную волю:

– Нашим людям приходилось уже сражаться и без сапог, и без еды, и ничего – побеждали! И опять будут сражаться и побеждать! Это я вам говорю: генерала Джонстона нельзя выбить с позиции! Горные твердыни всегда были укрытием от захватчиков и надежной крепостью, с древних времен! Вспомните, как их… Вспомните о Фермопилах!

Скарлетт напрягла память, но Фермопилы ничего для нее не значили.

– Там ведь погибли все, при Фермопилах, да, доктор? Все до единого?

– Вы решили оскорбить меня, молодой человек?

– Доктор! Я вас умоляю! Вы меня неправильно поняли! Я просто спросил, для сведения. У меня память слаба по части древней истории.

– Если нужно будет, наша армия тоже поляжет, вся, до единого, но не позволит янки продвинуться дальше в Джорджию, – фыркнул доктор. – Но этого не будет. Наши их погонят вон из Джорджии после первой же схватки.

Тетя Питти поспешно поднялась и попросила Скарлетт доставить им удовольствие – сыграть что-нибудь на фортепьяно по своему выбору и спеть. Она видела, что беседа быстро завела их в глубокие и опасные воды. Она прекрасно знала с самого начала, что если пригласить Ретта Батлера на ужин, то хлопот не оберешься. С ним всегда так! И как это у него получается, с чего он начинает-то? Никогда ничего у него не поймешь. Господи! Господи! И что Скарлетт в нем видит? А дорогуша Мелли – как она-то может его защищать?

Скарлетт послушно перешла в гостиную, а над верандой нависло молчание, насыщенное раздражением против Ретта. Разве можно не верить всем сердцем, всей душой в непобедимость генерала Джонстона и его солдат? Верить – это священный долг. А всякие предатели, которые не верят, могли бы по крайней мере держать это в себе и рта при людях не раскрывать!

Скарлетт взяла несколько аккордов, и ее голос, нежный и грустный, понес к ним на веранду слова известной песни:

Чистое сопрано Скарлетт сбилось, и следующая фраза про «золото кудрей и бледность на челе» получилась фальшиво и глухо. Фанни привстала и крикнула сдавленно:

– Спой что-нибудь другое!

Скарлетт смешалась и резко оборвала мелодию. Потом бодро начала вступление к «Серым шинелям» и опять сбилась, вспомнив, какие там есть надрывающие душу слова. Фортепьяно умолкло, Скарлетт сидела в полной растерянности. Во всех песнях была смерть, разлука, печаль. Ретт быстро поднялся, переложил Уэйда на колени к Фанни и вышел в гостиную.

– Сыграйте «Мой старый дом Кентукки»? – мягко предложил он.

Скарлетт благодарно на него взглянула и ударила по клавишам. К ее голосу примкнул роскошный бас Ретта, и, когда они подошли ко второму куплету, сидящим на веранде легче стало дышать, хотя, видит бог, и эта песня не отличалась особой веселостью:

Предсказание доктора Мида сбывалось – во всяком случае, до сих пор. Джонстон стоял стальным щитом в горах у Долтона, в ста милях от Атланты. И так прочно он стоял, и так ожесточенно противился желанию Шермана проникнуть в долину, к Атланте, что янки оттянулись назад и устроили военный совет. Прямым ударом прорвать оборону «серых» не удалось, поэтому они решили под покровом ночи обойти Джонстона по широкой дуге и перерезать железную дорогу у него в тылу, у Ресаки, в пятнадцати милях ниже Долтона.

Железная дорога оказалась в опасности – конфедераты тут же оставили свои отчаянно обороняемые огневые позиции и при свете звезд совершили марш-бросок на Ресаку короткой, прямой дорогой. К тому времени, как янки всей массой хлынули из-за холмов, южане их уже ждали. Окопы защищены брустверами, штыки примкнуты, батареи расставлены – все как в Долтоне.

В Атланту доставили раненых, от них поступили первые сведения об отходе Джонстона к Ресаке, непонятные какие-то, искаженные сведения. Атланта удивилась и немного обеспокоилась. Словно бы маленькая темная тучка показалась на северо-западе, первая тучка далекой летней грозы. О чем он там думал, генерал Джонстон? Зачем дал пройти врагу на восемнадцать миль вглубь Джорджии? Ведь горы – это естественная, природная крепость, твердыня, как сказал доктор Мид. Почему бы старине Джо не задержать янки там?

У Ресаки Джонстон сражался отчаянно и отбил атаку янки, но Шерман, предприняв точно такой же фланговый маневр, растянул свою обширную армию в новое полукольцо, перешел Останула-Ривер и опять создал угрозу железной дороге в тылу у конфедератов. И снова «серым» пришлось спешно покидать свои окопы, совсем еще свежие, чтобы защитить магистраль. После бессонной ночи, измотанные походом и боями, они совершили быстрый шестимильный переход вниз к долине и окопались у маленького городка Колхуна. Подтянулись отряды янки, произошла яростная схватка, и янки были разбиты. Конфедераты без сил легли на свое оружие, молясь только о передышке, об отдыхе. Но передохнуть им не давали. Шерман наступал, безостановочно, беспощадно, шаг за шагом, продвигаясь по широкой дуге, обходя их своими войсками, вынуждая отступать ради сохранения железной дороги у себя за спиной.

Конфедераты спали на ходу, клевали носом на марше, до того усталые, что думать уже ни о чем не могли. А когда все-таки задумывались, то полагались на Старого Джо. Они знали, что отступают, но ведь их не побили. Просто у них не хватило бы людей одновременно удерживать свои укрепленные позиции и обороняться от фланговых передвижений Шермана. Они могли одолеть янки в открытом бою, так и бывало каждый раз, когда янки им противостояли. Чем оно кончится, это отступление, они не знали, но Старый-то Джо знает, что делает, вот и ладно, а больше им понимать и не требуется. Отход он проводит самым мастерским образом, у янки потери неисчислимые, а сами они людей почти не теряют, и все до единого фургоны при них, оставили только четыре орудия. И железную дорогу не отдали. Шерман и пальцем до нее не дотянулся, и это при всех его лобовых атаках, конных наскоках и фланговых маневрах. Железная дорога! Она остается у них, тонкая стальная нитка, бегущая вдоль солнечной долины до самой Атланты. Люди проваливаются в сон и, смежая веки, видят отсветы звезд на рельсах. Люди падают замертво, и последнее, что видят их затуманенные глаза, – тоже рельсы, ослепительно сияющие под безжалостным солнцем, дрожащие в знойном мареве.

Войска откатывались по долине, а впереди них катилась армия беженцев. Плантаторы и «белая шантрапа», богатые и бедные, негры и белые, женщины и дети, старики, умирающие, раненые, калеки, беременные на сносях – все стремились в Атланту. Дорога была запружена конными и пешими, колясками, телегами и фургонами, возы ломились под грудами сундуков, узлов и всякого домашнего скарба. Волна беженцев шла на пять миль впереди отступающей армии, задерживаясь в Ресаке, Кингстоне и Колхуне и всякий раз надеясь услышать, что янки получили отпор, что врага погнали обратно и теперь можно возвращаться домой. Но эта залитая солнцем дорога вела только в одну сторону – назад пути не было. Серые отряды шли мимо опустевших особняков, покинутых ферм и одиноких хижин с распахнутыми настежь дверями. Кое-где оставались под родным кровом одинокие женщины и кучка рабов при них. Они выходили на дорогу помахать солдатам, дать им свежей воды напиться, перебинтовать раненых, похоронить в своей земле умерших. Но по большей части долина выглядела местом безлюдным и заброшенным, и никому не было дела до урожая, пересыхающего на неухоженных полях.

Обойденный с фланга в Колхуне, Джонстон отступил к Адерсвиллу, где произошла острая схватка, затем к Кассвиллу, затем к Картерсвиллу. А враг продвинулся уже на пятьдесят пять миль от Долтона. Пройдя с боями еще пятнадцать миль, до местечка под названием Церковь Новой Надежды, серые отряды остановились, решив стоять насмерть. Синяя лавина накатилась, длинная и жуткая, как чудовищная змея; она извивалась, била, жалила, оттаскивала назад свои израненные кольца и снова наползала, била, жалила и жгла. Одиннадцать дней у Церкви Новой Надежды продолжались непрерывные бои, и все атаки «синих» были отбиты с жестоким кровопролитием. А затем Джонстон, снова обойденный с фланга, отвел свою истощенную армию еще на несколько миль дальше.

Новая Надежда обернулась для конфедератов невиданными потерями. Раненых везли в Атланту целыми составами. Город ужаснулся. Никогда еще, даже после Чикамауги, здесь не видели такого множества раненых. Госпитали были переполнены, и раненых клали на пол в пустых складах или на тюки хлопка в пакгаузах. Пострадавшие ютились в забитых до отказа гостиницах, пансионах и частных домах – свободных помещений уже не оставалось. Всеобщую участь разделила и тетя Питти, хотя и повозмущалась, что это никуда не годится – иметь в доме чужих людей, когда Мелли в интересном положении, и вообще вид страданий может привести даже к преждевременным родам. Но Мелани пристроила повыше верхний обруч юбки, чтобы скрыть пополневшую фигуру, и раненые наводнили кирпичный дом. И пошла бесконечная стряпня и суета вокруг этих несчастных – поднять, перевернуть, помахать веером, перевязать раны, перестирать и заново скатать бинты, нащипать корпии, да еще и бессонные ночи под горячечный бред больных в соседней комнате. Настал момент, когда задохнувшийся город уже больше ничего и ни для кого не мог бы сделать. Избыток раненых стали направлять в госпитали Мейкона и Огасты.

Атланта пребывала в сильнейшем волнении – раненые, прибывавшие из различных мест, да к тому же обозы перепуганных беженцев, и у каждого были свои сведения, самые противоречивые. Маленькое облачко на горизонте быстро разрасталось в обширную грозовую тучу, тяжелую и мрачную. Такое впечатление, что с той стороны потянуло знобким, пробирающим до костей ветерком.

Ни один человек не утратил веру в непобедимость своих войск, и ни один человек не верил больше в генерала – во всяком случае, среди гражданских. От Церкви Новой Надежды всего-то тридцать пять миль до Атланты! И генерал допустил, чтобы янки оттеснили его за три недели на шестьдесят пять миль! Только и знает, что отступать, нет бы задержать янки в горах! Дурак настоящий. Хуже, чем дурак! Седовласые бородачи из самообороны и члены милицейского ополчения штата, спокойно отсиживаясь в Атланте, категорически утверждали, что уж они-то определенно провели бы эту кампанию лучше, и в подкрепление своих слов вычерчивали карты местности и планы боевых операций на скатертях. Когда армия южан понесла такие потери и вынуждена была отступить еще дальше, генерал Джонстон обратился к губернатору Брауну с отчаянной просьбой о пополнении из числа этих именно людей. Но они убеждены были в собственной безопасности, и вполне резонно: губернатор проигнорировал аналогичное требование самого Джеффа Дэвиса, так с какой стати он пойдет на поводу у генерала?

Сразиться – и отступить. Сразиться – и отступить! Семьдесят миль за двадцать пять дней, и почти каждый день конфедераты выдерживали очередной бой. Уже и Церковь Новой Надежды осталась позади, и воспоминание утонуло в кровавой мгле сплошного безумия: жара, пыль, голод, сил нет никаких, а сапоги грохочут, давай-давай, топай по красным ухабам, давай-давай, шлепай по вязкой красной грязище, отступил, залег, окопался – и в бой, отступил, залег, окопался – и в бой. Церковь Новой Надежды – это дурной сон из другой жизни, и Большая Хибара тоже. Они там повернули и напали на янки. Дрались как черти. Но с янки ведь как: бей их, не бей, хоть все поля покрой мертвыми телами, а их только больше становится, новых, свежих янки; и вечно это зловещее синее полукольцо – так и тянется на юго-восток, в тыл к конфедератам, к железной дороге, к Атланте!

От Большой Хибары войска «серых», уставшие, измотанные, без сна, отошли к горе Дозорной, у городишки Мариетта, и растянули свои цепи десятимильной дугой. В крутые склоны врыли стрелковые гнезда, на верхушках скал установили батареи. Обливаясь потом, проклиная все на свете, мужчины волокли на себе тяжелые орудия по обрывистым откосам, потому что мулы не умеют карабкаться по таким кручам. В Атланту отправили раненых и специальных курьеров с донесениями, призванными успокоить горожан. Высоты Дозорной неприступны. Точно так же обстоит дело и с горой Сосновой, и с Затерянным холмом – их тоже превратили в военные укрепления. Выбить отсюда Старого Джо янки никак не смогут, и фланговый маневр теперь тоже едва ли возможен, так как с батарей на вершинах просматриваются и простреливаются все дороги на много миль. Атланта вздохнула посвободней, но…

Но ведь до горы Дозорной всего лишь двадцать две мили!

В тот день, когда привезли первых раненых от Дозорной, коляска миссис Мерривезер остановилась у дома тети Питти в неслыханную рань – в семь утра! – и черный кучер дядя Леви велел передать Скарлетт, чтоб немедленно одевалась: надо ехать в госпиталь. На заднем сиденье зевали еще не отошедшие ото сна Фанни Элсинг и барышни Боннел, а на козлах возвышалась мамми Элсингов с корзиной свежевыстиранных бинтов на коленях. Скарлетт вылезла из постели с большой неохотой, потому что всю ночь до рассвета протанцевала на балу у самообороны и теперь ног под собой не чуяла. Она обругала про себя последними словами деятельную и неутомимую миссис Мерривезер, а заодно и раненых, и всю Конфедерацию в целом, облачилась с помощью Присси в самое свое старое и выношенное ситцевое платье, которое надевала только для работы в госпитале, глотнула горького варева из кукурузы и сушеного сладкого картофеля – это у них теперь сходило за кофе – и вышла к девочкам.

От всех этих госпитальных дел ее уже тошнит. Сегодня же она скажет миссис Мерривезер, что Эллен просит ее приехать в «Тару» и побыть дома. Ну и много же проку вышло из этого решения? Сия достойная матрона – рукава закатаны, мощная фигура обернута просторным фартуком – метнула в нее всего один колючий взгляд и сказала:

– Чтобы я больше не слышала подобных глупостей, Скарлетт Гамильтон! Сегодня же напишу твоей матушке и объясню ей, как мы в тебе нуждаемся. Я уверена, она все поймет и позволит тебе остаться. А теперь надевай-ка свой фартук и бегом к доктору Миду. Ему нужен кто-нибудь, помочь с перевязками.

«О господи, этого только не хватало! – Скарлетт обуял ужас. – Мама, конечно, велит мне здесь остаться, а я умру, если еще хоть день подышу этой вонью. Хотела бы я оказаться старой дамой – тогда я могла бы помыкать молодыми, вместо того чтобы мной помыкали! А таким драным кошкам, как миссис Мерривезер, я бы нашла что сказать. Пусть катятся ко всем чертям!»

Да, ее тошнит от госпиталя, от мерзкого зловония, вшей, страданий, немытых тел. Если бы хоть какая-то новизна была в работе няньки, если бы завязывались какие-то романы, так нет же, это все давно ушло. И вообще, нынешние раненые, из отступления, не такие симпатичные, как те, что раньше. Эти не выказывают к ней ни малейшего интереса и словечка лишнего не вымолвят, все только об одном: «Как там дела, на фронте? А что делает Старый Джо? Оч-чень, очень смекалистый мужик наш Старый Джо». А она вот не думает, что Старый Джо такой уж смекалистый мужик. Все, что он сделал, – так это позволил янки проникнуть на восемьдесят восемь миль вглубь Джорджии. Нет, эти нынешние – совершенно непривлекательный народ. Вдобавок из них многие умирают, умирают быстро и молчаливо, у них не остается сил на борьбу с заражением крови, гангреной, тифом, пневмонией и прочими болезнями, которые они подхватывают еще до того, как попадают в Атланту, в руки доктора.

День выдался жаркий, мухи тучами налетали в открытые окна, ленивые жирные мухи, они ломали дух мужчин, как даже боль не могла. Запах страданий сгущался вокруг Скарлетт. Она покрылась испариной, шествуя за доктором Мидом с тазиком в руках, пот проступил сквозь свеженакрахмаленное платье.

Полный кошмар – стоять вот так возле доктора. Ее чуть не вырвало, когда он вонзил скальпель в отмирающую плоть. А какой ужас слушать вопли из операционной, когда там идет ампутация! И тошнотворная, беспомощная жалость при взгляде на бледные, напряженные лица покалеченных мужчин, ожидающих, пока доктор займется ими! У них в ушах звенит от диких криков из операционной, а врач сейчас скажет им страшные слова: «Мне жаль, мой мальчик, но руку придется отнять. Да, да, я все понимаю; но ты взгляни сюда: видишь эти красные прожилки? Придется отнимать».

Хлороформа было так мало, что его применяли только при тяжелейших ампутациях, и опиум стал драгоценностью, его давали лишь для того, чтобы облегчить уход из жизни, но не для того, чтобы жить без боли. Хинина и йода не было вообще. Да, Скарлетт натерпелась, хватит, ее уже тошнит от всего этого. Уж лучше быть беременной, как Мелани: тогда можно не ухаживать за ранеными. В те дни только это одно и признавалось уважительной причиной, чтобы не работать в госпитале.

Когда настал наконец полдень, она сбросила свой фартук и украдкой выбралась из госпиталя – миссис Мерривезер в это время была занята писанием письма за какого-то нескладного неграмотного горца. Скарлетт чувствовала, что больше ей не выдержать. Она и так уже наработала лишнего, а в полдень приходит очередной поезд, опять будут раненые, и ее тут продержат до темноты, и перекусить, скорей всего, не удастся.

Два коротких квартала до Персиковой улицы она прошла быстрым шагом, с радостью вдыхая чистый, не зараженный госпитальными миазмами воздух, упиваясь им, насколько позволял туго затянутый корсет. На углу она остановилась в раздумье: что дальше-то? Домой идти – перед тетей Питти совестно, а возвращаться в госпиталь – нет, ни за что. И тут ее заметил Ретт Батлер: он проезжал мимо в своей коляске.

– У вас вид как у девчонки-сорванца, – сказал он, мгновенно охватив взглядом старенькое перешитое ситцевое платье в потеках пота и пятнах воды из тазика.

Скарлетт смутилась и от смущения поддалась вспышке злости. И почему это он вечно все замечает – как и во что женщина одета, и почему позволил себе такую грубость в отношении ее неприглядного вида?!

– Я не желаю ничего от вас слышать, ни слова. Вы сейчас же выйдете, поможете мне сесть и отвезете куда-нибудь, где никто меня не увидит. Я не хочу возвращаться в госпиталь, пусть меня повесят! Да господи боже, не я ведь затеяла эту войну! Не понимаю, с какой стати я должна урабатываться там до смерти, а…

– Измена нашему Славному Делу!

– Уж кто бы говорил! Помогите же мне забраться. И не важно, куда вы направлялись. Сейчас вы повезете меня кататься.

Он пружинисто соскочил на землю, и она вдруг подумала, как это приятно – видеть человека целого и невредимого, у которого все на месте: нос, глаза, руки-ноги, и не белого от боли, не желтого от малярии, нормального, хорошо питающегося и вполне здорового человека. И одет он отлично. Сюртук и брюки из одной материи и сидят на нем очень ладно. Не болтаются, не морщатся складками, но и не обтягивают чересчур, не стесняют движений. И все новое, никаких тебе дыр, через которые просвечивает голая грязная плоть или волосатые ноги. Он имел вид человека, которого ничто не тяготит, что уже само по себе было удивительно в те дни, когда мрачные лица мужчин несли печать озабоченности и чрезвычайной занятости. Смуглая физиономия была невозмутима, а откровенно чувственный, яркий, четко очерченный рот безмятежно улыбался.

Ретт помог Скарлетт подняться в коляску и сам устроился рядом, при этом мускулы его крупного тела рельефно прорисовались под хорошо скроенным костюмом. И, как всегда, ощущение его громадной физической силы поразило ее подобно удару. Она зачарованно наблюдала за игрой его мощных плеч – это тревожило ее, немного даже пугало. Тело его казалось своевольным и могучим – столь же своевольным и могучим, как его острый ум. Этакая спокойная, ленивая грация пантеры, растянувшейся на солнышке… Пантеры, в любой момент готовой к прыжку.

– Ах вы, маленькая плутовка, – заговорил он, трогая лошадь. – Всю ночь танцевать с солдатами, дарить им розы и ленты, уверять, что готовы умереть за наше Дело, а как пришлось перебинтовать несколько ран да отловить несколько вшей, вы поспешно снимаетесь с якоря!

– Пожалуйста, не могли бы вы поговорить о чем-нибудь другом и ехать быстрее? То-то мне будет удача, если дедушка Мерривезер выйдет сейчас из своей лавки, увидит меня и расскажет потом старушке, ой, я имею в виду – миссис Мерривезер.

Он подстегнул кобылу, и она живо зарысила через площадь Пяти Углов, за железную дорогу, разделявшую город надвое. Поезд уже прибыл, раненых быстро перекладывали на носилки, потом в санитарные кареты или в специально приспособленные крытые повозки. Глядя на всю эту суету, Скарлетт не испытала ни малейшего укола совести, только необъятное чувство освобождения – побег ее удался!

– Я устала, меня тошнит от этого госпиталя, – говорила она, поправляя помятые юбки и завязывая потуже ленты шляпки. – И каждый день все везут и везут раненых. Это вина генерала Джонстона. Если бы он просто стоял на пути у янки, там, у Долтона, они бы…

– Так ведь он и стоял там, неразумное вы дитя. А если бы он еще и держался за свои тамошние позиции, Шерман обошел бы его с флангов, взял в клещи и раздавил. И железную дорогу мы бы потеряли, а именно за железную дорогу Джонстон и сражается.

– Ну и что, – сказала Скарлетт; военная стратегия была для нее тайной за семью печатями. – Все равно это его вина. Он обязан был что-то с этим сделать. По-моему, его следует снять. Почему он начал отступать вместо того, чтобы стоять и сражаться?

– Вы в точности как все остальные, кто кричит: «Голову ему долой!» – только потому, что он не может совершить невозможного. В Долтоне он был Христос Спаситель, а на горе Дозорной стал Иудой Предателем, и всего-то за шесть недель. А если ему удастся отогнать янки миль на двадцать, он опять станет Спасителем. Детка, у Шермана вдвое больше людей, чем у Джонстона, и он может себе позволить потерю двух солдат на каждого из наших доблестных парней. А Джонстон не может поступиться ни единым человеком. Пополнение нужно ему позарез, а что он получит? «Голубчиков Джо Брауна». Хорошенькая помощь!

– А что, милицию действительно ему отдают? И самооборону тоже? Я ничего не слышала. Откуда вы знаете?

– Все к тому клонится. А слух разошелся сегодня утром, когда прибыл поезд из Милледжвилла. И милицию, и самооборону посылают в подкрепление генералу Джонстону. Да, вероятней всего, милашки губернатора Брауна понюхают-таки пороху. Как мне представляется, для большинства из них это будет сюрприз изрядный. Уж конечно, участия в боях они никак не ожидали. Добрый губернатор обещал им. Вот так штука! Они-то думали, что хорошо укрылись, раз губернатор вступился за них перед самим Джеффом Дэвисом и не разрешил отправить их в Виргинию. Сказал, они нужны для защиты своего штата. Кто бы мог подумать, что война придет к ним на задний двор и им действительно придется защищать свой штат?

– А вам смешно, чудовище вы жестокосердое! Подумали бы о стариках и мальчишках в самообороне! И что, этот ребенок, Фил Мид, он тоже должен идти воевать? И дедушка Мерривезер, и дядя Генри Гамильтон?

– Я говорю не о мальчишках и не о ветеранах Мексиканской войны. Я говорю об этих бравых молодцах типа Вилли Гинана, которым нравится носить военную форму и размахивать саблей…

– А о себе?

– Ну, дорогая, меня это вообще не касается. Я не ношу форму, не размахиваю саблей, и судьбы Конфедерации для меня ничего не значат. Ни самооборона, ни любые другие войска меня никогда не заполучат. Военщиной я насытился в Вест-Пойнте до конца дней своих. А Старому Джо… хотел бы я, чтобы ему повезло. Генерал Ли не в силах ничем ему помочь, потому что янки крепко держат его в Виргинии. Так что войска штата Джорджия – это единственное подкрепление, на которое может рассчитывать Джонстон. Он великий стратег и заслуживает большего. Он постоянно ухитряется попасть на место раньше янки. Но отступать ему все равно придется, если он хочет удержать железную дорогу. И попомните мои слова: когда его спихнут с гор вот сюда, на равнину, с ним разделаются.

– Сюда-а?! Вам отлично известно, что янки так далеко не прорвутся.

– До горы Дозорной всего двадцать две мили, я предлагаю пари…

– Ретт, посмотрите, вон там, на улице! Видите толпу мужчин? Это же не солдаты! Тогда какого… О, это негры!

По улице катилось облако красной пыли, а из облака доносился топот множества ног; сотня, а то и больше, негритянских голосов, глубоких и сильных, распевала гимн. Ретт прижал коляску к бровке, и Скарлетт с любопытством принялась разглядывать потных черных мужчин с лопатами и мотыгами на плечах, подгоняемых офицером и группой солдат с эмблемой инженерных войск.

– И что же это такое? – недоумевала Скарлетт.

Затем взгляд ее упал на здоровенного негра в переднем ряду. Шести с половиной футов росту, настоящий гигант, эбонитово-черный, с ослепительно-белыми зубами, он обладал естественной пластикой зверя, полного сил. Сверкая зубами, он выводил «Сойди к нам, Моисей». Ну скажите, разве найдется в целом свете еще один такой громадный и громогласный негр? Конечно же это Большой Сэм, десятник из «Тары». Но что он делает здесь, Большой Сэм, так далеко от дома, да еще теперь, когда на плантации нет надсмотрщика и он самый главный помощник Джералда, можно сказать, правая рука!

Когда она приподнялась на сиденье, чтобы разглядеть его получше, великан заметил ее и тут же расплылся всем своим черным лоснящимся лицом. Он остановился, бросил мотыгу и шагнул к ней, оповещая шедших рядом:

– Господь всемогущий! Это ж мисс Скарлетт! Эй, ты, Лайджа! Постл! Пророк! Это мисс Скарлетт!

Ряды смешались, люди нерешительно замедляли шаг, улыбались, а Большой Сэм и с ним еще трое высоких негров побежали через улицу к коляске, преследуемые по пятам рассерженным, орущим офицером.

– Живо в строй, парни! Назад, говорю вам, а не то… А, это вы, миссис Гамильтон. Доброе вам утро, мэм, и вам тоже, сэр. Из-за чего вдруг такой переполох, неподчинение, смута? Видит бог, мне и так уже хватило сегодня неприятностей с этими парнями.

– О, капитан Рэндалл, не браните их, это наши люди: вот Большой Сэм, десятник из «Тары», а вот Илайджа, Апостол и Пророк. Ну как же, им нужно ведь поговорить со мной. Здравствуйте, мальчики! Как дела?

Она вертелась в коляске, подавала руку всем вокруг, ее маленькая белая ладошка исчезала в огромных черных лапищах, а эти четверо дурачились на радостях и задирали нос перед своими товарищами – вот какая у них красивая молодая госпожа.

– И что же вы делаете так далеко от «Тары», а, мальчики? Удрали, разрази меня гром! Или вы не знали, что патруль живо вправит вам мозги?

Подначивание было встречено восторженным ревом.

– Удрали? – откликнулся Большой Сэм. – Нет, мэм, мы не удирали. Энти вот приехали и забрали нас, мы, дескать, самые здоровые и сильные мужики в «Таре». – Белые зубы Сэма осклабились горделиво. – А за мной посылали особо, я потому как пою очень хорошо. И все миста Фрэнк Кеннеди, он и приезжал за нами.

– А для чего, Большой Сэм?

– Да боже ж мой, мисс Скарлетт! Неуж вы не слыхали? Мы будем тута канавы копать, для белых джитменов, где схорониться, когда янки придут.

Капитан Рэндалл и сидящие в экипаже с трудом удержались от улыбок – вот, оказывается, для чего предназначены стрелковые точки!

– А миста Джералд был не в себе, когда меня забрали, говорит, не может он управлять имением без меня. А мисс Эллен, она и говорит: «Забирайте его, миста Кеннеди. Большой Сэм нужен Канфидраци, даже больше, чем нам». И дает она мне доллар и говорит, чтобы я делал все так, как белые джитмены велят. И вот мы тута.

– И что все это значит, капитан Рэндалл?

– А, все очень просто. Нам нужно создать дополнительные фортификации, вырыть еще мили окопов для стрелков, а генерал Джонстон не может для этого отозвать людей с фронта. Ну, мы и вытащили самых крепких парней со всей округи на эту работу.

– Но…

В груди у Скарлетт шевельнулся неприятный холодок. Еще мили стрелковых окопов? Зачем же еще-то? Последний год за городом возводились земляные валы – редуты для батарей. Соединенные между собой траншеями, они окольцевали город целиком. И нате вам – новые окопы!

– Но… куда нам еще-то укрепляться, когда мы и без того укреплены? Нам и в этих нет нужды. Генерал уж точно не допустит…

– Наши фортификации расположены всего в миле от городской черты, – прервал ее капитан Рэндалл. – Ближе, чем требуется для спокойствия и безопасности. Новые должны быть дальше. Понятно же, еще одно отступление – и наши войска будут в городе.

О последнем замечании он тут же пожалел: глаза у Скарлетт расширились от испуга.

– Впрочем, больше отступлений не предвидится, – поспешно добавил капитан. – Оборонительные рубежи у Дозорной неприступны. Склоны утыканы батареями, все дороги простреливаются, янки там не пройдут.

Однако Скарлетт увидела, что Ретт одарил его ленивым скептическим взглядом, что капитан при этом отвел глаза, – и ей стало страшно. Он помнила слова Ретта: «Когда янки спихнут генерала с гор на равнину, они с ним разделаются».

– О, капитан, вы же не думаете…

– Конечно нет. И вы тоже не берите себе в голову. Старый Джо просто принимает лишние меры предосторожности. Это единственная причина, почему мы роем траншеи. Ну, нам пора. Попрощайтесь со своей госпожой, ребята, и в путь.

– До свиданья, мальчики. Да, и если кто-то из вас заболеет, или поранится, или еще какая беда, дайте мне знать. Я живу в самом конце Персиковой улицы, вон там, в последнем доме, можно сказать, на краю города. Постойте-ка минутку… – Она переворошила свою сумочку. – Ах, боже мой, у меня нет с собой ни цента. Ретт, одолжите мне мелочи. На, возьми, Большой Сэм, купишь табаку себе и другим. И ведите себя хорошо, слушайтесь капитана Рэндалла.

Поломанный строй восстановился, улегшаяся пыль опять поднялась красным облаком, негры затопали дальше, и понесся сильный голос Большого Сэма:

– Ну, Ретт, скажите: капитан Рэндалл лгал мне сейчас, как поступают все мужчины, когда боятся, что женщины от правды упадут в обморок? Или не лгал? Ох, Ретт, если опасности не существует, то зачем им рыть еще окопы? И разве в армии так туго с людьми, что приходится использовать негров?

Ретт причмокнул, погоняя кобылу.

– В армии чертовски туго с людьми, это верно. Иначе с чего бы им призывать на фронт самооборону. А новые фортификации… Предполагается, видимо, что от них может быть какой-то прок в случае осады. Похоже, генерал готовит здесь себе последний оплот.

– Осада? Поворачивайте лошадь обратно, мне надо срочно домой, к себе домой, в «Тару», сию же минуту!

– А что такое? У вас что-то заболело?

– Господи помилуй, осада! Я знаю про осады! Папа был в одной, а может, это его папа, а мой папа рассказывал мне…

– Про какую осаду?

– Осаду Дроэды, когда Кромвель занял Ирландию и им совсем нечего было есть, папа говорил, они голодали и умирали прямо на улицах, а под конец поели всех кошек, крыс и каких-то там жуков или тараканов. Он говорил, они и друг друга ели, уже перед тем, как сдаться, не знаю даже, то ли верить, то ли нет. А когда Кромвель взял город, то всех женщин… Осада! Матерь Божья!

– Вы самая невежественная юная особа, какую я когда-либо встречал. Варварски невежественная! Дроэда была в тысяча шестьсот каком-то году, и мистер О’Хара никак не мог жить на свете в те времена. И, помимо всего прочего, Шерман – это не Кромвель.

– Да, но он еще хуже! Говорят…

– Что же до экзотических яств, которые поглощали ирландцы в блокаду, то я лично уж лучше съел бы славную сочную крысу, чем то, что подавали мне недавно в отеле. Наверное, придется мне возвращаться в Ричмонд. Там хорошие продукты, если, конечно, у вас хватает денег, чтобы за них заплатить.

Он видит, что она боится, и насмехается над ней! В досаде, что дрожь выдала ее, Скарлетт подняла крик:

– Понять не могу, чего ради вы так долго торчите в Атланте! У вас в голове – только собственное удобство, еда и… ну и все в таком роде.

– Не знаю лучшего времяпрепровождения, чем хорошая еда и… ну и все в таком роде, – ответил он. – А касательно того, почему я все еще остаюсь здесь, извольте: я читал довольно много об осажденных городах и тому подобном, но собственными глазами ни разу такого не видел. Поэтому я решил остаться здесь и понаблюдать. Мне это ущерба не причинит, я ведь не принадлежу ни к одной из сражающихся сторон, а вот опыта я наберусь. Никогда не упускайте случая набраться новых впечатлений, Скарлетт. Они обогащают ум.

– С меня достаточно и того, что я знаю.

– Может быть, вы превосходно об этом осведомлены, но я-то имел в виду… Впрочем, это будет не слишком галантно. А может быть, я остаюсь здесь, чтобы выручить вас, если все-таки будет осада. Мне еще не случалось выручать девушек из беды. Это тоже принесло бы новые впечатления.

Скарлетт знала, что он ее дразнит, но чувствовала и серьезность за этими словами. Она вздернула голову:

– Я не нуждаюсь в том, чтобы вы меня выручали. Я сама могу позаботиться о себе, благодарю вас.

– Не говорите так, Скарлетт! Можете так думать, если вам нравится, но никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите подобного мужчине. В этом и заключается проблема девиц янки. Они были бы чудо как хороши, если б не сообщали вам постоянно, что могут сами о себе позаботиться, благодарю вас. И в большинстве своем говорят истинную правду, помоги им Господь. Вот мужчины и предоставляют им эту привилегию – самим о себе заботиться.

– Как вы красноречивы, – обронила Скарлетт ледяным тоном, ибо не было на свете большего оскорбления, чем быть приравненной к девицам янки. – Я полагаю, вы лжете по поводу осады. Вам известно, что янки никогда не доберутся до Атланты.

– Держу пари, они будут здесь, и месяца не пройдет. Ставлю коробку конфет против… – Его темные глаза обежали ее лицо и остановились на губах. – Против поцелуя.

Сердце ее сжималось от страха перед вторжением янки, но при слове «поцелуй» она о своих опасениях забыла. Это была уже привычная почва и куда более интересная, чем военные действия. Скарлетт с трудом удержалась от торжествующей улыбки. С того дня, как Ретт подарил ей зеленую шляпку, он ни разу не предпринимал шагов, хотя бы в малейшей степени характерных для влюбленного. Он никак не поддавался ее стараниям вовлечь его в беседу на личные темы, а тут вдруг клюнул безо всякой наживки и сам заговорил о поцелуях.

– Мне не нравятся такие интимные разговоры, – сказала она холодно и ухитрилась нахмуриться. – И если на то пошло, то я скорее поцеловала бы поросенка.

– О вкусах не спорят, но я то и дело слышу об особом ирландском пристрастии к поросятам – кажется, даже держат их у себя под кроватью. Но, Скарлетт, вам ведь ужасно хочется целоваться. Вот в чем ваша беда. Ваши поклонники чересчур вас уважают – одному Богу ведомо за что, – а то и боятся и потому не смеют обращаться с вами правильно, то есть как вы действительно хотите. В результате вы стали нестерпимой воображалой. А вас нужно целовать, причем делать это должен человек, который знает как.

Разговор шел совсем не так, как ей было желательно. И с ним всегда выходило подобным образом. Вечная дуэль, в которой она проигрывала.

– По моим предположениям, вы себя мните подходящей кандидатурой? – спросила она с сарказмом. Держать в узде свой нрав представляло для нее изрядную сложность.

– О да – если я уж беру на себя сей труд, – сказал он безмятежно. – Говорят, я целуюсь очень хорошо.

– О… – начала она, не находя слов от возмущения: так пренебречь ее прелестями! – Да вы…

Но взгляд ее внезапно заметался от смущения. Он улыбался, в темных бездонных глубинах его глаз вспыхнули на краткий миг мерцающие огоньки.

– Вы удивлены, конечно, отчего это я больше не домогался ваших поцелуев. Клюнул в щечку в тот день, когда привез шляпку, и все…

– Мне никогда и в голову…

– Значит, вы не настоящая светская девушка, Скарлетт, и мне жаль это слышать. Все светские девушки из хороших семей удивляются, как это мужчины не делают попыток их поцеловать. Они знают, что ожидать этого ни в коем случае не следует, знают, что должны разыграть оскорбленную невинность, если кто-то все же попытается, и в то же время хотят и ждут, что мужчины будут стараться… Что ж, моя дорогая, соберитесь с духом. В один прекрасный день я вас поцелую, и вам это понравится. Но не сейчас, так что умоляю вас, не будьте столь нетерпеливы.

Она видела, что он ее дразнит, и, как всегда, обычное его подтрунивание приводило ее в бешенство. В том, что он говорил, всегда бывало чересчур много правды. Ну, все, теперь с ним покончено. Если когда-нибудь, хоть когда-нибудь он поведет себя настолько невоспитанно, чтобы предпринять вольность по отношению к ней, она ему покажет.

– Будьте добры, капитан Батлер, поверните лошадь обратно. Я хотела бы возвратиться в госпиталь.

– Вы и правда этого хотите, мой милосердный ангел? Значит ли это, что вши и нытье для вас предпочтительнее беседы со мной? Что ж, не в моей власти удержать эти расторопные ручки от трудов во имя Нашего Славного Дела.

Он развернулся, и они покатили обратно по направлению к Пяти Углам.

– А что до того, почему я не делал дальнейших попыток, – продолжал он невозмутимо, как если бы она не дала ему ясно понять, что разговор окончен, – то я жду, когда вы чуточку повзрослеете. Видите ли, целовать вас теперь мне особой радости не доставит, а я очень эгоистичен в отношении своих развлечений. Целоваться с детьми – это не для меня. – Он стер усмешку, заметив краем глаза, что грудь ее тяжело вздымается от невысказанной ярости. – А еще, – продолжал он мягко, – я ждал, чтобы изгладился из памяти образ достойного Эшли Уилкса.

При упоминании об Эшли внезапная боль пронзила ее, и жаркие слезы обожгли веки. Изгладился? Эшли никогда не изгладится из памяти, даже если бы он тысячу лет как умер. Она подумала об Эшли: раненный, больной, он лежит где-то в лагере у янки, и нет у него одеяла, чтобы укрыться, и нет никого любящего рядом, чтобы подержать за руку, – и преисполнилась ненависти к человеку, сидящему бок о бок с ней: он-то сыт, одет и почти не скрывает глумления в ленивом своем, тягучем голосе. Она была слишком зла, чтобы разговаривать, и некоторое время они ехали в тишине.

– Теперь я понимаю про вас с Эшли практически все, – прервал молчание Ретт. – Я начал с той вашей малопривлекательной сцены в «Двенадцати дубах» и с тех пор благодаря своей наблюдательности уловил множество вещей. Каких вещей? О, что вы все еще лелеете романтическую страстную привязанность школьницы к своему кумиру, на что он отвечает так, как дозволяет ему благородная его натура. И что миссис Уилкс ничего об этом не знает, а вы вдвоем сыграли с ней хорошенькую шутку. Я понимаю практически все, кроме одного, и это не дает покоя моему любопытству. Так что же наш достойнейший Эшли – подвергал ли он когда-нибудь риску свою бессмертную душу ради вашего поцелуя?

Каменное молчание и повернутая к нему затылком голова были ему ответом.

– А, так, значит, он вас целовал. Предполагаю, сей факт имел место во время его увольнительной. И теперь, когда его, по всей вероятности, уже нет в живых, вы лелеете эти мгновения в своем сердце. Но я уверен, вы это переживете. Вот забудете его поцелуй, и тогда я…

Она обернулась, как разъяренная кошка.

– А ты… да иди ты к черту в пекло, – проговорила она напряженно, и зеленые глаза ослепительно блеснули. – Дай мне выйти из твоего паршивого кабриолета, пока я не выпрыгнула под колеса. И больше я с тобой слова не скажу.

Он остановил кабриолет, и она спрыгнула наземь – он не успел даже выйти и помочь ей спуститься. Широкая юбка зацепилась обручем за колесо, и толпе на площади открылось волнующее зрелище нижних юбок и панталон. Ретт наклонился и ловко отцепил кринолин. Скарлетт упорхнула, не произнеся ни звука, даже не оглянувшись, а Ретт засмеялся тихонько и причмокнул, трогая лошадь.