Глава 24

Скарлетт проснулась от нестерпимого блеска солнечных лучей, проникавших сквозь листву над головой. Она не сразу сообразила, где находится и почему спит в такой неудобной позе, зачем так скрючилась, теперь и не разогнуться. Утреннее солнце слепило глаза, твердые борта тележки жестко упирались в тело, и что-то тяжелое придавило ноги. Она ухитрилась сесть и обнаружила, что тяжелое – это Уэйд, устроившийся спать головой у нее на коленях, что почти рядом с ее лицом лежат голые ноги Мелани, а под сиденьем свернулась клубочком, как черная кошка, Присси, с младенцем под боком. Тут-то уж вспомнилось все.

Она вскочила на сиденье и быстренько осмотрелась вокруг. Слава богу, в пределах видимости никаких янки. И за ночь на их укрытие никто не наткнулся. В памяти всплыло все их кошмарное путешествие, все, что было после того, как шаги Ретта замерли вдали. Эта бесконечная ночь, черная дорога, по которой они тряслись, вся в колдобинах и валунах, с глубокими канавами по обеим сторонам, куда фургон так и норовил соскользнуть, а они с Присси (с ума сойти, откуда только силы берутся от страха!) толкают телегу из канавы. Вспомнила с содроганием, как приходилось заворачивать упирающуюся лошадь в лес или в поле, когда слышалось приближение солдат – неизвестно, друзей или врагов, и как мучительно замирало сердце, что вдруг кто-нибудь кашлянет или чихнет или Уэйд примется за свою икоту и выдаст их присутствие идущим по дороге людям. Ох, эта мрачная, темная дорога и люди, подобные призракам, тихие голоса, приглушенный мягкой землей топот множества ног, слабое позвякивание упряжи, скрип натянутых до предела ремней… А тот жуткий случай, когда хворая кляча заартачилась, и они затаились, не дыша, на обочине, а мимо шла кавалерия, лязгали по ухабам легкие орудия, и все это было так близко, что казалось – протяни руку, и кого-нибудь коснешься, настолько близко, что в нос било крепким, застарелым запахом пота от солдатских тел.

Когда же наконец они приблизились к Раз-и-Готово, огни бивачных костров подсказали ей, где стоит арьергард Стива Ли в ожидании приказа оставить позиции. Она пустилась в обход, кружным путем, и с милю они переваливались по пашне, пока за спиной не видно стало отсветов костров. Но тут она поняла, что заблудилась, и горько расплакалась, что не может отыскать в потемках дорожку для маленького фургона, которую ведь прекрасно же знала! Конечно, они все-таки выбрались на тропу, однако здесь их постигло новое несчастье – лошадь упала в колею и отказывалась двигаться, отказывалась даже подняться, хоть они с Присси и тянули ее изо всех сил за узду.

Скарлетт отступилась, распрягла конягу, всхлипывая от усталости, забралась в тележку и вытянула свои сбитые, ноющие ноги. Вроде бы перед тем, как закрыть глаза, она слышала голос Мелани, слабенький, извиняющийся голосок:

– Скарлетт, можно мне воды, пожалуйста…

Она ответила:

– Тут нету… – и провалилась в сон, даже не договорив.

А теперь вот уже утро, и мир вокруг тих и спокоен, весь в зелени и золотых солнечных лучах. И не видно никаких солдат. Она проголодалась, пить хотелось нестерпимо, все у нее болело, затекло и занемело, и возникал вопрос: как это она, Скарлетт О’Хара, не представлявшая себе отдыха иначе как на тонких простынях и в кровати с мягчайшей периной, – как это она вдруг уснула, словно простая полевая работница, прямо на голых досках?

Ослепшая от яркого света, она перевела взгляд на Мелани и ахнула, ужаснувшись. Мелани лежала недвижная и белая – ну прямо покойница. Скарлетт даже подумала, уж не умерла ли она незаметно. Выглядела она как мертвая. Мертвая старая женщина, с измученным лицом и спутанными, сбившимися в колтун волосами. Потом Скарлетт различила все-таки слабые признаки дыхания и с облегчением поняла, что эту ночь Мелани пережила.

Сделав ладошку козырьком, Скарлетт осмотрелась. По всей вероятности, они провели ночь под деревьями в чьей-то усадьбе, перед домом, вот и подъездная дорожка, посыпанная песком и гравием, убегает в кедровую аллею.

«О, так это же усадьба Мэллори!» Скарлетт обрадовалась, и сердце подпрыгнуло при мысли о друзьях и о помощи.

Но над усадьбой повисла тишина сродни могильной. Вся лужайка, с травой и кустиками, была изрезана колесами, истерзана, изрыта копытами и безжалостными сапогами, дико носившимися взад и вперед, так что ухоженная земля превратилась в сплошное месиво. Скарлетт подняла взгляд дальше, в сторону дома, но вместо белого, осанистого, старинного особняка, так хорошо ей знакомого, увидела только длинный прямоугольник почерневшего гранитного фундамента и две высоких трубы на заднем плане, просвечивающие своим закопченным кирпичом сквозь скрученную, обугленную листву деревьев.

Скарлетт сделала глубокий, судорожный вздох. Что, если и в «Таре» она найдет такое же молчаливое и мертвое? Если и там все сровняли с землей?

«Нет, сейчас мне нельзя об этом думать, – приказала она себе. – Нельзя даже мыслей таких допускать. Стоит только начать об этом думать, и я опять поддамся панике». Но вопреки рассудку сердце забилось, затрепетало и каждым толчком как будто говорило: «Домой! Скорей! Домой! Скорей!»

Пора было снова двигаться в путь, но сначала нужно отыскать какой-нибудь еды и воды, самое главное – воды! Скарлетт растолкала Присси. Девчонка вытаращила глупые со сна глазищи и непонимающе завертела головой.

– Ей-богу, мисс Скарлетт, я уж и не чаяла проснуться, разве что в райских кущах.

– Ну, тебе туда путь не близкий, – утешила ее Скарлетт, стараясь уложить неприбранные волосы в некое подобие прически.

Лицо у нее уже было в испарине, все тело – мокрое от пота. Она чувствовала себя грязнулей, неряхой, похоже, даже запах противный. Платье мятое – а каким оно еще может быть, если в нем спать?! И сама она казалась себе такой же помятой, старой и жалкой – она устала, как никогда в жизни. От непривычных ночных упражнений теперь болели при малейшем движении даже те мускулы, о существовании которых она и знать не знала. Да еще как болели!

Она бросила взгляд на Мелани и увидела, что у нее открыты глаза. Совершенно больные глаза, с лихорадочным блеском, глубоко ввалившиеся и с черными кругами. Разлепив потрескавшиеся губы, Мелли прошептала умоляюще:

– Воды…

– Вставай, Присси! – приказала Скарлетт. – Мы с тобой пойдем к колодцу за водой.

– Ой, ну как же, мисс Скарлетт! А за нами не погонются? А не то еще там мертвец какой лежит?

– Вот я сейчас тебя сама погоню хорошей хворостиной. Живо из фургона! – пригрозила Скарлетт, не имевшая настроения препираться, и первой неловко спустилась на землю.

Только теперь она вспомнила про лошадь. Господи, помоги! А вдруг лошадь ночью подохла? Она уж и тогда готова была испустить дух – почему Скарлетт и распрягла ее. Обежав фургон, Скарлетт увидела старого одра. Он лежал на боку. Если он умер, она пошлет Богу проклятия и умрет тоже. Это в Библии было, там кто-то точно так и поступил. Послал Богу проклятие и умер. Она прекрасно понимала того человека. Но лошадь оказалась жива – еле дышит, глаза полузакрыты, но жива. Хорошо, ей тоже воды не помешает.

Присси безо всякого желания выбралась из фургона, сопровождая каждое движение душераздирающими стонами, и робко, бочком-бочком, потащилась следом за Скарлетт по кедровой аллее. За пожарищем стояли в ряд беленые хижины рабов, молчаливые, покинутые, и деревья склоняли над ними свои ветви. Между хижинами и закопченными развалинами они нашли колодец, сохранилась и крыша над ним, и ведро болталось в глубине. Общими усилиями они потянули за веревку, и, когда из темной глубины показалось ведро, полное холодной, играющей на солнце воды, Скарлетт наклонилась над ним, потянулась к нему губами и стала пить – сопя и захлебываясь, фыркая от радости и поливая водой всю себя.

Она пила и пила, пока Присси не разнылась:

– Ну а я-то, я ведь тоже пить хочу, мисс Скарлетт.

Это заставило ее вспомнить и о других.

– Отвяжи веревку, возьми ведро и отнеси к фургону. Дашь там всем напиться, остальное – лошади. Тебе не кажется, что мисс Мелли должна кормить ребенка? Он же с голоду умрет.

– Дак у мисс Мелли нет молока – и не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Навидалась я эдаких-то.

– Не смей при мне рожи корчить! Что ты развоображалась, ах, знаток какой! Вчера ты и вот столечко не знала, как дети рождаются. Давай живей. А я пойду попробую поискать чего-нибудь съестного.

Поиски оказались пустой затеей, правда, в саду нашлось несколько яблок. Солдаты успели здесь побывать раньше ее, и на ветках уже ничего не осталось. А падалица почти вся была с червоточиной. Она выбрала получше, положила себе в юбку, а обратно пошла по мягкой земле, собирая по пути в свои легкие туфельки все мелкие камешки и колючки. Почему она не подумала вчера надеть какую-нибудь обувь поосновательней? Почему не взяла с собой шляпу от солнца? Почему не взяла чего-нибудь поесть? Она вела себя как дура. Хотя, конечно, она думала, Ретт обо всем позаботится.

Ретт! Она сплюнула на землю, потому что само это имя имело дурной привкус. Как же она его ненавидит! Он достоин всяческого презрения! А она – она стояла там, на дороге, и позволяла ему целовать себя! Ей почти понравилось это. Нет, вчера вечером она точно сошла с ума. Какой же презренный тип!

Вернувшись, она оделила всех яблоками, остальные бросила в задок фургона. Лошадь уже стояла на ногах, но вода, похоже, не слишком освежила ее. При дневном свете она смотрелась гораздо хуже, чем накануне вечером. Кости крупа торчат, как у старой коровы, ребра – стиральная доска, а спина – сплошная болячка. Запрягая лошадь, Скарлетт по мере возможности старалась не притрагиваться к шкуре. А вставляя удила, увидела, что конь-то практически беззубый. В общем, древность, как эти холмы. А Ретт, когда подался в конокрады, почему, интересно, не увел чего-нибудь получше?

Скарлетт устроилась на сиденье и взмахнула прутом орешника. Лошадь астматически вздохнула и тронулась с места, но брела так медленно, что Скарлетт, будь она одна, пешком обогнала бы ее без особых усилий и на любой дистанции. О, если б на ней не висели Мелани, Уэйд, младенец и Присси! Как легко, как живо она дошла бы до дому! Да что там дошла, она бы бегом пробежала всю дорогу – в «Тару», к матери.

Отсюда до дому миль пятнадцать, не больше, но путешествие со скоростью этой старой клячи займет весь день. Придется же еще и останавливаться, давать ей передышку. Целый день! Она посмотрела вниз, на красную дорогу, изрезанную глубокими колеями – тут везли орудия, ехали санитарные кареты. Пройдут многие часы, прежде чем она узнает, уцелела ли «Тара» и там ли Эллен. Долгие часы, пока не закончится эта изматывающая поездка под палящим сентябрьским солнцем.

Скарлетт оглянулась назад, на Мелани. Она лежала, страдальчески зажмурив глаза от яркого света. Рывком распустив завязки капора, Скарлетт швырнула его Присси:

– На, положи ей на лицо. Защитит глаза от солнца.

Непокрытую голову скоро напекло, солнце немилосердно било прямо в лицо, и она подумала: «Еще и день не кончится, а я буду похожа на цесаркино яйцо – вся в веснушках».

Никогда в жизни она не выходила из дому без шляпки или вуали, а ручки у нее оттого такие нежные, беленькие и в ямочках, что она ни разу не бралась за вожжи без перчаток. Зато теперь она выставила себя на солнце во всей красе: фургон разваливается, кляча еле бредет, и сама она вся грязная, потная, голодная, а что поделаешь? Только и остается плестись черепашьим шагом по опустевшим, заброшенным землям. Как мало времени прошло с тех пор, когда она жила в покое и без забот! Совсем еще недавно и она, и все вокруг считали, что Атланта не может пасть, что на землю Джорджии никогда не ступит враг. Но маленькое облачко, что появилось на северо-западе четыре месяца назад, выросло в мощную грозовую тучу, а потом разразился грохочущий, воющий торнадо, он смел с лица земли весь ее мир, выковырнул ее из прежней уютной жизни и бросил на этой дороге, как на краю света – в самой сердцевине одиночества и запустения.

Цела ли еще «Тара»? Или «Тару» тоже унесло этим опустошающим ветром, промчавшимся над Джорджией?

Она тронула кнутом наболевшую спину лошади, понуждая ее хоть немного ускорить шаткий ход колес; фургон, как пьяный, переваливался с боку на бок по ухабистой разбитой дороге.

В воздухе стояла смерть. Лучи предзакатного солнца высвечивали с детства памятные поля, перелески, кустарники; они были зелены, и тихи, и накрыты необычайным, неземным покоем, отчего сердце Скарлетт наполнилось диким ужасом. Каждый пустой дом, каждая воронка от снаряда, каждая печная труба, неестественно высоко торчащая среди почерневших от огня и дыма руин, пугали ее все сильнее. С прошлой ночи они не встретили ни единого живого существа – ни человека, ни животного. Мертвые – да, были. Мертвые мужчины, мертвые лошади и мулы. Они лежали у дороги, смердящие, покрытые тучами мух. Но живых – никого. Ни далекого мычания коров, ни птичьего щебета, ни даже шелеста ветра в листве. Только усталое «шлеп-шлеп» лошадиных тяжелых ног да слабое попискивание Меллиного дитяти нарушали тишину.

Вся округа лежала словно скованная злым наваждением. Или того хуже, подумала Скарлетт – и холодные мурашки побежали по спине, – как знакомое и любимое лицо матери, прекрасное и обретшее покой после смертных мук. Ей показалось, что лес, когда-то знакомый и дружелюбный, теперь полон призраков. Тысячи людей пали в боях у Джонсборо. Они здесь, в этом лесу, где косые низкие лучи закатного солнца жутковато проглядывают сквозь недвижную листву, они все здесь – друзья и враги, окружили хлипкий фургончик, вперились в нее глазами, слепыми от крови и красной пыли, остекленевшими, страшными глазами.

«Мамочка! Мама!» – беззвучно кричала Скарлетт. Только бы добежать до Эллен! Если бы только – Господи, сотвори чудо! – «Тара» стояла еще на земле и можно было бы подъехать длинной кедровой аллеей, и войти в дом, и увидеть нежное, милое лицо матери, хоть бы раз еще почувствовать, как ее мягкие, умные руки отводят страх, ухватиться руками за материнские юбки и зарыться в них лицом… Мама бы знала, что делать. Мама не даст умереть Мелани с ребенком. Она прогонит всех призраков, все страхи отведет спокойным своим: «Тихо! Тихо! Ш-ш-ш!» Но мама больна, может быть, умирает.

Скарлетт прошлась кнутом по многотерпеливой шкуре лошади. Им нужно быстрее! Целый день они ползли этой бесконечной дорогой, по жаре! А скоро наступит вечер, ночь, и они будут совсем одни в этой пустыне, а вокруг – мертвецы. Она крепко взялась за вожжи стертыми в кровь ладонями и яростно стала нахлестывать лошадь, а руки жгло огнем при каждом движении.

Добраться бы только до добрых объятий «Тары» и Эллен и сбросить ношу, слишком тяжелую, непосильную для ее юных плеч – умирающую женщину, угасающего младенца, своего собственного голодного малыша, перепуганную негритянку… Они все ищут в ней силу, смотрят на нее как на поводыря или пастыря, они видят в прямой ее спине мужество, которым она не обладает, и выносливость, которая давно иссякла.

Выдохшаяся лошадь никак не отвечала ни кнуту, ни вожжам. Продолжала себе ковылять, еле волоча ноги, спотыкаясь на каждом камне и пошатываясь на ходу, того и гляди подогнутся колени. И однако же, с наступлением сумерек они добрались до заключительного этапа своей долгой поездки. Кружной путь по узкому лесному проселку закончился, они вывернули на главную дорогу. Теперь до «Тары» всего миля!

Впереди темной массой поднималась живая изгородь, отмечавшая начало владений Макинтоша. Проехав немного подальше, Скарлетт придержала лошадь напротив дубовой аллеи, что вела от дороги прямо к дому старого Энгуса Макинтоша. Она вглядывалась в синеющие сумерки, пытаясь увидеть, что там, в конце двух ровных рядов вековых деревьев. Всюду темно. Ни единого огонька – ни в доме, ни в хижинах. Напрягая зрение, приспосабливаясь к полутьме, она смутно различила картину, ставшую привычной за этот длинный, страшный день: две высоких трубы, торчащие подобно гигантским могильным камням над руинами дома, и выбитые, обгорелые окна, что смотрят из стен незрячими, пустыми глазами.

– Хэлло-о-о! – крикнула она, собрав все силы. – Хэлло-о!

Обезумевшая от страха Присси вцепилась в нее когтистой лапкой, Скарлетт резко обернулась и увидела, что у девчушки глаза сейчас выскочат из орбит.

– Не надо кликать, мисс Скарлетт, не надо! Пожалуйста, не выкликайте больше! – Присси шептала, трясясь и заикаясь. – Никому не ведомо, чего накличете, какое оно вам откликнется. А ну как встанет и подымется…

«Господи, спаси! – Скарлетт вмиг покрылась гусиной кожей. – Господи, спаси. Она ведь права. Что угодно оттуда может явиться!»

Она хлопнула вожжами, понукая лошадь. Последний мыльный пузырь надежды лопнул, наткнувшись на осколки дома Макинтоша. Развалины, покинутое всеми пепелище. Так было и на других плантациях, которые они миновали в этот день. «Тара» расположена всего-то в полумиле отсюда, по этой самой дороге, прямо на пути армии. И «Тару» тоже сровняли с землей, как и все вокруг! Она найдет только почерневшие кирпичи, и звезды будут заглядывать в дом без потолков и крыши. Эллен и Джералд пропали, девочки пропали, Мамми пропала, негры тоже – всех унесло, бог знает куда. И эта сверхъестественная тишина над всем краем.

И что ей в голову взбрела дурацкая эта затея, зачем, вопреки здравому смыслу, она потащила с собой еще и Мелани с этим ее младенцем? Уж лучше им было умереть в Атланте, чем, промучившись целый день под палящим солнцем, в тряской колымаге, найти свою смерть в молчаливых развалинах «Тары».

Да, но Эшли оставил Мелани на ее попечение. «Позаботься о ней». О, этот прекрасный, невыносимо прекрасный день, когда он поцеловал ее на прощание, перед тем как уйти навсегда! «Ты позаботишься о ней, правда? Обещай мне!» Зачем она вообще связала себя таким словом, обернувшимся теперь двойной обузой, теперь, когда Эшли, наверное, нет на свете? Даже в этой дикой безысходности, в запредельной своей усталости, она не переставала ненавидеть Мелани, возненавидела и ее ребенка, чей тоненький, мяукающий голосок все слабее и слабее прорезал тишину. Но она дала обещание, и вот они принадлежат ей, равно как Уэйд и Присси, они целиком на ней, и она должна бороться, драться за них, пока хватит сил, до последнего вздоха.

Можно было бы оставить их в Атланте, сгрузить Мелани у госпиталя, а самой сбежать. Но, сделав так, она уже никогда не смогла бы взглянуть в глаза Эшли, в земной или иной жизни. Сказать ему, что она оставила его жену и ребенка умирать среди чужих людей?

О, Эшли! Где он сейчас, вот прямо сейчас, сегодня вечером, когда она тащится изъезженной дорогой с его женой и младенцем? Жив ли он, думает ли о ней, лежа за высокой оградой Рок-Айленда? Или давным-давно скончался от оспы и гниет где-нибудь в неведомой общей яме, вместе с другими конфедератами?

Натянутые нервы Скарлетт чуть не взорвались от внезапного шума, раздавшегося в подлеске, совсем рядом.

Присси заверещала пронзительно и бросилась плашмя на дно телеги, прямо на младенца. Мелани слабо зашевелилась, нащупывая руками ребенка, а Уэйд зажмурился и сжался в комочек – он так перепугался, что не мог даже закатить рев. Сбоку затрещали кусты под тяжелыми копытами, и от низкого, глубокого «М-м-му-у» у них заложило уши.

– Да это же корова, обыкновенная корова, – хриплым от страха голосом выговорила Скарлетт. – Не глупи, Присси. Смотри, ты придавила маленького, напугала мисс Мелли и Уэйда.

– Нет, это привидение, – скулила Присси, вжимаясь лицом в бортик повозки.

Скарлетт повернулась с нарочитой неторопливостью, взяла ветку орешника, служившую ей кнутом, и огрела Присси по заду. Она сама была так измотанна да вдобавок ослабла от испуга, что не могла терпеть слабости в ком-то еще.

– Ты полная дура. Поднимись и сядь прямо, пока я всю хворостину об тебя не обломала.

Подвывая и постанывая, Присси подняла-таки голову и, взглянув поверх бортика, увидела, что там и правда стоит корова, белая, в рыжих пятнах, стоит и смотрит на них большими глазами – боязливо, но как бы и с надеждой, как бы чего-то хорошего от них ожидая. Корова наклонила голову и опять заревела, громко, как от боли.

– А она не поранилась? Мне кажется, обычно они мычат не так.

– А мне вот кажется, она потому так мычит, что у нее вымя от молока распирает, и очень надобно, чтоб ее подоили, – высказалась Присси, обнаруживая в известной мере способности к наблюдательности и даже выводам. – Похоже, это корова из стада Макинтоша. Ихние ниггеры угнали коров в лес, чтоб янки не нашли, а эта отбилась.

– Вот мы и возьмем ее с собой, – быстро сообразила Скарлетт. – Тогда будет и молоко для малыша.

– Как это вы себе представляете, мисс Скарлетт, – взять корову с собой? Нельзя нам эту корову вести с собой. От коровы не жди добра, ежели она давно не доена. А у ей вымято во как разбухло, прям горит, небось. Оттого она и ревет, и блажит.

– Ну, раз ты так хорошо во всем этом разбираешься, снимай давай свою нижнюю юбку, рви на полоски и привязывай корову к задку фургона.

– Мисс Скарлетт, вы ведь знаете, нету у меня никакой нижней юбки, уж целый месяц нету, а и была бы, я бы ни за что не отдала ее рвать на веревки. И с коровами я никогда не зналась. Я их боюся, коров-то.

Скарлетт отложила поводья и подняла свою юбку. Под ней оказалось облако из лент и кружев, по-настоящему красивый предмет туалета – но это и все, что у нее оставалось. Она развязала тесьму у пояса и спустила юбку к ногам, выбираясь из пышных льняных оборок. Ретт привез ей это полотно и кружево из Нассау с последним рейсом, когда он еще ходил через блокаду, и она целую неделю трудилась над этим произведением белошвейного искусства. Без колебаний она взялась за подол и рванула. Когда нитки не поддавались, она перекусывала их зубами. Скарлетт работала яростно – перегрызала швы, рвала ткань обеими руками, и нижняя юбка быстро превращалась в ворох тряпья – длинными полосами она падала вокруг ног. Кровоточащие, все в волдырях и водянках пальцы слушались плохо, но она управилась – связала тряпки крепкими узлами.

– Обмотай этим концом ей рога, – велела Скарлетт, но Присси уперлась:

– Я коров боюся, мисс Скарлетт! Я ими никогда не занималась. Я не скотница, не из дворовых ниггеров, я из домашних ниггеров.

– Ты – из глупых ниггеров! У папы был плохой день, когда он купил тебя. Это самое худшее, что ему пришлось совершить в жизни. – Скарлетт медленно роняла слова, слишком усталая, чтобы злиться. – А я если когда-нибудь и соберусь с силами поднять руку, то чтоб задать тебе хорошую порку.

«Ну вот, – печально подумала Скарлетт, – я докатилась до того, что произнесла слово «ниггер». А маме такие вещи очень не нравятся, она была бы мной недовольна».

Присси быстро повертела круглыми глазищами: сначала изучила осунувшееся лицо своей хозяйки, а потом – жалобно ревущую корову. Из двух существ Скарлетт показалась ей менее опасной, а потому она покрепче ухватилась за бортик телеги и осталась, где и была.

Скарлетт на негнущихся ногах сползла с сиденья, терпя адские муки от каждого движения. Кстати, в этой компании не одна только Присси «боялася» коров. Скарлетт всегда их опасалась и даже в самом кротком и мирном существе усматривала скрытый злой умысел. Но сейчас не время тютюшкаться с маленькими страхами – тут великие страхи обступают тебя плотной толпой. По счастью, корова повела себя уступчиво и вежливо. Она понимала, что человек сочувствует ее страданиям, от него можно ждать помощи, и не делала угрожающих жестов, пока Скарлетт наматывала ей на рога конец своей бывшей нижней юбки. Другой конец она привязала к задку фургона – надежно, насколько позволили ее израненные пальчики. Но на обратном пути – к сиденью возницы – ей вдруг стало совсем худо. Мир провалился куда-то, она пошатнулась, теряя сознание. Но успела все-таки ухватиться за бортик и удержаться на ногах.

Мелани открыла глаза и, увидев стоящую рядом Скарлетт, прошелестела:

– Дорогая… мы уже дома?

«Мы дома!» При этих словах Скарлетт чуть не расплакалась горючими слезами. Дом! Мелани не знает, что нет у них никакого дома, они одни теперь в безумном, затерянном мире.

– Нет еще, – выдавила Скарлетт, стараясь помягче, сквозь комок в горле. – Но теперь уж недолго осталось. Я вот как раз корову нашла, у нас скоро будет молоко для вас с малышом.

– Бедный мой малыш, – прошептала Мелани и хотела было коснуться его рукой, но сил не хватило дотянуться.

Забраться опять в фургон – эта задача потребовала от Скарлетт всей воли, всей выдержки, всех сил без остатка. Наконец дело было сделано, она подняла вожжи. Лошадь стояла, опустив голову, понурая и безучастная, и с места двигаться не хотела. Скарлетт безо всякой жалости пустила в ход кнут. Хотелось бы, чтоб Бог понял и простил: ведь не так просто она тиранит измученное животное. «Надеюсь, простит, – подумала Скарлетт. – А нет – что ж, мне очень жаль. О чем говорить, «Тара» – вон она, впереди, пройти бы только четверть мили, а потом лошадь может лечь хоть прямо в оглоблях, если ей так захочется».

Все-таки тронулись, поползли, телега скрипела и стонала, грозя развалиться на каждой кочке, корова издавала с краткими промежутками трубный траурный рев. Страдальческое коровье «м-му-у!» скребло по нервам, и Скарлетт не выдержала, остановилась, хотела уж отвязать скотину. Действительно, какой им прок от коровы, если в «Таре» никого не окажется? Сама Скарлетт доить не умеет, да если б и умела, корова очень даже может боднуть того, кто прикоснется к ее наболевшему вымени. Так-то оно так, но все же у нее есть корова. Почему бы и не подержать? Вообще говоря, мало чего другого у нее теперь есть на свете.

Когда наконец они достигли подножия невысокого холма, у Скарлетт даже глаза увлажнились: как раз над ним и находится «Тара»! И тут же сердце оборвалось. Такому дряхлому одру ни за что не одолеть подъема. Ей всегда представлялось, что с этого боку у холма очень длинный, плавный и пологий склон. Правда, это было в те дни, когда она галопировала лихо на своей легконогой кобыле. Но разве может быть, чтобы с тех пор здесь выросла такая круча? Нет, с тяжелым грузом их лошади здесь точно не подняться.

Скарлетт спустилась на землю и взяла лошадь под уздцы.

– Вылезай, Присси! – скомандовала она. – Уэйда тоже забери. Неси его на руках или заставь самого идти. А маленького положи рядом с мисс Мелани.

Уэйд кинулся в рев, икая, всхлипывая и что-то лепеча, из чего Скарлетт разобрала только, что «темно, очень темно, Уэйду страшно».

– Мисс Скарлетт, я не могу идти пешком, у меня ноги все в пузырях, а ботинки каши просят. И не такие уж мы с Уэйдом тяжелые, а…

– А ну, вылезай! Сию минуту вылезай, не жди, чтобы я сама тебя вышвырнула! А если до того дойдет, то знай: я тебя прямо здесь и оставлю, одну и в темноте. Живо, ну!

Присси заскулила, боязливо всматриваясь в черноту деревьев, обступивших дорогу с обеих сторон. Такие-то деревья, они могут запросто ветку протянуть и заграбастать тебя, попробуй только выйти из фургона… Однако, делать нечего, она подложила младенца под бочок к Мелани, слезла на землю, потом потянулась за Уэйдом, вынула его тоже. Мальчик рыдал, тесно прижавшись к своей няньке.

– Пусть замолчит. Сделай что-нибудь! Я этого не вынесу. – Скарлетт говорила резко, она держала лошадь за узду и пыталась сдвинуть ее с места. – А ты, Уэйд, хоть и маленький, но мужчина, вот и будь мужчиной и перестань плакать, не то я подойду и тебя нашлепаю.

«И зачем Бог изобрел детей, – думала она со злостью, кривясь от жестокой боли, потому что вдобавок еще подвернула ногу в потемках. – Вот зачем они – бестолковые, бесполезные, плаксивые, вредные надоеды! И вечно требуют заботы, все время, то одно, то другое».

В этой измотанной душе не находилось места для сочувствия запуганному ребенку – вон Присси волочет его за руку, он там подпрыгивает сбоку, чтобы поспевать за взрослыми, и хнычет, и хнычет – ничего она к нему не могла испытывать, кроме досады, что родила его, и давно приевшегося удивления, что она вообще была когда-то замужем за Чарлзом Гамильтоном.

– Мисс Скарлетт, – зашептала Присси, вцепившись в руку своей хозяйки, – давайте не пойдем в «Тару». Не надо нам туда. Их там нету. Они все ушли. Пропали. Может, и померли – мама моя и все они.

Отзвук собственных мыслей разозлил Скарлетт, она стряхнула прицепившиеся к ней пальцы.

– Тогда давай мне руку Уэйда. А сама можешь усесться прямо здесь и остаться.

– Нет, мэм! Нет, мэм!

– Тогда тихо мне! Умолкни.

Как же медленно тащится лошадь! Пена с лошадиных губ капала ей на руку. Откуда-то из глубин сознания выскочила и стала назойливо повторяться строчка из песни, что они пели дуэтом – Ретт ей подпевал мощным басом. Там было вроде так:

Но дальше она не могла вспомнить. Что-то похожее на «ты потерпи денек, другой, не станет легче ноша»… «Ты потерпи шажок, другой, там впереди родимый дом», – упорно стучало в голове.

И вот они одолели подъем, и перед ними возникли дубы «Тары», темной массой четко выписанные на фоне меркнущего неба. Скарлетт торопливо обшарила округу глазами – нет ли где огня. Ни единого.

«Нет их! Ушли. Исчезли», – говорило ей сердце, и в груди разливался холод. Нет их!

Она направила лошадь в подъездную аллею; кедры, сплетаясь ветвями высоко у них над головой, окунули их в полночную темень. Вперившись в конец длинного тоннеля, Скарлетт увидела впереди… увидела или только захотела увидеть? Или это просто обман зрения, злая игра усталых глаз? Впереди виднелось белое пятно, неясное, почти неразличимое. Белые кирпичные стены «Тары»! Дом, ее дом! Милые, родные белые стены, и окна с развевающимися занавесками, и широкие веранды, неужели все это ждет ее там, впереди, за пропастью мрака и уныния? Или ночь сжалилась над ней и милосердно скрывает до поры тот же кошмар, как в доме Макинтоша?

Похоже, аллея растянулась на многие мили; лошадь, подталкиваемая упорной рукой, шлепала копытами все тише и реже. Острый глаз Скарлетт рыскал в темноте. Крыша, кажется, цела. Да возможно ли это… Возможно ли? Нет, исключено. Война не останавливается ни перед чем, даже и перед «Тарой», построенной на века. Не мог этот ураган миновать «Тару».

Потом затененный силуэт стал обретать форму. Скарлетт сильнее потянула лошадь вперед. Там, в конце тоннеля, из темноты выступали белые стены. И не закопченные дымом пожара. «Тара» ускользнула! «Тара» спаслась! Дом! Скарлетт выронила узду и пробежала последние несколько шагов, подскочила к стене, горя желанием прижаться к ней, ощутить ее под рукой. И тут она увидела неясную, расплывчатую тень фигуры, появившейся из черноты веранды и стоящей на верхней ступеньке парадного крыльца. «Тара» не покинута! Кто-то есть в доме.

Крик радости, готовый вырваться из груди, замер в горле. Дом был так темен и тих, и фигура на крыльце не двинулась и не окликнула ее. Что-то не так? А что не так? «Тара» стояла невредимая, только накрытая, как саваном, той же самой тихой жутью, что нависла над всей округой. Человек на ступенях пошевелился. Неловкий и медлительный, он спускался к ней.

– Па? – прошептала она внезапно севшим голосом, почти усомнившись, а он ли перед ней. – Это я, Кейти Скарлетт. Я пришла домой.

Джералд направился к ней, волоча свою негнущуюся ногу; он молчал и двигался как лунатик. Подойдя ближе, он посмотрел на нее недоуменно, словно не верил, что она – настоящая, а не часть его сна. Он поднял руку и положил ей на плечо. Скарлетт ощутила в его руке дрожь – такое впечатление, что он просыпается после кошмарного сна и еще не совсем осознает реальность.

– Дочь, – выговорил он с усилием. – Дочь. – И опять умолк.

«Как же так – он совсем старик!» – подумала Скарлетт.

Плечи у Джералда повисли. Лицо его она толком разглядеть не могла, но в нем совсем не чувствовалось былой живости, знаменитой Джералдовой неутомимости, бьющей через край энергии, жизненной силы. В глазах же, смотревших на нее, было почти то же самое испуганно-оглушенное выражение, как у маленького Уэйда. Просто маленький, сломленный, старый человек.

Теперь ее охватил страх неизвестности: вот сейчас это жуткое выпрыгнет, вынырнет из темноты и накинется на нее. Она оцепенела; она могла только стоять и смотреть на отца, а вал вопросов замирал у нее на губах.

Из фургона донесся слабенький плач, и Джералд с видимым усилием вернулся к действительности.

– Это Мелани и ее малыш, – быстро прошептала Скарлетт. – Она тяжело больна, я взяла ее к нам домой.

Джералд снял руку с ее плеча и распрямил спину. Он медленно приближался к повозке, и в памяти всплыло призрачное видение: вот старый хозяин «Тары» приветствует гостей. Джералд даже сказал те самые слова:

– А, кузина Мелани!

Мелани что-то ответила, очень тихо, не разобрать.

– Кузина Мелани, здесь ваш дом. Усадьба «Двенадцать дубов» сожжена. Вы должны остаться с нами.

Мысль о том, что страдания Мелани еще продолжаются, подтолкнула Скарлетт к действию. Она опять вернулась в настоящее, к насущным заботам: надо уложить Мелани с младенцем в удобную постель, переделать для нее кучу разных разностей, в общем, все, что следует сделать в подобном случае.

– Ее нужно нести. Она не может ходить.

Послышалось шарканье ног, и в черном проеме холла появилась темная фигура. Порк сбежал по ступеням, крича на ходу:

– Мисс Скарлетт! Мисс Скарлетт!

Она обеими руками схватилась за него, прижалась крепко. Порк, неотъемлемая часть «Тары», славный Порк, столь же дорогой сердцу, как родные стены и прохлада коридоров! Она чувствовала его слезы на своих руках, потоки слез, а он охлопывал ее, оглаживал с грубоватой нежностью и все приговаривал:

– Ну, как я рад, что вы вернулись, до чего я рад!

Присси разразилась слезами и бессвязным лепетом:

– Порк, Порк, милый!..

А маленький Уэйд, расхрабрившись от столь явных проявлений слабости со стороны взрослых, немедленно начал канючить:

– Уэйд пить хочет!

Скарлетт поняла, что здесь требуется твердая рука – ее рука.

– Мисс Мелли лежит в фургоне, и беби тоже. Порк, ты должен отнести ее наверх – смотри, осторожно! Устрой ее в задней комнате для гостей. Присси, ты возьмешь ее беби и Уэйда. Ступай с ними в дом и дай Уэйду попить воды. А что Мамми, она здесь? Порк, скажи ей, она мне нужна.

Властные нотки в ее голосе дали Порку заряд энергии. Он подошел к фургону и закопошился у заднего бортика. У Мелани вырвался стон, когда он приподнял ее и потянул с перинки, на которой она пролежала все это время. Но, оказавшись в сильных руках Порка, она успокоилась и, как ребенок, опустила голову ему на плечо. Присси, держа в одной руке младенца, а другой ведя за собой Уэйда, поднялась следом за ними по широким ступеням и скрылась в темном холле.

Скарлетт кровоточащими пальцами поглаживала руку Джералда.

– Как они, па? Получше?

– Девочки поправляются.

И все. Навалилось молчание, и в этом молчании страшная мысль, настолько чудовищная, что ее нельзя было высказать вслух, обрела плоть. Скарлетт не могла, физически не могла выговорить это. Она пыталась проглотить комок, застрявший в горле, но от внезапной сухости у нее как будто спеклось все внутри. Неужели это и есть ответ на пугающую загадку тишины в «Таре»?

Отвечая на невысказанный вопрос, Джералд заговорил.

– А мама… – сказал он и остановился.

– А мама?..

– Ваша мама вчера умерла.

Не выпуская отцовской руки, Скарлетт прошла через просторный холл, который был так привычен, так хорошо знаком ей, что даже в полной темноте она видела его внутренним зрением. Она обходила кресла с высокими спинками, пустую стойку для ружей, старый буфет с выступающими ножками в виде когтистых лап; инстинкт вел ее к маленькому кабинетику в задней части дома, где Эллен обычно сидела за своими бесконечными счетами. И естественно, когда Скарлетт войдет в эту комнату, мама опять будет сидеть там за секретером; она поднимет глаза, и перо повиснет в воздухе; она встанет, окутанная легким, чудесным своим ароматом и шелестом кринолинов, – поднимется встретить свою усталую дочь. Эллен не может умереть, не может она быть мертвой, хоть па и сказал. Сказал и твердит теперь, как попугай, который знает только одну фразу: «Она вчера умерла, она вчера умерла, она вчера умерла»…

Странно, что сейчас она ничего не чувствует, кроме усталости, сковавшей ей руки-ноги тяжелыми железными цепями, и еще голода, от которого дрожат колени. Нет, о матери она будет думать позже. Сейчас мысли о матери надо вытеснить из головы, иначе она отупеет, как Джералд, или начнет монотонно всхлипывать, как Уэйд.

По темной парадной лестнице к ним спустился Порк. Он стремился держаться поближе к Скарлетт, как животное в холода жмется к очагу.

– А свет? – спросила Скарлетт. – Почему в доме такая темень, Порк? Принеси свечи.

– Они забрали все свечи, мисс Скарлетт, все, кроме одной, мы ею пользуемся в особых случаях, да и та уж почти догорела. Мамми пользуется фитильком в плошке с жиром, чтобы освещать детскую мисс Сьюлен и мисс Кэррин.

– Принеси, что осталось от свечи, – приказала она. – Поставь в мамин… в маленький кабинет.

Порк зашаркал по направлению к столовой, а Скарлетт ощупью нашла дорогу в чернильно-черные недра кабинета и утонула в старом диване. Отец по-прежнему держался за нее своей беспомощной, жалкой, доверчивой рукой – такие руки бывают только у маленьких детей и дряхлых стариков.

«Он совсем старик, он усталый, старый человек», – опять подумала она и слегка удивилась, почему это ей безразлично.

Заколыхался свет: в комнату входил Порк, высоко неся на блюдце оплывшую свечу. Темная пещера ожила: продавленный древний диван, на который они уселись, высокий, чуть не до потолка, секретер с изящным резным стулом перед ним и множеством полочек и ящичков, битком набитых всяческими бумагами, исписанными красивым почерком Эллен, потертый ковер на полу – все, все здесь было то же самое, и только Эллен здесь не было, не было больше тонкого духа лимонной вербены, пропитавшего ее платья, не было милого взгляда длинных миндалевидных глаз с приподнятыми к вискам уголками. У Скарлетт заныло сердце – нервам, онемевшим в первый момент после тяжелой раны, потребовалось снова обрести чувствительность. «Нельзя дать им ожить, сейчас нельзя. Пусть потом болят, всю оставшуюся жизнь. Но не теперь! Молю Тебя, Господи, не теперь!» Она взглянула на Джералда – лицо у него было цвета старой штукатурки, и впервые в жизни она увидела его небритым. Когда-то цветущая физиономия покрылась серебристой щетиной. Порк поместил свечу на подставку и подошел к дивану со стороны Скарлетт. Она подумала – нет, скорее почувствовала: если б он был собакой, то положил бы сейчас свою морду ей на колени и принялся скулить, чтобы ласковая рука потрепала его за ушами.

– Порк, сколько у нас здесь негров?

– Мисс Скарлетт, эти паршивые ниггеры, они все разбежались, а то и ушли вместе с янки, а другие…

– Сколько осталось?

– Ну, значит, я, мисс Скарлетт, и Мамми. Она целыми днями ухаживает за молодыми барышнями. Еще Дилси, она сейчас пошла посидеть с ними. Трое нас, мисс Скарлетт.

«Трое нас» – это вместо прежней сотни. Скарлетт с усилием подняла голову. Шея болела тоже. Но голос ее, она знала, должен звучать уверенно и твердо. Удивительно, что слова пришли сами собой, спокойные и естественные, как будто нет и не было никакой войны и она может мановением руки призвать к себе десяток домашних слуг.

– Порк, я умираю есть хочу. Имеется что-нибудь съестное?

– Нет, мэм. Они это все забрали.

– Ну а в саду?

– Они туда выпускали своих коней.

– И даже на холмы, где сладкий картофель?

Что-то похожее на довольную улыбку тронуло его толстые губы.

– Мисс Скарлетт, про ямсы-то я и забыл совсем. Думаю, они все как есть тама. Янки, они же народ какой – никогда не сажают ямсов. По их разумению, это так, сорняк просто, растет себе…

– Скоро луна взойдет. Сходи-ка ты и накопай нам немного. И поджарь. Кукурузной муки нет? Или сухих бобов? А кур?

– Нет, мэм. Нет, мэм. Они тех кур, каких прямо тут поесть не смогли, тех они через седло и с собой увезли.

Они, они, они! Неужели не будет конца тому, что «они» тут натворили? Разве мало им жечь и убивать? Им надо еще оставить женщин, детей и беспомощных негров умирать с голоду в краю, который сами опустошили!

– Мисс Скарлетт, у меня яблоки есть. Мамми под домом закопала. Вот сегодня мы их и отведаем.

– Яблок принеси, да, а потом иди копать ямс. И вот что, Порк, я так ослабла… какое-то обморочное состояние. Нет ли вина в подвале, хотя бы ежевичного?

– Э, мисс Скарлетт, в подвал-то они первым делом наведались.

Комната вдруг поплыла перед глазами. Голод, бессонная ночь, дикая усталость, страшные потрясения – все навалилось разом, вызвав приступ дурноты. Скарлетт до боли сжала резные розы подлокотника.

– Нет вина, – сказала она тусклым голосом, вспоминая бесконечные ряды бутылок в подвале. Память оживилась. – Порк, а что с тем кукурузным виски в дубовом бочонке, который па закопал под пиратским деревом?

И опять черное лицо осветилось вроде бы улыбкой – улыбкой удовольствия и уважения.

– Ну, мисс Скарлетт, вот же острый глаз, в самую точку, и ребенком такая была! А я про тот бочонок и забыл совсем. Но, мисс Скарлетт, ничего хорошего в том виски нету. Оно и настаивалось всего год, около того, и вообще виски – это не для леди. Нехорошо.

Как глупы бывают негры! Ни о чем сами не подумают, ничего не сделают, если только им не будет сказано. А янки еще хотят их освободить!

– Для этой леди и для папы оно вполне подойдет. Живей, Порк, откопай его и принеси нам два стакана, немножко мяты и сахару, а я смешаю джулеп.

Порк поглядел на нее с укоризной:

– Мисс Скарлетт, вы же знаете, в «Таре» уже давно нету сахара, а мяту ихние кони всю поели, а стаканы они все перебили.

«Если он еще раз скажет «ОНИ», я взвою. Не могу больше». Так она подумала, а вслух произнесла:

– Ладно, пошевеливайся, достань виски, быстро. Будем пить чистым. – И добавила, когда он уже повернулся уходить: – Погоди, Порк. Тут так много нужно вещей переделать, у меня мысли разбегаются… А, вот что. Я привела лошадь и корову. Эту корову требуется подоить, срочно, а лошадь распрячь и напоить. Поди скажи Мамми, чтоб занялась коровой. Передай, что корову надо обязательно как-то привести в порядок. У мисс Мелани беби умрет, если ему нечего будет покушать, а…

– У мисс Мелли нету… Она не может?.. – И он примолк из деликатности.

– У мисс Мелани нет молока, – договорила Скарлетт твердо и ахнула в душе: «Боже милостивый! Мама упала бы в обморок от подобных речей». – Значит, у вас тоже младенец, да, Порк?

Младенцы, младенцы, кругом младенцы! И зачем Бог наделал столько младенцев? Хотя нет, Бог детей не делает, их делают глупые люди.

– Да, мэм. Большой, черный, толстый мальчик. Он…

– Хорошо. Иди скажи Дилси, пусть оставит девочек. Я пригляжу за ними. А Дилси пусть покормит беби мисс Мелани и сделает для нее, что сможет. Передай Мамми, чтобы занялась коровой и поставила эту несчастную лошадь в стойло.

– А у нас нет больше конюшен. Они все стойла разобрали на костры.

– Не смей говорить мне, что тут ОНИ натворили! Иди же, Порк, выкопай этот бочонок виски, а потом ямса.

– Но, мисс Скарлетт, у меня же нечем посветить, как копать-то?

– Господи, ну возьми полено, отколи лучину…

– Да они все поленья – на костры!

– Ну, все. Иди, сделай же что-нибудь! Мне все равно что. Но выкопай, что я велела, и выкопай быстро! Все. Поторапливайся.

Порк юркнул из комнаты, поскольку ее голос явно посуровел, и Скарлетт осталась наедине с Джералдом. Она ласково похлопала его по ноге и заметила, как он похудел, усох. Ноги Джералда больше не бугрились мускулами, не то что прежде. Надо что-то предпринять, надо вытащить его из апатии. Но спрашивать о матери она не могла. Потом, позже, когда появятся силы выстоять.

– Почему они не сожгли «Тару»?

Джералд с минуту смотрел на нее молча, словно и не слышал. Тогда она повторила вопрос.

– Н-ну-у… – Он тянул, мямлил, наконец выдавил: – Они использовали дом как штаб-квартиру.

– Янки – в этом доме?

У нее возникло ощущение, что родные стены запачканы, осквернены. Их дом, святилище, где жила Эллен, – и вдруг в нем эти… эти…

– Вот так-то, дочь. Мы видели дым от «Двенадцати дубов», вон за рекой, перед их приходом. Но мисс Душечка и мисс Индия и кое-кто из их негров успели бежать в Мейкон, так что за них мы не тревожились. Только вот нам-то никак нельзя было переехать в Мейкон. Девочки были так плохи… и твоя мама… Мы не могли ехать. Наши негры сбежали, куда – представления не имею. Украли фургоны и мулов. Мамми да Дилси с Порком – эти не удрали. Девочки… и ваша мама… их нельзя было трогать с места.

– Да, да, понимаю.

«Он все время о маме. Нельзя, чтобы он о ней говорил. О чем-то другом. О чем угодно, да хоть про самого генерала Шермана – что он устроил в этой комнате, в мамином кабинете, свой личный штаб! Что-то нужно другое».

– Янки двигались на Джонсборо, перехватить железную дорогу. И шли они по дороге от реки, тысячи солдат, пушки, кони – тысячное войско. Я встретил их на парадном крыльце.

«О, доблестный маленький Джералд! – подумала Скарлетт, и сердце переполнилось горькой нежностью. – Он встречал врага на ступенях «Тары», словно целая армия стояла за ним, а не он один против целой армии».

– Они мне сказали, чтобы я оставил дом, потому что они его будут жечь. А я сказал, что они будут жечь его над моей головой. Мы не можем его оставить – девочки… и ваша мама… они были…

– Ну и?..

«Господи, неужели он так и будет вечно сворачивать к Эллен?»

– Я сказал, что в доме больные, тифозные, что трогать их с места – это для них смерть. Могут сжечь наш кров вместе с нами. Я-то в любом случае не хотел уходить… покинуть «Тару»…

Слова падали в тишину, он смотрел куда-то вдаль, рассеянно, с отсутствующим видом, его не было в этих стенах, и Скарлетт поняла. За плечами Джералда бессчетные поколения его ирландских предков – эти мужчины умирали на своих скудных акрах, предпочитая драться до конца, чем покинуть дом, где они жили, пахали землю, любили, растили сыновей.

– Я сказал, они будут жечь дом вместе с тремя умирающими женщинами. Но мы свой дом не покинем. Молодой офицер оказался… оказался джентльменом.

– Янки – и джентльмен?! Да ты что, па!

– Да, он был джентльмен. Он ускакал и скоро вернулся с капитаном, хирургом, и он осмотрел девочек… и вашу маму.

– И ты пустил чертова янки в их комнату?!

– У него был опиум. У нас не было ничего. Он спас твоих сестер. Сьюлен потеряла много крови. А он был добрый, и он знал свое дело. И когда он рапортовал, что здесь… больные, то дом не стали жечь. Они сами сюда въехали, какой-то генерал со своей ставкой. Они набились во все помещения, кроме той комнаты, с больными. А солдаты… – Новая пауза, он как будто притомился рассказывать. Небритый подбородок тяжело опустился на грудь, вокруг свободно лежали складки вялой плоти. С некоторым усилием он опять заговорил: – Солдаты расположились тут лагерем – и вокруг дома, и в хлопчатнике, и в кукурузе. Пастбище посинело от них. Той ночью горели тысячи бивачных костров. Они разломали заборы, чтобы готовить себе еду, и конюшню, и коровник, и стойла, и коптильню. Извели всех коров, свиней и кур – даже моих индюков.

«Драгоценные Джералдовы индюки! Да, но теперь, значит, они ушли».

– Они забрали вещи, кое-что из мебели, картины, фарфор…

– И серебро?

– Насчет серебра, это Порк и Мамми что-то сообразили – может, опустили в колодец, я уж теперь не помню, – сказал Джералд раздраженно. – Они отсюда в бой шли, из «Тары», такой стоял шум-гам, люди на конях галопом, скачут туда-сюда, все вытоптали вокруг. А потом канонада из Джонсборо – как гром над самой головой, даже девочкам было слышно, хоть они совсем плохи были. Они то и дело просили: «Папа, сделай так, чтобы прекратился этот грохот».

– А… А мама? Она знала, что янки были в доме?

– Она – нет, она ничего не знала.

– Слава богу, – выдохнула Скарлетт.

Мама была избавлена от этого. Мама ничего не знала, она не слышала, что в нижних комнатах враги, не слышала орудий в Джонсборо, она так и не узнала, что землю, которая стала частью ее существа, топчет сапог янки.

– Я их мало видел, я оставался наверху, с девочками и вашей мамой. В основном я видел только молодого хирурга. Он был добр, очень добр, Скарлетт. После целого дня работы с ранеными он приходил сюда и сидел с ними. Даже оставил немного медикаментов. Он мне говорил перед уходом, что девочки поправятся, а мама… Она очень хрупкая, так он и сказал, слишком хрупкая, чтобы выдержать все это. Говорит, она надорвалась…

Наступила тишина, и Скарлетт представила себе свою мать – какой она, вероятно, была последнее время. Высокая тоненькая тростинка, средоточие сил «Тары»; она постоянно в делах и заботах, выхаживает больных, работает, не зная сна и отдыха и не думая о еде – ради того, чтобы другие могли есть и спать.

– И вот они ушли. Двинулись дальше. – Джералд надолго замолчал, потом, стесняясь простой ласки, неловко помял ее руку и объяснил: – Это я так радуюсь, что ты дома.

Какой-то шорох, скребущий, царапающий звук послышался с заднего крыльца. Бедный Порк, приученный за сорок лет чистить обувь перед тем, как войти в дом, не забывался даже в такое время. Он вошел, бережно неся две фляжки из тыквы и заранее оповещая о своем появлении крепким запахом пролитого спиртного.

– Расплескал я, мисс Скарлетт, из затычки налить прямо в тыкву – дело трудное, сноровка нужна.

– Ничего, все нормально, Порк, спасибо тебе. – Она взяла у него мокрый черпачок, тоже тыквенный, и невольно сморщила нос от противного духа. – Выпей-ка это, папа, – сказала она, подталкивая к его руке это странное вместилище для виски и принимая от Порка другую тыкву – с водой. Джералд, как послушный ребенок, поднял черпачок и шумно глотнул. Она протянула ему воду, но он только потряс головой.

От отца виски перешло к ней, и она заметила, что Джералд неотступно следует взглядом за каждым ее жестом, причем с растущим неодобрением.

– Леди не пьют спиртного, я знаю, па, – опередила она его. – Но сегодня я не леди, и нам еще уйму дел надо до ночи переделать.

Она наклонила черпачок, резко выдохнула и быстро выпила. Жгучая жидкость прошла сквозь горло в желудок, Скарлетт чуть не задохнулась, на глазах выступили слезы. Она повторила церемонию с выдохом и снова подняла тыквенный «бокал».

– Кейти Скарлетт, – внушительно произнес Джералд. Такую властную нотку в его голосе она уловила впервые с момента приезда. – Этого довольно. Ты со спиртным не знакома, смотри – охмелеешь.

– Охмелею? – Она издала мрачный смешок. – А я-то надеюсь опьянеть. Как бы я хотела напиться вдребезги и забыть это все.

Она выпила еще, поток тепла побежал по жилам, добрался до самых кончиков пальцев, овладел всем ее телом. Какое блаженство – этот дивный огонь! Кажется, он растопил даже корку льда, заковавшую ее сердце. Силы начали понемногу возвращаться к ней. Джералду причиняла боль эта картина; Скарлетт поняла, еще раз похлопала его по колену и изобразила подобие той озорной, плутоватой улыбки, которую он любил когда-то.

– С чего бы это мне захмелеть, а, пап? Я же твоя дочь. Разве я не унаследовала самую крепкую голову во всем графстве Клейтон?

Конечно, он растаял и даже готов был улыбнуться, глядя в ее утомленное лицо. Виски его тоже забирало. Она предложила ему еще:

– На, выпей немножко, а потом я провожу тебя наверх и уложу спать.

Она спохватилась. Ой-ой-ой, ведь таким тоном можно разговаривать только с Уэйдом, а с отцом она никогда не обращалась подобным образом. Это неуважительно. Но он столь явно обрадовался ее словам, что она с легкостью продолжила:

– Да, уложу тебя в постель и дам еще глотнуть, может быть, весь черпачок до дна, и ты заснешь. Тебе надо поспать, Кейти Скарлетт здесь, с тобой, и тебе больше ни о чем не нужно беспокоиться. Пей!

Он покорно выпил, она подхватила его под мышку и потянула, стараясь поставить на ноги.

– Порк…

Держа в одной руке тыкву с виски, другой рукой Порк помог управиться с Джералдом. Скарлетт взяла блюдце с мерцающей свечой, и вся троица медленно побрела через темный холл на полукруглую лестницу, к спальне Джералда.

В комнате, где на одной кровати метались в бреду Сьюлен и Кэррин, нечем было дышать от вонючего фитиля, тлеющего в плошке с салом, – единственного источника света. Открыв дверь, Скарлетт чуть в обморок не упала: в лицо ей ударил спертый воздух замкнутого пространства со специфическими запахами больничной палаты, лекарств да еще и этого тошнотворного сала в коптилке. Врачи могут сколько угодно твердить, что свежий воздух в комнате больного фатален для него, но если она должна будет провести здесь какое-то время, то ей необходим воздух – иначе конец. Она распахнула все три окна и впустила в спальню дыхание земли и дубовых листьев, но свежий воздух мало что мог сделать с въедливым, затхлым больничным духом, неделями копившимся в этом наглухо закрытом углу.

Сьюлен и Кэррин, истощенные, бледные, спали беспокойно, то и дело просыпаясь и лепеча что-то неразборчивое с широко открытыми, уставленными в никуда глазами. Они лежали в той же кровати о четырех столбиках, где любили шептаться в лучшие, счастливые дни. В углу стояла пустая кровать, узкое ложе французского ампира, с затейливыми завитушками на спинках. Эту кровать Эллен привезла с собой из Саванны. Значит, здесь она и лежала…

Скарлетт села возле сестер и тупо на них уставилась. Виски на пустой желудок вытворяло странные штуки. То сестры ее вдруг отдалялись невесть куда, делались крохотными, а их бессмысленные речи доносились до нее как жужжание насекомых. А то неожиданно вырастали с необыкновенной скоростью в громадные бесформенные глыбы и наваливались, наваливались на нее… Она устала, просто до смерти устала. Лечь бы сейчас и проспать несколько дней кряду.

Да, лечь бы и поспать, а проснуться от легкого прикосновения Эллен к своей руке и от нежного ее голоса: «Уже поздно, Скарлетт, нельзя быть такой ленивой». Но этому не бывать больше никогда. Ах, если бы здесь была Эллен или хоть кто-нибудь другой, старше, мудрее, опытнее Скарлетт – и не настолько вымотанный! К кому ей пойти? На чьи колени опустить голову? Кто подставит плечо разделить ее тяготы?

Дверь отворилась тихонько, и вошла Дилси, держа у груди ребенка Мелани, а в свободной руке – тыквенную емкость с виски. В неверном, чадном свете коптилки она казалась тоньше, чем когда Скарлетт видела ее последний раз. Индейская кровь четче обозначилась в чертах лица. Сильнее выдавались высокие скулы, нос с орлиной горбинкой стал острее, и ярче проявился медный отлив кожи. Выцветшее ситцевое платье было открыто до самого пояса, демонстрируя обширные бронзовые груди. Ребенок жадно присосался бледно-розовым бутоном ротика к темному соску; он сопел, причмокивал и зарывался крошечными кулачками в мягкую плоть – так блаженствуют котята в меховом тепле у материнского живота.

Скарлетт встала, пошатнулась и тронула руку Дилси:

– Как хорошо с твоей стороны, что ты осталась, Дилси.

– А как бы я могла удрать с этими поганцами ниггерами? Вот уж отблагодарила бы вашего папу за его доброту! После того как он выкупил меня вместе с моей малявкой Присси. А ваша мама была такая милая и добрая.

– Садись, Дилси. Вижу, беби может сосать – значит, все в порядке? А как мисс Мелани?

– С ребенком ничего не случилось, просто он голодный, а что дать голодному ребенку – это у меня есть. И с мисс Мелани тоже все нормально. Она не умрет. Не терзайте себе душу. Я много таких перевидала, белых и черных. Она очень устала, изнервничалась вся, боялась за своего беби. Но я ее утихомирила, дала ей немного, что тут оставалось, в этой тыкве, она теперь и спит.

Вот, значит, как: это кукурузное виски сослужило службу всему семейству! Скарлетт едва удержалась от истерического хохота: может быть, ей следовало дать этого пойла малышу Уэйду – вдруг бы икать перестал… И Мелани умирать не собирается. Когда Эшли придет домой – если придет домой… Нет, об этом она тоже подумает потом, позже. Как много накопилось такого, о чем надо будет подумать позже! И много запутанного – а надо будет решать. Если б можно было отодвинуть этот час расплаты, час раздумий и решений куда-нибудь в даль пропадающую! Внезапно она вздрогнула и замерла: что это за звуки там, за окнами, квакающие, крякающие, что означает это ритмичное «кер-бам, кер-бам»?

– Да это же Мамми достает воду из колодца, обтереть молодых барышень. Их все время мыть приходится, – объяснила Дилси, устанавливая тыкву на столе между медицинскими пузырьками и бутылочками.

Скарлетт рассмеялась. Нервы у нее, должно быть, вконец истрепались, если ее пугают шумы от колодезного ворота – одно из самых ранних воспоминаний ее детства. Пока она не отсмеялась, Дилси неотрывно смотрела на нее, сохраняя на лице величественную неподвижность, но Скарлетт чувствовала, что Дилси ее поняла. Она откинулась на спинку кресла. Господи, хоть бы избавиться от тугого корсета, от закрытого воротника и от туфель, все еще полных песка и камешков, стерших ей в кровь ноги!

Ворот медленно поскрипывал, веревка наматывалась, и с каждым скрипом-кряком ведро поднималось все ближе к краю. Скоро Мамми будет с ней – ее Мамми, их с Эллен Мамми, она растила и мать и дочь. Скарлетт сидела молча, ни на чем особенно не сосредоточиваясь. Малыш, хоть и переполненный молоком, вдруг завозился, закряхтел недовольно и хотел было устроить рев – это он потерял сосок. Дилси, тоже молча, направила ненасытный ротик и стала баюкать ребенка на руках, а Скарлетт прислушивалась к шарканью нянькиных ног по заднему двору. Какая тихая ночь! После Атланты малейший звук громом отдается в ушах.

Лестница в холле содрогнулась под внушительным весом Мамми, направлявшейся к ним. И вот она в дверях – плечи оттянуты вниз двумя тяжелыми бадейками, милое черное лицо застыло в горестной гримасе – такая печаль, безмерная и непостижимая, бывает написана порой на грустных мордочках обезьянок.

При виде Скарлетт взгляд ее посветлел, блеснули белые зубы. Она поставила бадейки, и Скарлетт кинулась к ней, обняла, положила голову на просторную мягкую грудь, где находили поддержку и утешение многие головы, черные и белые. В ней, в Мамми, сохранилось что-то от прежней жизни, что-то надежное и незыблемое, подумала Скарлетт. Но первые же слова старой негритянки рассеяли иллюзию:

– Моя деточка дома! Ох, мисс Скарлетт, что же нам теперь делать, когда мисс Эллен в могиле? Лучше бы мне помереть и лежать рядом с ней! Ничего у меня не получается без мисс Эллен. А остались мне одни только горести да несчастья. Только бремя, деточка моя, одно только тяжкое мое бремя.

Скарлетт слушала и не слышала – ей было хорошо и покойно на холмах Мамминой груди, но от последних слов она очнулась. «Бремя, мое тяжкое бремя». Она опять вспомнила назойливую строчку, доводящую до умопомрачения, – ту, что целый день стучала у нее в висках: «Ты потерпи шажок, другой, там впереди родимый дом», но дальше память ей отказывала. А сейчас всплыло:

Да, вот оно: «Твой груз – он навсегда с тобой, не станет легче ноша», – повторила утомленная память. Так что же – ее бремя, ее тяготы никогда не станут легче? И возвращение домой, в «Тару», – это вовсе не благословенный конец пути, не только не освобождение от трудов, но новый груз на плечи? Она вывернулась из объятий Мамми. И, дотянувшись ладонью до ее щеки, ласково погладила сморщенное черное лицо.

– Душенька моя, а ручки-то ваши! – ахнула Мамми, поймала ее руки, все в ссадинах и кровавых мозолях, и осмотрела их с ужасным неодобрением. – Мисс Скарлетт, уж я ли не говорила вам, не твердила день за днем, что настоящую леди всегда узнают по рукам! Ай-ай-ай, да у вас еще и лицо на солнце обгорело!

Бедняжка Мамми, она до сих пор печется о ничтожных пустяках, хоть и война, и смерть пронеслись прямо над ее головой. Еще минута, и она скажет сурово, что молодым барышням с мозолистыми руками и в веснушках нечего и мечтать о приличном муже, но Скарлетт это замечание предупредила.

– Мамми, я тебя ждала, чтобы ты мне рассказала про маму. Когда о ней говорит папа, слушать это невыносимо.

Слезы потекли из старых глаз. Мамми молча наклонилась, взяла свои бадейки и отнесла к кровати. Откинув простыню, она принялась за спальные одеяния девушек. В мерцающем свете коптилки Скарлетт разглядела, что Кэррин одета в ночную рубашку, чистую, но в заплатках, а Сьюлен лежит завернутая в старый халат небеленого полотна, обильно увешанный обрывками ирландского кружева. Мамми молча лила слезы, обтирая изможденные девичьи тела тряпками от старого фартука. Потом заговорила, не прерывая своего занятия:

– Знайте, мисс Скарлетт, это все Слэттери, шантрапа болотная, подлые, низкие люди, белая беднота, это они погубили мисс Эллен. Я ли не говорила ей, не твердила день за днем, что делать добро для этой швали – только себе во вред, но мисс Эллен своим умом жила и по доброте своей душевной никому не могла сказать «нет», ежели кто в ней нуждался.

– Слэттери? – Скарлетт была в замешательстве. – Они-то здесь при чем?

– У них там хворь началась, понос и рвота и все такое. – Мамми указала своим тряпьем на обнаженных девчушек, расплескав при этом воду по влажной простыне. – Эта ихняя нахалка Эмми, она слегла, ну и старая мисс Слэттери, ее матушка, тут как тут, прилетела за мисс Эллен. Она всегда так делает, случись чего. И почему это она не может сама выхаживать своих-то, собственных детей? А мисс Эллен и без того воз везет выше головы. Но мисс Эллен, она к ним пошла и Эмми выходила. А ведь сама была уже очень плоха, мисс Скарлетт. Ваша мама давно была нездорова. Еды у нас не слишком много, да еще интенданты вытягивают все, что мы вырастим. Ну, мисс Эллен и всегда-то ела как птичка. Уж я говорила ей, говорила, оставьте вы их, эту белую шантрапу, пусть сами как-нибудь. Но она моим словам ноль внимания. И вот, как только Эмми вроде пошла на поправку, тут с этим делом слегла мисс Кэррин. Да, мэм, тиф – он такой, от них к нам прямой дорожкой. Первой попалась ему мисс Кэррин, а потом и мисс Сьюлен. Тогда мисс Эллен взялась ухаживать и за ними тоже.

Мамми вздохнула, повозилась еще с девочками и продолжала неспешную речь:

– У железной дороги сражения, за рекой янки, мы знать не знаем, что с нами будет, негры с полей бегут что ни ночь – в общем, я чуть с ума не сошла. А мисс Эллен ничего, свежая и холодная, прямо огурчик. Только очень тревожилась за молодых барышень, потому что у нас не было ни лекарств, ни… вообще ничего. А однажды ночью она мне и говорит – после того, как мы раз десять уже обтерли молодых барышень, – вот, значит, она мне и говорит: «Если б я могла продать свою душу, я бы ее продала – за кусочек льда, чтобы положить на лоб моим девочкам». Она никого сюда не допускала – ни мистера Джералда, ни Розу, ни Тину – никого, кроме меня, потому что я тифом уже переболела. А потом тиф скрутил ее, мисс Скарлетт, и я сразу поняла, что тут уже ничем не поможешь. – Мамми распрямила спину, подняла край фартука и остановила потоки слез. – Она ушла быстро, мисс Скарлетт, и даже тот славный доктор янки ничего не сумел для нее сделать. Она ничего не сознавала, вообще ничего. Я звала ее, говорила ей что-то, а она не узнавала даже свою собственную Мамми.

– А она… не говорила… не упоминала обо мне? Не звала меня?

– Нет, душа моя. Ей мнилось, что она опять маленькая девочка и опять у себя в Саванне. И никого не звала, по имени не звала.

Тут вмешалась Дилси. Она положила спящего ребенка к себе на колени и сказала:

– Не так, мэм. Она звала. Кого-то называла по имени.

– Закрой свой рот, ты, помесь ниггера с индейцем! – Мамми повернулась к Дилси с угрожающим видом.

– Тихо, Мамми! Кого она звала, Дилси? Папу?

– Нет, мэм. Не папу вашего. Это было в ту ночь, когда жгли хлопок…

– Что, у нас нет больше хлопка? Говори мне быстро, Дилси!

– Да, мэм, весь хлопок сожгли. Солдаты выкатывали его из-под навеса на задний двор и покрикивали: «Вот это будет костер так костер, самый большой на всю Джорджию!» И запалили его.

Трехлетний урожай хлопка – сто пятьдесят тысяч долларов – и все коту под хвост…

– От огня везде стало светло, как днем. Мы испугались, как бы и дом не сгорел. В этой комнате было так светло – хоть нитку в иголку продевай. И вот, когда окно-то осветилось, то, похоже, это разбудило мисс Эллен. Она села в кровати и громко выкрикнула, раз и другой, вот так: «Фи-ли-ипп! Фи-ли-ипп!» Я такого имени раньше не слыхала, но это точно было имя, и она звала.

Мамми стояла окаменев и пронзала пламенным взглядом негодницу Дилси, но Скарлетт ничего не видела. Она сидела, уронив голову на руки. Филипп… Кто он такой и кем он был для матери, если она звала его перед смертью?

Долгая дорога из Атланты в «Тару» закончилась. Закончилась, упершись в голую стену, – та дорога, что должна была окончиться в объятиях Эллен. Никогда больше не сможет Скарлетт заснуть, как ребенок, под надежной защитой отцовского крова и материнской любви, укутавшись в эту любовь и заботу, словно в одеяло из гагачьего пуха. Нет больше той надежной гавани, куда она могла бы возвращаться и отдыхать душой. И нет никого, кто подставит плечо под ее ношу, разделит ее тяготы. Отец ее стар и полностью выбит из седла, сестры болеют, Мелани хрупка и слаба, малыши беспомощны, а негры смотрят на нее с детской верой и льнут к ее юбкам, зная, что дочь Эллен будет тем прибежищем, которым всегда была Эллен.

За окном, в слабом свете поднимающейся луны, перед ней раскинулась «Тара» – акры опустошенной земли, на которой некому работать, развалины на месте хозяйственных построек – «Тара» лежала перед ней, как истекающее кровью тело. Нет, это ее собственное тело медленно истекает кровью прямо у нее на глазах. Вот такой он, конец дороги: дрожащая, дряхлая старость, болезнь, голодные рты, беспомощные руки, ухватившиеся за ее юбки. И ничего нет на этом конце дороги, ничегошеньки – только Скарлетт О’Хара Гамильтон, девятнадцати лет от роду, вдова с маленьким ребенком на руках.

Ну и что ей со всем этим делать? Тетя Питти и мейконские Барры могли бы взять к себе Мелани с ребенком. Девочек, когда поправятся, придется приютить семье Эллен, не важно, если кто-то будет не в восторге. А они с Джералдом обратились бы к его братьям, Эндрю и Джеймсу.

Она посмотрела на тощенькие фигурки, мечущиеся в бреду на сырых простынях, потемневших от пролитой воды. Сьюлен ей совсем не нравится. Сейчас это открылось со всей очевидностью. Да и никогда Сьюлен ей не нравилась. К Кэррин она тоже не питала особой любви: она вообще не сумела бы полюбить того, кто слаб. Однако они с ней одной крови, они – часть «Тары». Нет, она не допустит, чтобы сестры жили где-то сами по себе, скитались по теткам, как бедные родственники. О’Хара – бедные родственники, нахлебники, которых терпят из милости? Не бывать такому никогда!

Неужели нет выхода из этого тупика? Усталые мозги шевелятся так медленно. Скарлетт поднесла руки к голове – это оказалось тяжело, как будто вокруг не воздух, а вода и надо еще бороться против течения. Она вынула тыкву из скопления разных склянок и бутылочек и заглянула внутрь. На дне болталось еще виски, сколько – в неверном мигании коптилки понять невозможно. Странно, что резкий дух не покоробил ее. Она медленно выпила, но на сей раз жидкость не обожгла, только прошла теплой волной, и наступило отупение.

Скарлетт поставила пустую тыкву и огляделась вокруг. Это все ей снится: дымная, сумеречная комната, костлявые девицы, громадная бесформенная туша Мамми возле кровати, недвижный бронзовый лик Дилси со спящим у темной груди розовым комочком – все это сон, от которого она очнется и ощутит дивный запах поджаренного бекона, услышит гортанный смех негров и скрип фургонов, направляющихся в поле; а на ее плече будет нежная, настойчивая рука Эллен.

Потом она обнаружила, что находится в своей собственной комнате, в собственной постели, слабый лунный свет разбавляет потемки, а Мамми и Дилси снимают с нее одежду. Мучительный корсет не впивается больше в талию, и дышать можно глубоко, всей грудью, даже животом. Она чувствовала, как осторожно стягивают с нее чулки, и слушала неразборчивое утешительное бормотание Мамми, обмывающей ее стертые ступни. Какая прохладная водичка, как приятно лежать тут, в тепле и уюте, и чувствовать себя ребенком.

Она вздохнула и совершенно расслабилась; через какое-то время – это мог быть год, час или всего секунда – оказалось, что она тут одна, и в комнате стало гораздо светлее: яркий лунный луч лежал на ее кровати.

Она не понимала, что пьяна – пьяна от усталости и от виски. Она только знала, что вышла из своего разбитого тела и витает где-то над ним; здесь нет боли, нет усталости, и мозг ее работает с необычайной, неестественной четкостью.

Она смотрела на жизнь новыми глазами, потому что где-то на долгом пути в «Тару» остались позади ее детство и юность. Она перестала быть пластичным, податливым комком глины, на котором каждое новое переживание оставляет своей след. Глина затвердела – тоже в какой-то момент этого непостижимо длинного дня, равного, наверное, тысячелетию. Сегодня вечером с ней еще обходились как с ребенком – но в последний раз. Теперь она женщина, юность пронеслась.

Нет, не сможет она – и не станет – обращаться за помощью к родным Эллен и Джералда. О’Хара не принимают милостыни. О’Хара сами заботятся о своих. Ее груз – это ее груз, и нужно было иметь достаточно крепкие плечи, чтобы его нести. Глядя вниз со своей неведомой высоты, Скарлетт без удивления подумала, что теперь ей по плечу любая ноша, раз она смогла вынести самое худшее из всего, что могло произойти. И «Тару» она не оставит, не бросит; она и не знала, не догадывалась, что эти акры будут притягивать ее так сильно; во всяком случае, теперь уж скорее она принадлежит этим красным землям, чем они ей. Ее корни ушли глубоко в почву цвета крови, оттуда она получает жизненную силу. Как хлопчатник, в точности. Она останется в «Таре» и сохранит ее любой ценой. Она поддержит своего отца и сестер, Мелани и сына Эшли, и своих негров. Завтра… Ох уж это завтра! Завтра она должна быть готова надеть на шею ярмо. С завтрашнего дня надо браться за кучу дел. Сходить в «Двенадцать дубов» и в усадьбу Макинтоша, посмотреть, не осталось ли чего в заброшенных садах и огородах. Сходить на болота у реки и прочесать их хорошенько – там наверняка бродят разбежавшиеся свиньи и куры. Съездить в Джонсборо и в Лавджой с драгоценностями Эллен – должен ведь там остаться кто-нибудь, кто продает съестное. «Завтра. Зав-тра. Зав-тра», – тикало в мозгу упорно, но все тише и медленней, как часы на исходе завода. Но ясность внутреннего зрения по-прежнему была поразительна.

И вдруг от какого-то толчка сделались кристально четкими образы многажды рассказанных семейных историй и преданий, которые она слушала с младенчества, слушала скучая и томясь, но частью и запоминая, и впитывая. Джералд, совсем безденежный, поднял «Тару»; Эллен пересилила себя и поднялась после какого-то таинственного горестного случая; дед Робийяр, переживший крах Наполеона, снова разбогател на прибрежных землях Джорджии; прадед Прюдом основал маленькое королевство в джунглях Гаити, потерял его и жил потом, окруженный почетом, в Саванне. И были женщины по имени Скарлетт, они сражались вместе с ирландскими повстанцами за свободную Ирландию, а в награду за свои страдания получили виселицу; и были О’Хара, которые пали в бою у реки Бойн, они бились до конца за то, что принадлежало им.

Все терпели неудачи и крушения, но не были сокрушены. Они устояли во время падения империй, они видели мачете бунтующих рабов. Они пережили войны, восстания, опалу, изгнание, конфискацию. Злая судьба, случалось, ломала им шею, но дух – никогда. Они не ныли, они дрались. А когда умирали, то уходили, прожив свою жизнь до конца, но не угаснув. Тени людей, чья кровь бурлила в ее венах, кажется, передвигались беззвучно по залитой лунным светом комнате. И Скарлетт вовсе не удивилась, видя их здесь – своих предков, которые принимали худшее, что могла послать им судьба, и ковали на свой лад, получая наилучшее. «Тара» – ее судьба, ее сражение, и она должна победить.

Сонная, она повернулась на бок. Сознание медленно заволакивала чернота. На самом деле они были здесь, без слов подбадривая ее, или это только часть сновидения?

– Были, не были, – пробормотала она, засыпая, – все равно спасибо вам и спокойной ночи.