Глава 19

В те первые дни осады, когда янки то и дело пытались сломать оборону города, Скарлетт была настолько запугана воем снарядов, что только и могла беспомощно праздновать труса, закрыв уши ладонями и ожидая ежесекундно, что ее разнесет в прах. Едва заслышав свистящий вой, возвещающий их приближение, она кидалась в комнату к Мелани, ныряла к ней в постель, и они вдвоем, прижавшись друг к дружке и закопав голову в подушки, слабо вскрикивали:

– Ой! Ой!

Присси с Уэйдом вкатывались в подвал и скрючивались в затянутом паутиной темном углу, при этом девчонка вопила что есть мочи, а малыш икал и всхлипывал.

Задыхаясь под пуховыми подушками, пока смерть визжит над головой, Скарлетт молча кляла Мелани, что из-за нее не может спрятаться в безопасном месте под лестницей. Но доктор запретил Мелли ходить, и Скарлетт вынуждена быть при ней. К ужасу от перспективы быть разорванной в клочки добавлялся еще и такой же силы страх от мысли, что у Мелани в любой момент могут начаться роды. Стоит только подумать об этом – сразу прошибает холодный пот. И что прикажете делать, если пойдет ребенок? Ясно же, что она скорее даст Мелани умереть, чем высунет нос наружу, искать доктора, когда тут снаряды падают, как апрельский дождь. Понятно, что и Присси нужно отколошматить до смерти, чтобы толкнуть на такое рискованное предприятие. Ну и как быть, если пойдет ребенок?

Однажды вечером, подготавливая для Мелани поднос с ужином, Скарлетт шепотом поведала свои заботы Присси, и та, что удивительно, развеяла страхи:

– Мисс Скарлетт, если мы не сможем позвать доктора, когда у мисс Мелли наступит срок, то вам беспокоиться нечего. Я и сама управлюсь. Я про роды все знаю. У меня мама кто? Разве не повитуха? И что, по-вашему, она меня не учила на повитуху тоже? Ну и все, и положитесь на меня.

Понимая, что умелые руки всегда рядом, Скарлетт вздохнула легче. Зато теперь ее стала снедать жажда, чтобы это испытание поскорей наступило и благополучно завершилось. Безумно желая оказаться вдали от рвущихся снарядов, в родной своей, надежной «Таре», она каждую ночь молилась, чтобы ребенок появился на следующий же день, и она бы тогда освободилась от своего обещания и могла бы уехать из Атланты. «Тара» представлялась таким спокойным местом, таким далеким от всех этих бед и напастей.

Скарлетт томилась по дому и материнскому крылу, как не бывало с ней еще никогда в жизни. Рядом с Эллен она бы перестала бояться, что бы ни происходило вокруг. Каждый вечер после целого дня пронзительного, раскалывающего голову завывания снарядов она отправлялась спать с твердой решимостью завтра же сказать Мелани, что не может больше ни дня оставаться в Атланте, что ей нужно домой, а Мелани пусть перебирается к миссис Мид. Но как только она укладывалась на подушку, в памяти всплывало лицо Эшли, такое, каким она его видела в последний раз: осунувшееся от затаенной боли, но с легкой улыбкой на губах, и его голос: «Ты позаботишься о Мелани, правда? Ты такая сильная… Обещай мне». И она обещала. Эшли, наверное, лежит где-то мертвый. Но где бы он ни был, он смотрит на нее, держит ее этим обещанием. Живого или мертвого, она не может подвести его, и не важно, чего это ей будет стоить. И она оставалась – день за днем.

Отвечая на письма Эллен, в которых мать умоляла ее вернуться домой, Скарлетт почти не касалась опасностей осады, объясняла свою задержку исключительно состоянием Мелани и обещала приехать, как только ребенок появится на свет. Эллен, очень отзывчивая во всем, что касалось родственных связей – кровных или по браку, признавала против воли, что дочь должна остаться, но просила настоятельно, чтобы Уэйд был прислан с Присси домой незамедлительно. Это предложение встретило полное одобрение со стороны Присси, у которой появилась идиотская привычка клацать зубами при каждом неожиданном звуке. Она так много времени проводила скорчившись в подвале, что барышни были бы совсем заброшены, если б не поддержка в лице флегматичной старой Бетси, присланной миссис Мид.

Скарлетт не меньше своей матери пеклась о том, чтобы вывезти Уэйда из Атланты, но не только ради безопасности ребенка, а из-за того, что его постоянный страх раздражал ее. Уэйд был запуган обстрелами до немоты, и во время затишья он все равно цеплялся за материнскую юбку, боясь даже заплакать. Он боялся идти спать, боялся темноты, боялся заснуть – а вдруг янки придут и заберут его, и звук его тихих прерывистых всхлипываний среди ночи стал невыносим для ее нервов. На самом деле она была напугана точно так же, как и он, но ее злило, что его напряженная, осунувшаяся мордашка каждую минуту напоминает ей об этом. Да, Уэйду самое место в «Таре». А Присси пусть отвезет его туда и возвращается немедленно, чтобы быть под рукой, когда начнутся роды.

Но прежде чем Скарлетт собрала их в путь, пришло известие, что янки прорвались на юг и уже были стычки вдоль железной дороги между Атлантой и Джонсборо. А если янки захватят поезд, которым поедут Присси и Уэйд?.. При этой мысли Скарлетт и Мелани разом побелели – ведь всякому известно, какие зверства чинят янки над беззащитными детишками, даже хуже, чем над женщинами. Поэтому она побоялась отправлять его домой, и он остался в Атланте – немой, дрожащий маленький призрак, неотступно следующий всюду за матерью, отчаянно страшась, что ее юбка выскользнет у него из руки хоть на минуту.

Так и прошел тот жаркий июль: грохочущие дни сменялись душным, зловещим ночным безмолвием, и люди начали как-то приноравливаться к этому ритму. Так бывает, когда худшее уже свершилось и бояться больше нечего. Они страшились осады, а теперь живут в осаде – но ведь живут! И почти как обычно. Да, они сидят на вулкане, а что поделаешь? Ведь он пока не извергается, так чего беспокоиться попусту? А может, и вообще без извержения обойдется. Смотрите-ка, генерал-то Худ какой молодец, держит янки, не пускает в город! А кавалерия как бережет железную дорогу на Мейкон. Нет, Шерману она не по зубам!

Но… Можно, конечно, храбриться перед лицом рвущихся снарядов и вести полуголодное существование, можно верить безраздельно в своих солдат, засевших в окопах, можно делать вид, что янки не подошли вплотную к городу, но все равно под самой кожей пульсирует паническая растерянность: что принесет завтрашний день? Подозрения, догадки, тревоги, скорби, взлеты и падения надежды – от таких мук маска изнашивается быстро, и кожица делается все тоньше и тоньше.

Пока же люди держались, и бравый облик знакомых постепенно придал храбрости Скарлетт. Сработал и благословенный механизм самозащиты, который природа включает, когда необходимо вытерпеть то, что перенести невозможно. Признаться честно, она все еще подпрыгивала при каждом звуке разрыва, но уже не мчалась с визгом наверх, прятать голову под подушкой у Мелани. Теперь она могла сглотнуть и заметить невзначай: «Этот был близко, правда?»

Она стала меньше пугаться еще и потому, что жизнь – и чем дальше, тем больше – приобретала признаки сна, непрекращающегося кошмара, какой бывает только во сне. Ведь невозможно же, чтобы она, Скарлетт О’Хара, на самом деле попала в такую переделку, когда каждый час, каждую минуту ей угрожает смертельная опасность. Невозможно, чтобы спокойное течение жизни полностью переменилось за столь короткий срок.

Все какое-то нереальное, ненастоящее. Не может, не должно быть, чтобы нежную рассветную голубизну неба осквернял пушечный дым, грозовыми тучами повисший над городом. Чтобы томный знойный полдень, насыщенный сладкими ароматами буйно цветущей жимолости и роз, стал таким жутким от воя снарядов, рвущихся на улицах с оглушительным звуком, подобным трубному гласу в день Страшного суда, а горячий металл осколков, разлетающихся на сотни ярдов, убивал вокруг все живое – и людей, и скот.

Ушла в небытие дремота послеполуденной сиесты, потому что Персиковая улица – даже если грохот битвы и стихал временами, – эта улица всегда, в любой час полна была шума и движения: со скрипом, стуком и лязгом проезжали по ней пушки и санитарные кареты; брели, спотыкаясь, раненые с передовой; форсированным маршем проходили воинские части, перебрасываемые с одной стороны города на другую, для усиления более опасного участка; и курьеры, курьеры – очертя голову они метались по улице, в штаб и обратно, как будто от их проворства и усердия зависела судьба Конфедерации.

Некоторый покой приносили с собой ночи, но в этом спокойствии чудилось нечто зловещее. Ночь была тиха как-то чересчур: как будто древесные лягушки, цикады и пересмешники тоже испугались и не решаются слить свои голоса в обычном хоре летней ночи. Порой тишину разрывала резкая трескотня ружейной перестрелки на ближних подступах.

Часто глухими ночами, когда Мелани спала, все лампы в доме были потушены, и мертвящая тишина давила на город, Скарлетт лежала без сна и вдруг слышала звяк щеколды на калитке, а потом мягкий, но упорный стук в переднюю дверь.

Неведомые солдаты, без лиц и без счета, приходили во тьме к ее дому, она слышала их голоса, они просили, пытались говорить с нею. Случалось, тень произносила очень культурным голосом:

– Мадам, примите мои извинения, я чрезвычайно огорчен, что вынужден потревожить вас, но не могли бы вы дать нам воды – мне и коню?

Раздавались порой грубые, хриплые голоса горцев или гнусавая речь равнинных жителей с далекого юга, а то вдруг баюкающая протяжность прибрежного выговора схватит за сердце, напомнив об Эллен…

– Барышня, у меня тут напарник, я-то нацелился доставить его в госпиталь, а он, глянь, при последнем издыхании. Будь добра, возьми его к себе в дом, а?

– Дамочка, у меня брюхо подвело с голодухи, сил нету никаких. Хоть бы кусок кукурузной лепешки, я бы воспрянул, ей-ей! Может, найдется? Чтобы вас не обездолить.

– Мадам, простите мое вторжение, но нельзя ли мне провести ночь у вас на крыльце? Я увидел розы, ощутил запах жимолости – это так напомнило мне о доме, что я дерзнул…

Нет, такие ночи не могут быть наяву. Кошмарный сон – да, и люди эти – тоже часть кошмара, бестелесные и безликие, только голоса, что обращаются к ней из мрака. Натаскать воды, дать поесть, положить подушки на крыльце, поддержать грязную голову умирающего… Нет, не может быть, чтобы все это действительно происходило с ней!

Однажды, в последних числах июля, к ним постучался ночью дядя Генри. Сам дядя Генри минус зонтик, ковровая сумка и кругленькое брюшко. Когда-то пунцовые толстые щечки теперь обвисли складками, как бульдожьи брылы, длинные белые космы были грязны неописуемо. На ногах какая-то рвань, он завшивел и оголодал, но гневливый, горячий дух его ничуть не пострадал. У девушек создалось впечатление, что он собой доволен – хоть и высказался определенно по поводу «этой дурацкой войны, когда старые дураки вроде меня уходят палить из ружья». Он знал, что нужен наравне с молодыми и что делает работу, какая по плечу молодому и сильному мужчине. Он и чувствовал себя молодым – куда там деду Мерривезеру, говорил он племянницам, откровенно сияя и красуясь. У деда люмбаго, это здорово ему мешает, и капитан даже собирался отправить его домой. А дед не захотел! Так вот прямо и заявил: лучше уж, мол, капитанова ругань и свист пуль, чем квохтанье невестки и эта вечная ее песня, чтобы бросил табак жевать и бороду стирал с мылом каждый день.

Визит дяди Генри был краток, так как ему дали увольнительную всего на четыре часа, и половину срока должна съесть одна только дорога от окопов и обратно.

– Теперь, девочки, мы с вами довольно долго не будем видеться, – объявил он, устраиваясь с удобствами у Мелани в спальне и опуская стертые ноги в тазик с прохладной водой, что поставила перед ним Скарлетт. – Утром наша рота снимается с позиций.

– И куда? – Мелани испуганно вцепилась ему в руку.

– Не трогай меня руками! – рассердился дядя Генри. – Не видишь – я весь во вшах! Кабы не вши да понос, война была бы просто пикничком. А куда нас перебрасывают? Мне не докладывали, но есть одно неплохое соображеньице. Мы выступаем на юг, к Джонсборо, или я вообще ничего не смыслю.

– Ой, зачем же к Джонсборо?

– Затем, что там намечается крупное сражение, барышня. Янки вознамерились взять железную дорогу, они для этого костьми лягут. А если возьмут, то прощай Атланта.

– Ой, дядя, а вы думаете, они возьмут?

– Черта лысого они возьмут, когда я там буду! – Дядя Генри широко улыбнулся двум испуганным мордашкам. Потом заговорил серьезно: – Но бой будет тяжелый. И нам надо его выиграть. Вы знаете, конечно, что янки перехватили все железнодорожные линии, кроме мейконской. У них в руках все пути сообщения, даже проселки и верховые тропы, осталась только дорога Мак-Доноу. Атланта в мешке, а завязки от мешка – в Джонсборо. И если янки сумеют в том месте захватить железную дорогу, они затянут завязки, а мы будем трепыхаться, как опоссум в котомке. Поэтому цель наша – не пропустить их к железной дороге… Так что, может случиться, я застряну где-нибудь на неопределенное время, вот и пришел попрощаться с вами и удостовериться, что Скарлетт по-прежнему с тобой, Мелли.

– Конечно со мной. – Мелани с нежностью поглядела на Скарлетт. – Вы не переживайте за нас, дядя Генри, и поберегите себя.

Дядя Генри вытер мокрые ступни о лоскутный коврик и закряхтел, натягивая свои опорки.

– Надо идти, – сказал он. – Мне еще топать пять миль. Скарлетт, заверни-ка мне с собой чего-нибудь поесть. Что найдется.

Поцеловав на прощание Мелани, он спустился в кухню, где Скарлетт укладывала в салфетку яблоки и кукурузную лепешку.

– Дядя Генри, а что… Это и правда так серьезно?

– Серьезно? Господь всемогущий! Да что ты за гусыня такая? Мы на последнем рубеже.

– По-вашему, они и до «Тары» доберутся?

– Ну, знаешь ли… – Дядя Генри чуть не вспылил, раздраженный до крайности нелепой особенностью женского ума, способного думать только о личном, когда речь идет о вещах глобального масштаба. Увидев, однако, ее испуганное, расстроенное лицо, он немного смягчился: – Нет, конечно. Зачем? «Тара» за пять миль от железной дороги, а им только железная дорога и нужна. У тебя, барышня, здравого смысла как у майского жука. – Он вдруг резко сменил тему: – Вообще-то я не для того сегодня вечером пустился в дорогу, чтобы только сказать вам «до свиданья». Я принес Мелли плохое известие, но, как дошло до дела, выговорить не сумел. Предоставляю это тебе.

– Это… ведь это не об Эшли?.. Или вы что-то узнали? Он… умер?

– Нет, ну вот как бы я сумел что-то узнать про Эшли, сидя тут в окопах, по самую задницу в грязи? – Старый джентльмен весь кипел от злости на женскую непонятливость. – Нет. Это по поводу его отца. Джон Уилкс убит.

У Скарлетт внезапно подогнулись колени, она осела безвольно, салфетка со снедью развернулась у нее в руках.

– Я пришел специально, чтобы сообщить Мелли, но не смог. Придется тебе. И передай ей вот это.

Он выудил из кармана массивные золотые часы со звоном, миниатюрный портрет покойной миссис Уилкс и пару запонок. Только теперь, при взгляде на эти часы, которые она тысячу раз видела в руках у Джона Уилкса, ей полностью открылся ужасный смысл известия: отец Эшли умер, его больше нет. Она так была оглушена, что не могла ни говорить, ни плакать. Дядя Генри занервничал, покашлял, но на Скарлетт смотреть опасался – как бы не наткнуться на слезы, он от этого совершенно терялся.

– Он был смелый человек, Скарлетт. Так и скажи Мелли. А она пусть напишет его дочерям. И хороший солдат, в его-то лета. Его снаряд достал. Прямое попадание. И он, и лошадь… Рвануло так, что… Лошадь я сам пристрелил, бедную животину. А такая славная была кобыла. Напиши-ка ты про нее миссис Тарлтон, она ее очень берегла, очень ценила, эту лошадку. Ладно, давай мой ланч, детка. Идти надо. Ну, будет, будет, не переживай так. Для старика лучшей смерти не пожелаешь – он вкалывал наравне с молодыми и погиб на деле, какое только молодым впору.

– Ох, да не должен он был умирать! И не надо ему было даже идти на эту войну! Ему надо было жить, увидеть внука, смотреть, как он подрастает, и умереть мирно в своей постели. О, зачем он пошел? Он не верил в пользу отделения от Союза штатов, он ненавидел войну и…

– Да у нас так большинство настроено, и что с того? – Дядя Генри сердито и громко высморкал нос. – Думаешь, я получаю удовольствие, позволяя янки использовать меня, старого болвана, в качестве мишени для стрельбы? Но выбора-то нет. Нет сейчас другого выхода для порядочного человека. Поцелуй меня на прощание, детка, и не беспокойтесь обо мне. Увидишь, я вернусь цел и невредим.

Скарлетт обняла его и постояла, слушая его шаги, удаляющиеся во тьме. Звякнула щеколда. Все стихло. Она подождала еще немного, глядя на памятные вещицы у себя в руке. Потом пошла наверх, рассказать Мелани.

В конце июля поступили сведения, что янки, как и предсказывал дядя Генри, повернули на юг, к Джонсборо. Они перерезали железную дорогу через четыре мили от города, но были выбиты оттуда кавалерией конфедератов, а инженерные части, исходя потом под палящим солнцем, восстановили линию.

Скарлетт голову потеряла от беспокойства. За три дня ожидания сердце чуть не разорвалось от страха. Потом пришло успокоительное письмо от Джералда: враг до «Тары» не добрался, шум битвы был слышен, но никаких янки они не видели.

Судя по письму, Джералда прямо распирало от напора чувств, он так безудержно хвастался доблестью войск, что можно было подумать, уж не он ли сам, лично, собственноручно и в единственном числе совершил этот подвиг. На трех страницах он выплескивал свои восторги и только под конец упомянул вкратце, что Кэррин заболела. Миссис О’Хара говорит, это тиф. Болеет она не очень тяжело, и Скарлетт пусть не беспокоится, но домой чтобы ни в коем случае не думала ехать, даже если на дороге будет безопасно. Сейчас-то миссис О’Хара радуется, что Скарлетт с Уэйдом не вернулись сразу после начала осады. Миссис О’Хара говорит, что Скарлетт должна сходить в церковь и помолиться Божьей Матери за выздоровление Кэррин.

Скарлетт почувствовала укол совести, потому что давным-давно не бывала в церкви. Когда-то подобное упущение показалось бы ей смертным грехом, но потом как-то так произошло само собой, что она стала обходиться без церкви и ничего особо греховного в этом не видела. Однако Скарлетт послушалась матери и, уединившись у себя в комнате, скоренько пробубнила молитву Деве Марии. Поднявшись с колен, она не ощутила утешительной легкости, как бывало раньше после молитв. Последнее время она стала подозревать, что Бог вовсе и не думает о ней, не хранит ее, что Ему нет дела до конфедератов и всего Юга, несмотря на миллионы молитв, возносимых к Нему денно и нощно.

В тот вечер она сидела на веранде, спрятав письмо Джералда на груди, чтобы оно касалось ее и делало ближе «Тару» и Эллен. Свет от лампы в гостиной ложился причудливым золотым узором на пол увитой виноградом веранды, ползучие цепкие плети желтых роз и цветущая жимолость окружали ее стеной ароматов. Ночь была поразительно тиха, ни единого выстрела с самого заката, и весь мир отодвинулся куда-то в дальнюю даль. Скарлетт покачивалась в кресле, одинокая и несчастная после известия из «Тары», и жалела, что никого нет рядом. Сейчас она согласилась бы даже на общество миссис Мерривезер. Но миссис Мерривезер несла свою вечернюю вахту в госпитале, миссис Мид устраивала праздничный ужин для Фила, отпущенного с передовой, а Мелани спала. Не было даже надежды на случайного прохожего. Поток визитеров за последнюю неделю сошел на нет, потому что все, кто мог ходить, были в окопах или преследовали врага в окрестностях Джонсборо.

Не часто случалось ей бывать одной, вот как теперь, и она этого не любила. В одиночестве приходилось думать, а в эти дни мысли возникали не особенно приятные. У Скарлетт вошло в привычку размышлять о прошлом, о смерти. Впрочем, в этом она от остальных не отличалась.

Сегодня вечером, когда Атланта вдруг успокоилась, можно закрыть глаза и вообразить себе, что ты опять в сельской тишине «Тары» и что жизнь нисколько не переменилась и не поддается изменениям. Но Скарлетт понимала, что жизненный уклад в графстве никогда не станет прежним. Она подумала о братьях Тарлтон, об огненно-рыжих близнецах, о Томе и Бойде, и острая жалость схватила ее за горло. Как же так, ведь Стюарт мог бы стать ее мужем – или Брент, все равно, но вот война кончится, она вернется жить в «Тару» и уже никогда больше не услышит их лихой переклички на кедровой аллее. А Рейфорд Калверт? Он танцевал просто божественно, а теперь никогда уже не выберет ее своей дамой. А мальчики Манро, а малыш Джо Фонтейн, а…

– О, Эшли! – Она расплакалась, уронив голову на руки. – Никогда мне не свыкнуться с тем, что ты ушел!

Раздался щелчок задвижки на калитке. Скарлетт подняла голову и второпях вытерла ладонями мокрые глаза. Она встала – к ней по дорожке шел Ретт Батлер, держа в руке свою широкополую панаму. Они не виделись с того дня, как она стремглав бросилась из его коляски на площади Пяти Углов. При тех обстоятельствах она выразила пожелание, чтобы он больше никогда не попадался ей на глаза. Но сейчас она ужасно обрадовалась, что есть с кем поговорить, есть кому отвлечь ее от мыслей об Эшли, и потому решительно отбросила прочь это неприятное воспоминание. А он, по всей видимости, вообще забыл о размолвке или удачно притворился, что забыл: во всяком случае, сам он об их последней перепалке не упомянул, а просто устроился невозмутимо на верхней ступеньке крыльца у ее ног.

– А вы, значит, не сбежали в Мейкон? Я слышал, мисс Питтипэт отступила, и подумал, естественно, что вы уехали тоже. Но вот увидел у вас свет и зашел разузнать. Так почему вы остались?

– С Мелани за компанию. Вы же понимаете, она… Ну, ей сейчас нельзя ехать.

– Вот это удар! – Ретт явно был поражен, и в свете лампы Скарлетт заметила, как он наморщил лоб. – Вы что же, хотите сказать, что и миссис Уилкс еще в городе? С таким идиотизмом я еще не сталкивался. В ее состоянии это самое опасное.

Скарлетт молчала. Она была смущена, потому что состояние Мелани – это не тот предмет, какой она могла бы обсуждать с мужчиной. Смущало ее также и то, что Ретт понимал, как это опасно для Мелани. Такого рода познания – и в холостяке… М-м-м, странно.

– Вы проявили неучтивость по отношению ко мне, – сказала она язвительно. – Почему вы не подумали, что мне тоже все это может повредить?

У него в глазах заплясали чертики.

– Я в любом забеге поставлю на вас против янки.

– Не уверена, что это комплимент, – сказала она, немного теряясь.

– Это не комплимент, – ответил он. – И когда же вы перестанете искать комплименты в любых высказываниях мужчин?

– На смертном одре, – парировала она и улыбнулась, подумав, что всегда найдется мужчина, который сделает ей комплимент, пусть и не Ретт Батлер.

– Ах, тщеславие, тщеславие. Но по крайней мере, хоть в этом вы чистосердечны.

Он открыл портсигар, достал черную сигару, поднес к носу, понюхал. Чиркнула спичка, он откинулся к перилам, обхватил руками колени и некоторое время курил в молчании. Скарлетт снова принялась покачиваться. Тьма жаркой ночи сомкнулась вокруг них. Пересмешник, гнездившийся в сплетении роз и жимолости, встрепенулся ото сна и пискнул разочек – тоненько и нежно. Потом, подумав, наверное, что лучше не стоит, опять притих.

Невидимый в тени крыльца, Ретт вдруг засмеялся, тихим мягким смешком.

– Значит, вы остались из-за миссис Уилкс? Более странной ситуации я не мог бы себе представить.

– Ничего странного я в этом не вижу! – Скарлетт вмиг стало неуютно и тревожно.

– Вот как? Это потому, что вы лишены способности отрешиться от личного и подняться над ситуацией. У меня уже некоторое время назад сложилось впечатление, что вы едва переносите миссис Уилкс. Вы считаете ее тупой и нудной, а ее патриотические идеи вам скучны. Редкий случай, чтобы вы упустили возможность уколоть ее, уязвить или еще как-либо умалить ее достоинство. Естественно, мне показалось странным, что вы решились на такое самоотречение и остались здесь с нею под обстрелом. Ну же, честно, почему вы так поступили?

– Потому что она была сестрой Чарлза и мне тоже как сестра, – ответила Скарлетт как могла холодно и степенно, хотя щеки уже начали гореть.

– Имеется в виду, потому что она вдова Эшли Уилкса?

Скарлетт вскочила, борясь с гневом:

– А я-то уже близка была к тому, чтобы простить вам прежнюю грубость и невоспитанность, но теперь – ни за что. Я бы и сегодня не позволила вам даже на крыльцо подняться, если б не эта тоска зеленая…

– Сядьте и уберите свои колючки. Перестаньте передо мной хорохориться. – Он дотянулся до нее, взял за руку и подтолкнул обратно в кресло. – Что за тоска зеленая? Отчего?

– О, я получила письмо из «Тары», сегодня. Там янки где-то совсем близко, и моя младшая сестра болеет тифом, ну и… Вы же понимаете, даже если б я могла уехать домой, как собиралась, то мама не разрешает. Из опасения, что тоже подхвачу. О боже, как я хочу домо-ой!

– Вот уж из-за чего не стоит лить слезы. – Голос у него немного подобрел. – Здесь, в Атланте, вы в большей безопасности, чем в «Таре», даже если в город войдут янки. Они вас не тронут и вреда не причинят, а вот тиф – да.

– Янки меня не тронут? И вы способны на такую ложь?

– Девочка моя дорогая, янки вовсе не изверги и не черти из ада. У них нет ни рогов, ни копыт, как вы, кажется, себе вообразили. Я бы даже сказал, они во многом схожи с южанами, манеры вот только никуда не годятся, согласен, и произношение ужасающее.

– Да, но янки же будут…

– Что, насиловать вас? Думаю, нет. Хотя, наверное, многие были бы не прочь.

– Если вам угодно вести такие омерзительные разговоры, я уйду в дом, – заявила она, радуясь, что в темноте не видно ее пунцового лица.

– Будьте откровенны. Разве не об этом вы подумали?

– О, конечно нет!

– О, конечно да! И напрасно вы злитесь на меня, что прочел ваши мысли. Дело в том, что об этом, именно об этом думают все наши милые, благовоспитанные, чистые в помыслах дамы-южанки. У них это въелось в подсознание и постоянно крутится в голове. Готов спорить, что даже такая почтенная леди, как миссис Мерривезер…

Скарлетт поперхнулась, вспомнив, что в эти изматывающие дни где бы ни собирались вместе две-три матроны, они сразу принимались перешептываться о подобных происшествиях. Обычно они случались в Виргинии, в Теннесси, Луизиане, но близко к дому – никогда. Янки насиловали женщин, протыкали штыком младенцев и жгли стариковский кров. Все знают, что это правда, но не кричат об этом на каждом углу. И если бы Ретт имел хоть чуточку порядочности, он тоже понимал бы, что это правда, и не заводил бы речь о таких вещах. И смешного в этом тоже ничего нет.

Она услышала, как он хмыкнул себе в усы. Иногда он бывает омерзителен. Вернее, не иногда, а большую часть времени. Все-таки это ужасно, когда мужчина знает, о чем на самом деле думают и говорят между собою женщины. От этого чувствуешь себя просто раздетой. И уж конечно, мужчины узнают о подобных вещах не от порядочных женщин. Скарлетт была вне себя: он читает у нее в мыслях! Ей нравилось быть непостижимой загадкой для мужчин, но Ретт, видно, думает, что она проста и понятна, прозрачна, как стеклышко.

– Кстати, раз уж мы об этом… – продолжал Ретт. – О вас есть кому позаботиться в случае чего? В доме бывает кто-то солидный? Например, обворожительная миссис Мерривезер или миссис Мид? Они всегда смотрят на меня так, будто знают, что я пришел с нехорошими намерениями.

– По вечерам обычно бывает миссис Мид, – Скарлетт обрадовалась, что можно сменить тему, – но сегодня она не смогла: у нее Фил дома, мальчик.

– Застать вас одну – какая удача, – тихо проговорил он.

Было в его голосе нечто, заставившее ее сердце подпрыгнуть и забиться быстрее. Таких ноток в мужских голосах она наслушалась предостаточно и отлично умела их распознавать: они всегда предвещали признание в любви. Вот здорово! Только бы он сказал, что любит ее, – о, как же она его помучает! Она ему припомнит весь сарказм, вернет с лихвой все шуточки и язвительные замечания, которыми он колол ее целых три года! Она устроит травлю, она доведет его до такого состояния, что ее собственное унижение, когда он стал свидетелем той сцены с Эшли, покажется пустяком. После чего скажет нежно, что она ему только сестра, и удалится с честью. В предвкушении удовольствия Скарлетт не смогла удержаться от нервного смешка.

– Не надо хихикать, – сказал Ретт. Он взял ее руку, перевернул и прижался горячими губами к ладони.

Что-то живое, острое и дерзкое, как электрический разряд, передалось от него к ней в этом прикосновении, она вся затрепетала, накрытая волной нежности. А губы его путешествовали по ее ладони, они приближались к запястью – вот сейчас, сейчас он почувствует неистовое биение ее пульса и поймет, как скачет ее сердце. Она сделала попытку отнять руку, но не преуспела, и повинен в том был предательский жар, разлившийся по телу, – ей вдруг захотелось пробежаться пальцами по его волосам, ощутить его поцелуй на своих губах. Но ведь она его не любит! Она любит Эшли! Скарлетт была в совершенном смятении: как же тогда объяснить, как назвать то чувство, от которого дрожат руки и холодеет под ложечкой?

Он тихо засмеялся:

– Не отстраняйтесь. Я не сделаю вам больно.

– Вы – мне? Я не боюсь вас, Ретт Батлер, я вообще не боюсь мужчин! – Она перешла на крик от досады, что не в силах унять дрожь в голосе и руках.

– Прекрасно, восхитительно, но, пожалуйста, тоном пониже. Вы разбудите миссис Уилкс. Умоляю, соберитесь же. – Он говорил так, словно его радовала ее злость. – Скажите, Скарлетт, ведь я нравлюсь вам, правда?

Вот оно! Даже больше, чем она ожидала.

– М-м-м… временами да, – отвечала она осторожно. – Когда вы не строите из себя шалопая.

Он опять засмеялся и прижал ее ладонь к своей жесткой щеке.

– Думаю, я потому и нравлюсь вам, что шалопай. Вы в своей уютной жизни так мало видели истинных, от природы, до мозга костей шалопаев, что само уж мое столь резкое от всех отличие и составляет основу моей притягательности для вас.

А вот такого поворота она никак не предвидела и потому предприняла еще одну попытку высвободить руку, но тоже безуспешно.

– Все не так. Мне нравятся достойные, приличные мужчины, в которых ты уверена, и знаешь, что они будут джентльменами при любых обстоятельствах, и на них всегда можно положиться.

– Хотите сказать, такие, которых всегда можно держать под каблуком. Но это просто вопрос терминологии. Не важно. – И снова он поцеловал ее в ладонь, и снова у нее по спине побежали мурашки от самого затылка. – Но я вам определенно нравлюсь. А вы могли бы когда-нибудь полюбить меня, Скарлетт?

«А! Ага! – Она ликовала. В душе запели трубы. – Ну, теперь я ему покажу!»

Она ответила с хорошо отработанной прохладцей:

– Определенно нет. То есть если только вы не исправите своих манер самым решительным образом.

– А я не имею ни малейшего намерения их исправлять. Значит, вы не сможете меня полюбить? Прекрасно, я на это и надеялся. Видите ли, вы мне нравитесь, очень нравитесь, необычайно, безмерно, но я не люблю вас. Для вас это была бы трагедия – дважды пострадать от безответной любви. Правда, дорогая? Можно мне называть вас «дорогая», миссис Гамильтон? Впрочем, я все равно буду называть вас «дорогая», вне зависимости от того, угодно вам это или нет. Приличия должно соблюдать.

– Вы меня не любите?

– Нет. Разумеется, нет. А вы надеялись, что да?

– Не заноситесь так!

– Ах, вы надеялись! Увы, прощай надежды! Я мог бы полюбить вас: вы обворожительны и обладаете множеством талантов, абсолютно бесполезных. Однако и в других дамах есть своя прелесть и таланты, столь же бесполезные, как ваши. Но вы нравитесь мне ужасно, вы привлекаете меня эластичностью совести, эгоизмом, который редко даете себе труд скрывать, и хитрой практической сметкой, унаследованной, полагаю, от ирландского крестьянина – не слишком далекого вашего предка.

Ну вот, теперь она крестьянка! Он еще и оскорбляет ее! Скарлетт до того рассвирепела, что вместо слов у нее вырывалось какое-то булькающее шипение.

– Не перебивайте, – попросил он, крепче стиснув ей руку. – Вы именно тем мне и нравитесь, что те же самые качества я нахожу в себе, а подобное тянется к подобному. Как я понял, вы все еще носитесь с памятью божественного и твердолобого мистера Уилкса, который, вероятнее всего, уже полгода как покоится в сырой земле. Но в вашем сердце должно быть место и для меня тоже. Скарлетт, перестаньте дергаться! Я объясняюсь с вами, я делаю вам признание. Я понял, чего мне недостает, в тот самый момент, как перевел взгляд на вас, еще тогда, в «Двенадцати дубах», пока вы морочили бедолагу Чарлза Гамильтона. Ни одну женщину я не желал так сильно, как вас, – и ни одну не ждал так долго.

На последних его словах Скарлетт дышать перестала от изумления. Ну и что с того, что он оскорбил ее. Главное – он любит ее, любит! Но он упрям и противоречив и потому не может или не хочет сказать прямо и открыто, в простых словах – вероятно, из опасения, что она будет смеяться. Ну, попался, дружочек! Сейчас мы тебя проучим, и живехонько!

– Вы просите меня стать вашей женой?

Он выронил ее руку и громко расхохотался, а она испуганно вжалась в кресло.

– Боже сохрани, нет, конечно! Разве я не говорил вам, что я не из тех, кто женится?

– Ну а… Но… Что же тогда…

Он встал во весь рост, приложил руку к сердцу и изобразил преувеличенно галантный, почти карикатурный поклон.

– Дорогая, – проговорил он невозмутимо, – отдавая должное вашему тонкому и проницательному уму, я решил не соблазнять вас предварительно, а сразу просить вас стать моей любовницей.

«Любовницей»!

Слово билось у нее в голове, кричало ей, что она жестоко, грубо оскорблена, но в этот первый, ошеломляющий миг она не почувствовала оскорбления. Она ощутила лишь толчок дикой ярости, что он мог счесть ее такой дурой. Да, он, должно быть, считает ее круглой дурой, раз предложил такое вместо ожидаемого замужества. Обида, болезненный удар по самолюбию, разочарование – все разом перемешалось в ней, и не успела она подумать о высокой морали, с позиции которой даст ему отпор, как с языка сами собой сорвались первые попавшиеся слова:

– «Любовницей»! Ну и что я с этого буду иметь, кроме выводка шпаны?

У нее челюсть отпала: какой кошмар, что же это такое она наговорила?! А он смеялся, хохотал, ржал – до потери голоса. И все время вглядывался во тьму, где она сидела безгласной тенью, прижав ко рту платочек.

– Вот этим-то вы мне и нравитесь! Вы единственная откровенная женщина из всех, кого я знаю, единственная, которая смотрит на вещи с практической стороны и не напускает туману завываниями насчет греха и нравственности. Любая другая на вашем месте прежде всего упала бы в обморок, а затем указала бы мне на дверь.

Скарлетт вскочила на ноги, лицо ее горело от стыда. Как она могла сказать такое, как могла она, дочь Эллен, с ее воспитанием, сидеть здесь и слушать эти унижающие ее речи, а потом еще и позволить себе столь непристойную реплику? Она должна была завизжать. Лишиться чувств. Ей надлежало холодно отвернуться и в молчании удалиться с веранды. А теперь поздно, слишком поздно.

– Ну так я укажу вам на дверь! – крикнула она, не заботясь о том, что ее услышит Мелани или миссис Мид за два дома по улице. – Ступайте прочь! Как вы смеете говорить подобные вещи мне! Какое я совершила деяние, что вы предположили… Убирайтесь и не смейте больше здесь появляться! На этот раз все кончено. И не думайте приходить сюда с этими вашими сверточками, лентами-булавками, не надейтесь на прощение. Никогда! Я вот… Я расскажу отцу, и он убьет вас!

Он поднял свою шляпу и поклонился; при свете лампы она видела, что он улыбается – зубы сверкнули под ниточкой усов. Он не был пристыжен, его позабавило то, что она сказала, и теперь наблюдал за нею с обостренным, тревожащим интересом.

О, мерзкий! Скарлетт резко повернулась и пошла в дом. Она взялась за дверь, чтобы хлопнуть ею как следует, со стуком, но крючок, который удерживал дверь в открытом положении, оказался слишком туг. Она чуть не задохнулась, сражаясь с неподатливой железкой.

– Разрешите мне? – спросил Ретт учтиво.

Чувствуя, что, пробудь она здесь еще хоть минуту, ее хватит удар, Скарлетт вихрем взлетела по лестнице. Уже на верхней площадке она услышала, как со всего размаха бухнула дверь – это Ретт, услужливый человек, хлопнул за нее.