Глава 18

Впервые за всю войну Атланта услышала звуки боя. В ранние утренние часы, пока не пробуждались еще шумы города, со стороны горы Дозорной доносилась далекая канонада, низкий смутный гул, который мог сойти за летнюю грозу. Иногда раскаты становились громче и даже в полдень перекрывали уличную разноголосицу. Люди старались не прислушиваться, старались говорить и смеяться как ни в чем не бывало и заниматься своими делами, словно и нет там никаких янки, в двадцати двух милях от города, но ухо-то всегда было настороже. Лица приобрели какое-то странное, рассеянно-сосредоточенное выражение, потому что, чем бы ни были заняты руки, все постоянно вслушивались, вслушивались, и сердца по сто раз на дню внезапно подпрыгивали и замирали. Правда ли, что гул стал громче? Или только показалось, что громче? Удержит ли врага Джонстон на этот раз? Удержит ли?

Прямо под поверхностью видимого спокойствия бушевала паника. Во время отступления нервы натягивались день ото дня все туже, и теперь близка была уже точка срыва. Об опасениях не говорили. Сей предмет был под запретом, но натянутые нервы находили выход в громкой критике генерала. Публику била лихорадка. Шерман у дверей Атланты! Новое отступление отбросит армию конфедератов в самый город.

Дайте нам генерала, который не будет отступать! Дайте нам человека, который будет стоять и сражаться!

Под далекий гул канонады из города вышли маршем «любимцы Джона Брауна» – отряды милиции и самообороны штата. Вышли охранять тылы Джонстона – мосты и переправы Чаттахучи. День был серый, пасмурный, а когда они выходили через Пять Углов на дорогу к Мариетте, припустил хорошенький дождик. Весь город провожал их; на Персиковой улице люди стояли, сбившись в кучки, под кронами деревьев, под навесами лавок и старательно изображали бодрость духа.

Скарлетт и Мейбл Мерривезер Пикар по такому случаю получили разрешение отлучиться из госпиталя: дядя Генри Гамильтон и дедушка Мерривезер числились в самообороне и тоже покидали город. Стиснутые народом, девушки стояли рядом с миссис Мид и для лучшего обзора то и дело приподнимались на цыпочки. Скарлетт, хоть и преисполненная общего для южан желания верить только тому, чему хочется верить, и, разумеется, самым радужным перспективам относительно исхода битвы у Дозорной, ощутила все же неприятный холодок, наблюдая за прохождением разномастных колонн. Должно быть, положение совсем безвыходное, если призвали в защитники такое сборное войско, состоящее из стариков да мальчишек. Были, конечно, надо признать, молодые и крепкие телом парни. Они выделялись яркой формой отборных отрядов милиции, в такт упругому шагу покачивались перья и приплясывали концы нарядных кушаков. Но сколько, однако же, старых людей и зеленых юнцов! От такого зрелища сердце сжимается жалостью и страхом. Идут седобородые, старше ее отца, под острыми струйками дождя они пыжатся выступать легко и весело, не сбиваться с ноги, попасть в ритм, задаваемый барабаном и флейтой.

Дедушка Мерривезер, накинув от дождя на плечи лучший шотландский плед миссис Мерривезер, вышагивал в первом ряду. Он салютовал девушкам широкой улыбкой, а они помахали ему в ответ платочками и покричали что-то жизнерадостное на прощание. После чего Мейбл сжала Скарлетт руку и прошептала:

– Бедняжка мой старенький! Один хороший ливень – и ему конец. С его люмбаго…

Дядя Генри маршировал в следующей шеренге, позади деда Мерривезера: воротник черного долгополого сюртука поднят к ушам, у пояса два пистолета времен Мексиканской войны, в руке маленький ковровый саквояж. Рядом, держа раскрытый зонт над собой и хозяином, шел его черный слуга, примерно одних лет с дядей Генри. Плечом к плечу со старшим поколением шли подростки – на вид никому не дашь больше шестнадцати. Многие сбежали из школы, чтобы вступить в армию, там и сям виднелись группы в кадетской форме военных училищ. Черные петушиные перья на фуражках намокли под дождем, чистые белые парусиновые ремни, крест-накрест пересекающие грудь, заметно отсырели. Шел меж ними и Фил Мид, гордый тем, что несет саблю и седельные пистолеты своего убитого брата; шляпу он лихо сдвинул набок. Миссис Мид сумела-таки улыбнуться и помахать ему, пока он шел мимо, а потом уткнулась головой в плечо Скарлетт – силы как-то вдруг оставили ее.

Многие были вообще безоружны, потому что у Конфедерации не было ни винтовок, ни патронов к ним. Эти надеялись экипироваться за счет убитых или захваченных в плен янки. Многие шли с охотничьим ножом за голенищем и с толстой длинной палкой с острым железным наконечником – «пикой Джо Брауна». Были и счастливчики – у них висели за плечами старинные кремневые мушкеты, а у пояса – рожки с порохом.

Джонстон потерял в отступлении десять тысяч человек. Ему требовалось десять тысяч человек свежего пополнения. «А он получает вот что», – подумала с испугом Скарлетт.

Когда загромыхала мимо них артиллерия и в любопытных полетели ошметки грязи, взгляд ее упал на молодого негра, довольно светлокожего и очень серьезного, ехавшего верхом на муле рядом с пушкой. Она его узнала: «Это же Моуз, слуга Эшли! А ему-то что тут делать?» Скарлетт пробилась сквозь гущу народа к самой бровке и крикнула:

– Моуз! Постой!

Парнишка при виде ее натянул поводья, заулыбался радостно и начал было спешиваться. Ехавший следом сержант, насквозь промокший и злой, рявкнул:

– Сиди на своем муле, парень, а то задам тебе жару! Времени нет совсем, нам уже у горы надо быть!

Моуз нерешительно переводил взгляд с сержанта на Скарлетт; тогда она сама зашлепала по грязи и ухватилась за стремянный ремень Моуза.

– О, сержант, всего минуточку! Не слезай, Моуз. Что тебе-то понадобилось, зачем ты здесь?

– А я опять иду на войну, мисс Скарлетт. Только в этот раз со старым миста Джоном вместо миста Эшли.

– Мистер Уилкс идет? – переспросила Скарлетт ошеломленно: Джону Уилксу было около семидесяти. – Где же он?

– Сзади, у последней пушки, мисс Скарлетт. Вон там, сзади.

– Я извиняюсь, леди. Двигай, малый.

Скарлетт так и осталась стоять по щиколотку в грязи, наблюдая, как волокут по дороге орудия. «Да нет же, не может такого быть, он ведь совсем старый! И войну не любит, совсем как Эшли, даже больше!» Потом она отошла на несколько шагов к тротуару и принялась усердно изучать каждого, кто ехал мимо. И когда, громыхая и разбрызгивая грязь, подползла последняя пушка, она его увидела: прямой и тонкий, длинные серебристые волосы облепили мокрую шею, в седле держится легко и ладно, а гнедая стройная кобыла под ним так разборчиво ставит ножки между лужами и колдобинами – ну прямо знатная дама в атласе! Как… А кобыла-то это ведь Нелли! Любимица, сокровище ненаглядное Беатрис Тарлтон!

Увидев стоящую в грязи Скарлетт, мистер Уилкс удовлетворенно улыбнулся, натянул поводья и, спешившись, пошел к ней.

– Я очень надеялся встретить вас, Скарлетт. У меня множество поручений к вам от ваших родных, а времени нет совершенно. Мы только сегодня утром прибыли – и сразу выступили, как видите.

– О, мистер Уилкс! – взмолилась Скарлетт отчаянным голосом, крепко держа его за руку. – Не уходите! Зачем вам идти?

– А, значит, вы считаете, я слишком стар! – Он улыбнулся; это была улыбка Эшли, пусть и на постаревшем лице. – Может быть, я и правда староват – для походов, но не для верховой езды и стрельбы. А миссис Тарлтон любезно одолжила мне свою Нелли, так что я хорошо устроился. Надеюсь, с Нелли ничего не случится, а то я просто не смогу вернуться домой и посмотреть в лицо миссис Тарлтон. Нелли ведь была последняя лошадь, которая ее покидала. – Он засмеялся, разгоняя ее опасения. – Ваши родители и сестры – все здоровы и передают вам сердечный привет. А отец ваш чуть было не поехал сегодня с нами.

– Папа? Ну нет! – вскрикнула она в ужасе. – Только не папа! Неужели он пойдет на войну, это что – правда?

– Нет, но он намеревался. Конечно, с негнущимся коленом он не ходок, но скакать верхом – это он может, потому и собирался с нами. Ваша матушка согласилась, но при условии, что он сумеет взять барьер – изгородь на пастбище, потому что в армии, сказала она, ему придется брать и не такие препятствия. Ваш отец думал, что возьмет с легкостью, однако – можете ли вы поверить? – перед самой изгородью конь встал как вкопанный, а над его головой пролетел ваш папа! Чудо еще, как он не свернул себе шею. Но упрямство его вам известно. Тут же вскочил и попробовал снова. И что же вы думаете, Скарлетт? Он трижды вылетал из седла, пока ваша матушка вместе с Порком не уложили его в постель. Эта история страшно его задела, он бранился и утверждал, что ваша матушка «шепнула словцо на ухо проклятой скотине». Он не годится для боевых действий, Скарлетт, и стыдиться вам нечего. В конце концов, кто-то же должен оставаться дома и растить урожай для армии.

А Скарлетт и не стыдилась вовсе, наоборот, испытала огромное облегчение.

– Я отослал Индию с Душечкой в Мейкон, пусть побудут у Барров, а мистер О’Хара присмотрит за «Двенадцатью дубами» тоже, не только за «Тарой»… Мне надобно ехать, дорогая моя. Дайте-ка я расцелую ваше хорошенькое личико.

Скарлетт протянула ему губы и вдруг почувствовала комок в горле. Она очень любила мистера Уилкса. Когда-то, давным-давно, она надеялась стать его невесткой.

– А этот поцелуй будьте добры передать от меня мисс Питтипэт, а этот – Мелани, – приговаривал он, легонько касаясь ее лица. – Как там Мелани?

– Хорошо.

– Ах! А как бы мне хотелось увидеть своего первого внука… – Глаза его смотрели на нее и сквозь нее, минуя ее, как бывало с Эшли, – опять этот отстраненный взгляд серых глаз, устремленный куда-то в иной мир! – Что ж, прощайте, дорогая моя.

Он вскочил на лошадь и пустил ее рысью – шляпа в руке, серебристая голова мокнет под дождем. А Скарлетт вернулась к Мейбл и миссис Мид, и только тогда до нее дошел истинный смысл его последних слов. Охваченная суеверным ужасом, она перекрестилась и попробовала прочесть молитву. Он говорил о смерти – совсем как Эшли. И вот Эшли… Нельзя говорить о смерти, никогда и никому! Даже упоминать о ней значит искушать судьбу. И всю дорогу, пока они втроем шли обратно в госпиталь, Скарлетт молилась: «Только бы не он, Господи! Не он и не Эшли, Господи!»

Отступление от Долтона до горы Дозорной продолжалось от начала мая до середины июня, но вот июнь проходит, мокрый и жаркий июнь, а Шерману все никак не удается спихнуть конфедератов со скользких грязных круч. У южан вновь проклюнулась надежда. Люди сделались приветливей и о Джонстоне стали говорить добрее. Когда же июньская сырость сменилась июльскими ливнями и конфедераты, отбиваясь отчаянно, вросши в свои окопы на высотах, вцепившись в них ногтями и зубами, по-прежнему не подпускали Шермана, Атлантой овладело буйное веселье.

Надежда ударила в голову, как шампанское. Ура! Ура! Мы держим их! Началась форменная эпидемия вечеринок с танцами. Как только в городе оказывалась группка мужчин с фронта – хоть на один только вечер! – в их честь устраивали обеды, а потом танцы, причем девушки, числом превосходящие мужчин примерно десять к одному, боролись за право потанцевать с ними.

Атланту наводнили приезжие: беженцы, родственники лежащих в госпитале, солдатские жены и матери, стремящиеся оказаться рядом на случай ранения. И вдобавок на город опустились стаи красоток из окрестностей, где если и оставались еще мужчины, то под шестьдесят или больше. Тетя Питти отзывалась об этой категории крайне неодобрительно, так как убеждена была, что они явились в Атланту с одной только целью – подхватить себе муженька, и от такого бесстыдства она постоянно задавалась вопросом: куда катится мир? Скарлетт это нашествие тоже не одобряла. Ей не нравилась острая конкуренция в лице шестнадцатилетних, чьи свеженькие щечки и лучистые улыбки заставляли человека забывать, что на них дважды перелицованные наряды и латаная-перелатаная обувь. У нее-то одежда была и получше, и поновей, чем у большинства, спасибо Ретту, привез он ей материи из последнего плавания. Но как-никак, а девятнадцать ей уже исполнилось, а мужчины имеют обыкновение ухлестывать за молоденькими глупышками.

Вдова с ребенком на руках, а тут эти хорошенькие вертушки – конечно, она окажется в невыгодном положении! Так она думала, хотя, честно говоря, свое вдовство и материнство она сносила в те волнующие дни гораздо легче, чем когда бы то ни было. Разрываясь между обязанностями по госпиталю и вечеринками, она почти и не видела Уэйда, а иногда, закрутившись, и вовсе забывала, что у нее есть ребенок.

Теплыми влажными летними вечерами дома Атланты были открыты для солдат, защитников города. Богатые особняки от Вашингтон-стрит до Персиковой сияли огнями: здесь принимали перепачканных окопной землей бойцов с фронта. Далеко в ночном воздухе разносились звуки банджо и скрипок, и легкий смех, и шарканье танцующих ног. Кучки гостей нависали над пианино, и слова печального романса «Твое письмо пришло, но поздно, слишком поздно» наполнялись неожиданным лукавством. Разгоряченные кавалеры в изодранных мундирах поглядывали многозначительно на девушек, а те, кокетливо пряча смешки в веера из индюшачьих перьев, просили, умоляли их не тянуть, пока станет поздно, слишком поздно. Девушки не хотели тянуть и ждать, если могли взять дело в свои руки. В приливе истерической веселости и всеобщего возбуждения они бросались в брак, как в водоворот. Сколько же свадеб было сыграно за тот месяц, пока Джонстон удерживал янки у горы Дозорной, и каких свадеб! Счастливым румянцем полыхает невеста, облаченная в спешно занятое у подруги подвенечное платье, гордо выступает жених, и сабля хлопает его по заплатке у колена… Сколько волнений, вечеринок, душевного трепета! Ура! Джонстон держит янки в двадцати двух милях от города!

Да, линия обороны вокруг Дозорной была непробиваема. После двадцатипятидневных боев даже генерал Шерман убедился в этом: потери он понес огромные. И вместо того чтобы продолжать лобовые атаки, он опять бросил свою армию в широкий круговой обход, стараясь вклиниться между войсками конфедератов и Атлантой. И стратегия эта опять сработала. Ради защиты своих тылов Джонстон вынужден был оставить высоты, которые так успешно удерживал. Он потерял треть своих людей в этих боях, а оставшиеся устало ковыляли под дождем по проселку к реке Чаттахучи. Конфедераты не надеялись получить подкрепление, тогда как железная дорога, принадлежавшая теперь янки от Теннесси до линии фронта, ежедневно поставляла Шерману свежие боевые части, оружие, довольствие и снаряжение. Вот и шли серые отряды по грязи раскисших полей назад, к Атланте.

С утратой, как считалось, неприступных позиций новая волна ужаса накатила на город. И это после двадцати пяти дней, в течение которых все уверяли друг друга, что такого уж никак произойти не может. И вот – произошло! Но генерал обязательно удержит янки на противоположном берегу реки. Хотя, Боже милостивый, река-то как близко – всего в семи милях!

Но Шерман успел обойти их с фланга, форсировал реку выше по течению и заставил истощенные ряды «серых» лезть в желтую воду, а потом из последних сил пытаться втиснуться еще раз между захватчиками и Атлантой. Они на скорую руку окопались в мелких ямках долины Персикового ручья к северу от города. Атланта пребывала в смертельной панике.

Бой и отступление! Бой и отступление! И после каждого отступления янки подходили все ближе к городу. Персиковый-то ручей вообще в пяти милях! И о чем там генерал думает?

Крики типа «Дайте нам человека, который будет стоять и сражаться» достигли Ричмонда. А в Ричмонде понимали, что утрата Атланты – это проигрыш в войне, и, после того как войска переправились через Чаттахучи, генерал Джонстон был отстранен от командования. Армию возглавил генерал Худ, один из корпусных командиров Джонстона, и город вздохнул чуть легче. Уж кто-кто, а Худ отступать не станет. Только не этот длинный из Кентукки – борода лопатой, в глазах огонь! У него бульдожья хватка, все знают! Погонит янки назад от ручья как миленьких, да, и за реку, и дальше, и так всю дорогу до самого Долтона. А в войсках зашумели: «Верните нам Старого Джо!» Они прошли вместе со Старым Джо все эти тяжкие мили от Долтона, и они-то знали, в отличие от гражданских, какой громадный перевес был на стороне противника.

Шерман не стал дожидаться, пока Худ подготовится к атаке. На следующий день после смены командования генерал «синих» совершил молниеносный бросок, занял маленький городок в шести милях позади Атланты и перерезал там железную дорогу. А это была железная дорога, которая связывала Атланту с Огастой, Чарлстоном, Уилмингтоном и Виргинией. Шерман нанес по Конфедерации сокрушительный удар. Настало время действовать, идти в бой! Атланта вопила, призывая к бою.

И вскоре, в послеполуденный час тяжелой влажной июльской жары, Атланта получила то, что хотела. Генерал Худ не просто стоял и сражался, он сделал больше. На берегу Персикового ручья он напал на янки бешеной атакой, вырвав своих людей из окопов и бросив их против «синих», численно превосходивших силы Конфедерации более чем вдвое.

Перепуганные жители, шепча молитвы, чтобы Худ своей атакой отогнал янки подальше, слушали буханье пушек и ружейную трескотню – такую громкую, словно бой шел в соседнем квартале, а не за пять миль от центра города. Было слышно, как грохочут батареи, видны были дымы орудий, вьющиеся над деревьями подобно низким облачкам, но тянулись часы, а никто не знал ничего о ходе битвы.

На склоне дня поступили первые известия, но неточные, противоречивые, вселяющие страх – ведь принесли их раненые, выбывшие из строя в первые часы сражения. Люди эти брели в город поодиночке и группами, легкораненые поддерживали тех, кто хромал и шатался. Скоро они пошли уже непрерывным потоком через город к госпиталю – черные, как негры, от порохового дыма, пыли и пота, с открытыми ранами, подсыхающей кровью и роями мух над головой.

Поскольку брели они с севера, то дом тети Питти одним из первых попадался им на глаза, и, дотопав до калитки, они валились на траву и хрипло каркали:

– Воды!

И до конца этого палящего дня тетя Питти и все ее домашние, белые и черные, простояли на солнцепеке с ведрами, ковшиками и бинтами, зачерпывали попить и перевязывали раны, пока все бинты не вышли, и даже истощился запас разодранных на полосы простыней и полотенец.

Тетя Питти совершенно забыла, что от вида крови ей всегда делается дурно, и работала до тех пор, пока маленькие ножки в чересчур тесных туфельках не затекли так, что перестали ее держать. И Мелани, ставшая громоздкой из-за ребенка, забыла о требованиях благопристойности и лихорадочно работала бок о бок с Присси, кухаркой и Скарлетт, при этом лицо у нее было такое же напряженное, как у любого из раненых. Когда ей все-таки сделалось плохо и она потеряла сознание, то выяснилось, что ее некуда положить, кроме как на кухонный стол, потому что все кровати, кресла и диваны в доме были заняты ранеными.

Малыш Уэйд, всеми позабытый в этом столпотворении, сидел тючком на веранде, сосал палец, икал и глядел неотрывно сквозь перила на лужайку круглыми глазенками, испуганный и зажатый, как кролик в клетке. Скарлетт взглянула мельком, заметила его и резко прикрикнула:

– Иди поиграй за домом, Хэмптон Уэйд!

Но он не послушался, так и сидел, завороженный ужасающей, безумной сценой. Вся лужайка покрыта была распростертыми телами мужчин – они так устали и ослабли от ран, что не могли двинуться с места. Дядя Питер грузил их в коляску и отвозил в госпиталь, делая ездку за ездкой, пока лошадь не взмылилась. Миссис Мид и миссис Мерривезер тоже предоставили свои коляски, и их нагрузили так, что рессоры просели от тяжести.

Позже, когда опустились жаркие летние сумерки, с поля боя потянулись скрипучие санитарные кареты и крытые грязным брезентом интендантские фургоны, а за ними – фермерские повозки, воловьи упряжки, телеги и даже чьи-то щегольские кабриолеты, реквизированные медицинской службой. Набитые ранеными и умирающими, они ехали мимо дома тети Питти, трясясь и переваливаясь на ухабистой дороге, и кровь капала в красную пыль. При виде женщин с ведрами и ковшиками перевозка приостанавливалась и поднимался хор криков, хрипов и шепотов:

– Воды!

Скарлетт поддерживала мотающиеся из стороны в сторону головы, подносила кружку к запекшимся губам – если они могли еще пить, ведрами лила воду на пыльные, дрожащие тела, на открытые раны, чтобы люди хоть на краткий миг получили облегчение. Поднимаясь на цыпочки, она протягивала черпачок возчикам и у каждого допытывалась:

– Ну, как там? Что там?

И от всех слышала один ответ:

– Не знаю точно, леди. Рано еще говорить.

Пришла ночь, духота еще сгустилась. В воздухе – ни дуновения. От пылающих факелов в руках у негров исходил нестерпимый жар. Пыль забилась в ноздри, высушила губы. Лавандовое ситцевое платье Скарлетт, еще утром такое чистенькое, свежее, накрахмаленное, теперь все было в поту, в полосах крови и грязи. Так вот что имел в виду Эшли, когда писал, что война – это не блеск славы, а грязь и страдания.

Усталость придавала всей сцене оттенок нереальности, кошмарного сна. Если бы такое могло быть на самом деле – или и правда происходило на самом деле, – значит, мир сошел с ума. А если нет, то почему она стоит тут, на мирной лужайке двора тети Питти, среди колеблющихся огней, и поливает водой умирающих своих поклонников? Да, тут многие были ее поклонниками, они силились улыбнуться, увидев ее. Они приплелись сюда по темной, пыльной дороге – те, кого она так хорошо знала; они умирают прямо у нее на глазах, истерзанные москитами, липнущими к их окровавленным лицам, – люди, с которыми она танцевала и смеялась, для которых играла на пианино и пела романсы, кого она дразнила и утешала, даже любила – немножко.

Кэри Эшберна она обнаружила на воловьей повозке, он лежал на подстилке чуть живой, с пулевым ранением в голову. Но она не могла бы вытащить его, не потревожив еще шестерых раненых, и потому его повезли дальше, в госпиталь. Позже она узнала, что он умер до того, как доктор успел осмотреть его, и был где-то похоронен, а где – никто не мог сказать точно. Сколько же людей было похоронено вот так в тот месяц – в канавах, в наспех вырытых могилах на Оклендском кладбище. Мелани очень переживала, что у них не было возможности отрезать у Кэри прядь волос и послать матери в Алабаму.

Ночь все тянулась, душная и жаркая, ломило спины, подгибались колени, и к каждому новому человеку Скарлетт и Питти кидались с вопросами:

– Ну? Как там? Известно что-нибудь?

По прошествии долгих, томительных часов они таки получили ответ – и такой, после которого молча уставились друг на друга белыми незрячими глазами.

– Мы отступаем.

– Нам пришлось отступить.

– Их много больше, чем нас, их тьма-тьмущая.

– Янки отрезали конницу Уилера, надо его выручать.

– Наши ребята скоро будут в городе.

Скарлетт и Питти цеплялись друг за друга, чтобы не упасть.

– И что же… янки наступают?

– Да, мэм, они здорово прут, да только сюда им не войти.

– Не бойтесь, мисс, Атланту они взять не смогут.

– Да что вы, мэм, у нас же тут миллион миль окопов и укреплений вокруг города.

– Я сам слышал, как Старый Джо говорил, дескать, Атланту он может держать до скончания века.

– Но у нас ведь нет больше Старого Джо. У нас теперь…

– Заткнись ты, дурень! Хочешь леди перепугать?

– Янки этот город не возьмут, мэм.

– А почему бы вам, леди, не уехать в Мейкон или еще куда-нибудь, где безопасно? У вас есть близкие в других местах?

– Нет, Атланту янки не возьмут, но стараться будут, это точно, а у дам здоровье хрупкое.

– Пальба будет мощная, все к тому идет.

На следующий день под струями упорного обложного дождя через город потекла потерпевшая поражение армия – истощенная голодом и усталостью, обескровленная за семьдесят шесть дней боев и отступлений. От лошадей остались кожа да кости, и эти одры в упряжи из веревочных концов и сыромятных ремней волокли за собой орудия и зарядные ящики. Но все это никак не было похоже на толпы бродяг, отнюдь. Солдаты шли строем, в походном порядке, какие-то даже небрежно-стильные в своем рванье, развернув под дождем истерзанные боевые знамена. Они постигли науку отступления под началом Старого Джо, который сделал это столь же важной частью стратегии, как и наступление. Бородатые и обтрепанные, они заворачивали на Персиковую улицу, задавая себе ритм песней «О, Мэриленд, мой Мэриленд», и весь город встречал их. Они были свои, родные – и в победе, и в поражении.

Милицейское ополчение штата, которое всего ничего как уходило, блистая отличным обмундированием, теперь почти не выделялось среди бывалых бойцов. Новички тоже были все в грязи, нечесаны и неприбраны, но дело не только в этом. Нечто иное появилось у них во взгляде, в осанке. Три года оправданий, объяснений, почему они не на фронте, остались позади. Тыловое спокойствие они обменяли на жестокость битвы. Многие из их числа обменяли легкую жизнь на мучительную смерть. И эти, сегодняшние – уже ветераны, хоть и воевали недолго, но все равно ветераны. Свой долг они выплатили. Выискивая в толпе знакомые лица, они смотрели на них гордо и с вызовом. Теперь им можно высоко держать голову.

Прошли отряды самообороны – старики от усталости еле переставляли ноги, а у юнцов были умученные лица детей, слишком рано столкнувшихся с проблемами взрослых. Когда Скарлетт попался на глаза Фил Мид, она его едва узнала – он был черен лицом от пороха и переутомления, мрачен и напряжен сверх меры. Проковылял дядя Генри – непокрытую макушку поливает дождь, голова торчит из дырки, проделанной в старой клеенке, которую он приспособил себе на плечи. Дедушку Мерривезера усадили на оружейную подводу – он почему-то был бос, и ноги обмотаны тряпьем. Очень старалась Скарлетт отыскать Джона Уилкса, но его нигде не было видно.

Меж тем ветераны Джонстона шагали неутомимо, небрежной походкой, к которой приноровились за три года кочевой жизни, и находили еще в себе силы улыбаться и помахивать хорошеньким девушкам или грубо обзывать мужчин не в военной форме. Они направлялись к траншеям, окольцевавшим город, – и это были не какие-то там ямки, не наспех вырытые окопчики, а настоящие земляные укрепления, по грудь глубиной, защищенные мешками с песком и насыпью, утыканной острыми кольями. Миля за милей тянулись эти траншеи вокруг города красными рубцами на теле земли и ждали людей, для которых были предназначены.

Толпы на улицах приветствовали солдат, как приветствовали бы пришедших с победой. В каждом сердце жил страх, но теперь, когда люди знали правду, когда худшее уже случилось, когда война стояла у самого порога, с городом произошла перемена. Никакой паники, никакой истерии. А что у кого лежит на сердце, по виду не скажешь. Всякий смотрел бодро, пусть даже эта бодрость была напускной. Всякий храбрился, желая верить в свою армию. И все повторяли, что сказал Старый Джо как раз перед тем, как был отстранен от командования: «Я могу держать Атланту до скончания века».

Теперь, когда и генералу Худу пришлось отступать, большинство жителей, как и солдаты, желали бы вернуть Старого Джо, но запрещали себе говорить об этом вслух, только черпали мужество в его словах: «Я могу держать Атланту до скончания века».

Тактические предосторожности Джонстона – это не для генерала Худа. Он атаковал янки на востоке, он атаковал их на западе. Шерман кружил в окрестностях, как борец на ковре, выискивая место на теле противника, за что ухватиться, и Худ не стал ждать в окопах, пока янки перейдут в наступление. Он нагло вышел навстречу и обрушился на них с дикой яростью. Всего каких-то несколько дней продолжались бои у Атланты и местечка под названием Церковь Эзры, но после них сражение у Персикового ручья стало казаться просто потасовкой.

Однако янки выдержали бы и не такое. Они понесли тяжелые потери, но они могли позволить себе терять. И все это время их батареи поливали Атланту снарядами, убивая жителей прямо в домах, снося крыши зданий, дырявя улицы громадными воронками.

За те одиннадцать дней, что генерал Худ командовал войсками, он потерял почти столько же людей, сколько Джонстон – за семьдесят четыре дня боев и отступлений, а Атланта оказалась обложенной с трех сторон.

Железная дорога, ведущая в Теннесси, была теперь на всем протяжении в руках у Шермана. Его армия отсекла линии, ведущие на восток и на юго-запад, в Алабаму. Свободна была только одна железная дорога – на юг, в Мейкон и Саванну. Но Атланта была забита солдатами, беженцами, ранеными, и эта единственная ниточка никак не соответствовала вопиющим нуждам задыхающегося города. И все же – пока эту дорогу удерживали, Атланта могла сопротивляться.

Скарлетт обуял ужас, когда до нее дошло, какую важность приобрела эта линия, как ожесточенно будет драться за нее Шерман и как неистово будет защищать ее Худ. А ведь это та самая дорога, что идет через ее родное графство, через Джонсборо. А от Джонсборо до «Тары» всего пять миль… «Тара» представлялась райскими кущами, мирным приютом по сравнению с грохочущим адом Атланты. Но «Тара» всего в пяти милях от Джонсборо!

В день, когда начинались бои, многие дамы Атланты, и Скарлетт в том числе, устроились на плоских крышах складов, прикрылись от солнца крохотными своими зонтиками и стали наблюдать за ходом битвы. Но как только первые снаряды упали на улицы, все дамы попрятались по подвалам. И тут же начался массовый исход женщин, детей и стариков из города. Они стремились в Мейкон, причем многие из тех, кто сел в поезд тем вечером, становились беженцами уже в пятый, в шестой раз – по мере того как Джонстон отступал от Долтона. Но теперь багажа у них было гораздо меньше, чем когда они прибыли в Атланту. В основном они несли с собой только ковровый дорожный мешок да скудный завтрак, завернутый в платок. Кое с кем оказывался слуга, несший столовое серебро да один-два фамильных портрета, спасенные еще при первом бегстве.

Миссис Мерривезер и миссис Элсинг уехать отказались. Они нужны госпиталю, а кроме того, заявляли дамы, они ничего не боятся, и никаким янки не удастся выгнать их из родного гнезда. Но Мейбл с младенцем и Фанни Элсинг уехали в Мейкон. Миссис Мид в первый раз за всю свою замужнюю жизнь проявила непослушание – она категорически отказалась выполнить докторское предписание и сесть ради собственной безопасности в поезд. Она нужна доктору, утверждала миссис Мид; более того, тут где-то Фил в окопах, и она хочет быть поблизости на случай…

А миссис Уайтинг уехала, и многие другие дамы из круга знакомых Скарлетт. Тетя Питти была среди первых, кто развенчал генерала Джонстона за его тактику отступлений, и она же первая упаковала свои сундуки. У нее деликатная нервная система, сказала она, и шум для нее непереносим. Она боится, что может упасть в обморок при разрыве снаряда и будет не в состоянии добраться до подвала. Нет, вообще-то она ничего не боится. И тетя Питти попробовала придать воинственное выражение своему детскому ротику, но неудачно. Она бы съездила в Мейкон, пожила бы у своей старой кузины, миссис Барр, и девочкам хорошо бы поехать с ней.

Но Скарлетт не горела желанием ехать в Мейкон. Хоть и напуганная снарядами, она все же предпочла бы остаться в Атланте, чем ехать в Мейкон, потому что ненавидела старую миссис Барр всей душой. Несколько лет назад миссис Барр обозвала ее вертихвосткой. Дело было на вечеринке в доме Уилксов, Скарлетт целовалась с ее сыном Вилли, и миссис Барр застигла их в этот момент.

– Нет, – сказала Скарлетт тете Питти. – Я поеду домой, в «Тару», а Мелли может отправиться с вами в Мейкон.

На это Мелли ответила горькими слезами, причем рыдала она самым душераздирающим образом и всех переполошила. Когда тетя Питти умчалась за доктором, Мелани поймала руку Скарлетт, притянула ее к себе и заговорила умоляюще:

– Милая, не уезжай в «Тару», не оставляй меня! Без тебя мне будет так одиноко! Ох, Скарлетт, да я сразу умру, если тебя не будет, когда подойдет время ребенку! Да, да, я знаю, у меня есть тетя Питти, и она славная. Но ведь у нее никогда не было детей, она не знает, что это такое! И потом, понимаешь, она порой так действует мне на нервы – я взвыть готова! Не бросай меня, родная, ты же мне как сестра. И помимо всего прочего, не забудь… – и Мелли слабо улыбнулась, – не забудь, что ты обещала Эшли позаботиться обо мне. Он говорил, что собирается тебя просить.

Скарлетт уставилась на нее в полном недоумении. Притом, что сама она испытывает к этой женщине острейшую неприязнь, которую и скрыть-то бывает трудно, как это возможно, чтобы Мелани любила ее, да еще так сильно? И как Мелли может быть такой тупой, чтобы не разгадать ее секрета, ее любви к Эшли? Ведь за последние три месяца настоящей пытки она, Скарлетт, сто раз себя выдавала, ожидая вестей от него. А Мелани ничего не видит. Мелани вообще не видит ничего, кроме хорошего, в тех, кого любит… Да, Эшли взял с нее обещание опекать Мелани. «Ох, Эшли, Эшли! Тебя могли убить за эти месяцы, тебя, должно быть, уже нет на свете, а вот же – теперь это обещание вышло наружу и сковывает меня!»

– Хорошо, – промолвила она скупо. – Я обещала ему и слова своего назад не возьму. Но я не хочу ехать в Мейкон и жить у этой старой кошки Барр. Я бы через пять минут глаза ей выцарапала. Я собираюсь домой, в «Тару», и ты можешь со мной. Мама будет тебе рада.

– О, я бы с удовольствием! У тебя мама такая милая! Но ты понимаешь, тетечка и мысли не допускает, что ее не будет рядом, когда появится малыш, а в «Тару» она не поедет, я знаю. Это слишком близко к боям, а ей хочется покоя.

Ловя ртом воздух, ворвался доктор Мид: из панического лепета Питтипэт он сделал вывод, что его ожидают в лучшем случае преждевременные роды. При виде мирной картины он страшно разгневался, о чем и сообщил во всеуслышание. Узнав, из-за чего сыр-бор, доктор с ходу расставил все по местам, отметая возражения.

– Вам ехать в Мейкон, мисс Мелли? И речи быть не может. Попробуйте только двинуться с места – и я за вас не отвечаю. Поезда битком набиты и ходят кое-как, пассажиров в любой момент могут высадить где-нибудь в лесах, если поезд потребуется для раненых или для войск. А в вашем состоянии…

– А если мне в «Тару», со Скарлетт?

– Я же сказал: вам нельзя двигаться с места. В «Тару» нужно ехать мейконским поездом, то есть все то же самое. Вдобавок никто не знает с уверенностью, где сейчас янки, а они могут оказаться где угодно, могут даже захватить ваш поезд. Но предположим, вы благополучно добираетесь до Джонсборо, и что же? Там-то еще пять миль трястись по ухабам до «Тары». Такая поездка не для женщины на сносях. Да и врача нет ни единого в целом графстве, ведь старый-то доктор Фонтейн ушел в армию!

– Но есть же повитухи…

– Я сказал: врача! – резко пресек он и невольно пробежался взглядом по ее хрупкому остову. – Переезды сейчас для вас недопустимы. Это может быть опасно. Вы же не хотите рожать в поезде или в повозке, а?

Медицинская прямота доктора Мида повергла вспыхнувших дам в смущенное молчание.

– Вам следует находиться здесь, где я смогу наблюдать вас. И с постели ни-ни! Никакой беготни по лестнице в подвал! Нет, нет и нет – пусть хоть снаряды залетают в окно. Вообще говоря, тут не так уж и опасно. И мы вот-вот погоним янки обратно… Короче, мисс Питти, вы едете в Мейкон, а эти юные леди остаются здесь.

– Без присмотра?! – ужаснулась Питтипэт.

– Да они уж сами матроны, – сказал раздраженно доктор. – И миссис Мид через два дома. В любом случае мужское общество сейчас не для них, пока мисс Мелли в таком состоянии. Да бог ты мой, мисс Питти! У нас военное время. Не о приличиях нам надлежит теперь думать – о мисс Мелли!

Он протопал вон из комнаты и подождал на крыльце, пока к нему выйдет Скарлетт.

– Буду с вами откровенен, мисс Скарлетт, – проговорил он, теребя свою седую бородку. – Вы производите впечатление здравомыслящей молодой женщины, так что избавьте меня от этих ваших румянцев. Я не желаю больше слышать никаких разговоров насчет ее отъезда. Сомневаюсь, чтобы она выдержала поездку. Ей предстоит трудное время, даже при самых благоприятных обстоятельствах – очень узкий таз, вы же понимаете. Не исключено, что для родовспоможения понадобятся щипцы. Вот почему я не хочу, чтобы ею занималась какая-нибудь невежественная черная повитуха. Таким, как мисс Мелли, вообще не следовало бы рожать, но… Словом, упакуйте сундук мисс Питти и отошлите ее в Мейкон. Она чересчур подвержена страхам и будет только расстраивать мисс Мелли, а это ни к чему хорошему не приведет. А теперь, мисс… – он пробуравил ее взглядом, – я не желаю слышать и о вашем отъезде тоже. Вы остаетесь с мисс Мелли вплоть до рождения ребенка. Не боитесь, нет?

– О нет! – мужественно солгала Скарлетт.

– Вот храбрая девочка! Миссис Мид будет у вас за старшую, когда возникнет нужда, а я пришлю старую Бетси – готовить вам, если мисс Питти захочет взять с собой слуг. Это не надолго. Младенец должен появиться на свет через пять недель, но при первых родах, да еще под обстрелом – кто знает. Это может случиться в любой день.

Итак, тетя Питти отбыла в Мейкон, обливаясь горючими слезами и прихватив с собою дядю Питера и кухарку. Лошадью с коляской она в порыве патриотизма облагодетельствовала госпиталь, о чем немедленно и пожалела, что вызвало новые потоки слез. А Скарлетт и Мелани остались с малышом Уэйдом и Присси одни в пустом доме, где сразу стало гораздо спокойнее и тише, несмотря на продолжающуюся канонаду.