Глава 23

Когда Присси ушла, Скарлетт понуро побрела в нижний холл и зажгла лампу. Дом был как парная баня – он до сих пор держал в своих стенах полуденный жар. Мрачное отупение, владевшее Скарлетт, понемногу отступало, и желудок потребовал пищи. Она вспомнила, что со вчерашнего вечера вообще ничего не ела, кроме ложки мамалыги, и, прихватив лампу, отправилась на кухню. Огонь в плите давно потух, но дышать все равно было нечем. В кухонном шкафу обнаружилось с пол-лепешки твердого кукурузного хлеба, она принялась жадно его обкусывать, а сама пока искала еще чего-нибудь съестного. В горшке оставалась еще мамалыга. Зачерпнув ее большой поварешкой, Скарлетт даже не донесла ее до тарелки, так и ела. Надо бы посолить – и хорошо посолить, но Скарлетт хотелось есть, а не рыскать в поисках соли. Четырех больших ложек хватило, чтобы голод отошел на второй план, – только теперь она поняла, что тут, оказывается, можно просто помереть от духоты. С лампой в одной руке и с куском лепешки в другой она вышла в холл.

Скарлетт понимала, что нужно подняться наверх и посидеть с Мелани. Если там будет что-то не так, то ведь эта слабенькая даже позвать ее не сможет. Но сама мысль о том, чтобы вернуться в комнату, где она провела столько кошмарных часов, была нестерпима. Она бы не смогла туда подняться, даже если Мелани окажется при смерти. Она вообще больше не хочет видеть этой комнаты. И, поставив лампу на подставку возле окна, она возвратилась на парадное крыльцо. Здесь было прохладней, гораздо прохладней, хоть ночь и разливала в воздухе нежное тепло. Лампа отбрасывала на ступеньки слабый, размытый кружок света, Скарлетт туда и уселась, снова принявшись за свой кукурузный огрызок.

Когда она с ним разделалась, силы в какой-то мере вернулись к ней, а вместе с ними – новый приступ страха. Откуда-то с другого конца улицы слышался далекий смутный гул, но что он заключал в себе, чего от него ждать – она не понимала. Странный гул, ничего в нем не различишь, только то, что сила звука то нарастает, то падает. Она вся обратилась в слух, вытянулась стрункой – и скоро обнаружила, что мышцы заныли от напряжения. Больше всего на свете она жаждала услышать стук копыт и увидеть Ретта – бесшабашного, самоуверенного, смеющегося над ее страхами. Ретт увезет их отсюда. Куда? Об этом она не задумывалась. Не все ли равно?

Пока она так сидела, ловя каждый звук города, над деревьями появилось слабое зарево. Это ее озадачило. Понаблюдав за необычным свечением, она отметила, что отсветы растут и делаются ярче прямо на глазах. Темное небо окрасилось ярко-розовым, затем мрачновато-красным, и внезапно поверх деревьев взмыл к небесам громадный язык пламени. Она вскочила на ноги, сердце опять болезненно ухнуло и бешено заколотилось.

Янки пришли! Они пришли и жгут город! Горит, кажется, где-то восточнее, не в самом городе, во всяком случае не в центре. Вспышки огня взлетали все выше и выше, заливая красным заревом широкую полосу неба. Скарлетт завороженно смотрела, не в силах оторвать глаз от пугающего зрелища. Занялся, должно быть, уж целый квартал. Потянуло ветерком, и до нее донесся слабый запах дыма.

Она взлетела наверх, в свою комнату, и свесилась из окна для лучшего обзора. Небо светилось зловещим огненным сиянием, большие клубы черного дыма кружились водоворотами, сбивались в тучи, громоздились над пламенем. Сильнее запахло дымом. Мысли заметались бестолково, разбежались в разные стороны: скоро ли огонь доберется до Персиковой улицы и спалит их дом, и сюда ворвутся янки, набросятся на нее, и куда деваться, что делать…

Кажется, все демоны ада выли и визжали у нее в ушах, мысли путались, еще немного, и она будет полностью во власти паники. Боясь упасть, она вцепилась в подоконник. «Я должна подумать, – твердила она себе снова и снова. – Я должна подумать!» Но мысли не давались ей, они порхали, бились, метались вокруг, как испуганные колибри. И в это время в уши ударил оглушительный взрыв, от пушек такого грохота не бывает, она ничего подобного не слышала! Небо расщепила гигантская вспышка. Потом еще один взрыв. Еще и еще. Земля содрогнулась, стекла в оконном переплете у нее над головой задребезжали и посыпались осколками.

Мир превратился в ад кромешный – грохот, пламя, землю сотрясает непрерывная череда взрывов, от которых лопаются барабанные перепонки. Фонтаны искр, стреляющих в небо и медленно, лениво опускающихся сквозь клубы дыма, кроваво-красного от зарева пожара. Вроде бы ее позвали из соседней комнаты, тихим, слабым голоском, но Скарлетт не обратила внимания. Сейчас ей было не до Мелани, вообще ни до чего. Существовал один только страх, он тек по ее жилам подобно пламени, пылавшему перед глазами. Не было Скарлетт – был ребенок, обезумевший от ужаса, до смерти перепуганный ребенок, которому только и нужно, что зарыться с головой в материнские колени и ничего этого не видеть. Если б оказаться сейчас дома! Дома и с матерью!

Сквозь бьющие по нервам звуки Скарлетт уловила совсем иной звук, вот: быстрые от страха ноги прыгают вверх по лестнице через три ступеньки сразу и кто-то скулит на ходу, как заблудившийся щенок. Присси ворвалась в комнату и, подлетев к Скарлетт, зажала в кулачках ее руку, да так отчаянно, словно собиралась отщипнуть кусок. Скарлетт крикнула:

– Янки?..

– Нет, мэм, это наши, наши джитмены! – затарахтела Присси, пыхтя и подвывая, впиваясь ногтями в руку Скарлетт. – Они жгут завод и армейские склады с оружием, вот как Бог свят, взорвали семьдесят вагонов со снарядами и порохом, о, Иисус, нам всем гореть в огне!

Она принялась пронзительно скулить и ущипнула Скарлетт так сильно, что та вскрикнула от боли и от злости и стряхнула с себя ее когтистую лапку.

Янки-то еще не пришли! Нет их пока! Значит, есть еще время уехать! Скарлетт собрала рассеянные страхом силенки. «Если я сейчас же не возьму себя в руки, то буду просто орать, как ошпаренная кошка», – сказала она себе, а жалкий вид запуганной до животного состояния Присси помог ей обрести твердость. Она взяла девчонку за плечи и хорошенько встряхнула:

– Прекращай трескотню, говори по делу. Янки еще не пришли, глупая ты дура! Ты видела капитана Батлера? Что он сказал? Будет ли он у нас?

Присси скулить перестала, но зубы у нее щелкали.

– Да, мэм, под конец я его нашла. В баре, как вы мне и говорили. Он…

– Да не важно, где ты его нашла. Придет он? Ты ему сказала, чтобы взял свою лошадь?

– Мисс Скарлетт, он говорит, наши джитмены забрали его лошадь, а заодно и кипаж для санитарной кареты.

– Господи, смилуйся ты над нами!

– Но он придет…

– Что он тебе сказал?

Присси дышала теперь ровнее, даже немного приличнее стала держаться, но глаза все еще готовы были выскочить из орбит.

– Ну и вот, мэм, как вы мне наказывали, я искала его в баре. Я остановилась снаружи и покричала ему, а он и вышел. Увидел он меня, значит, и я начала ему рассказывать, а тут вдруг солдаты ка-ак рванут склад на Декатур-стрит, там, подальше, и огонь ка-ак вспыхнет, а он говорит, давай отсюдова, сгрябчил меня за руку, и мы побежали к Пяти Углам, а там он и говорит, ну и что у тебя, говори быстро. Ну, я и говорю, как вы наказывали, что капитан Батлер, приезжайте скорей и лошадь свою с кипажем не забудьте. Мисс Мелли родила ребеночка, а мисс Скарлетт рвется из города. А он и говорит: а куда это она вознамерилась ехать? А я и говорю, я не знаю, маса, но мисс Скарлетт очень нужно уехать, а то янки будут здесь, вот она и желает, чтобы вы ее увезли. А он скалится и говорит, что у него лошадь отобрали.

У Скарлетт упало сердце: последняя надежда оставила ее. Нет, ну что за глупость с ее стороны – не подумать, что отступающая армия обязательно заберет с собой все оставшиеся повозки и всех лошадей, волов и мулов – все, на чем можно передвигаться. На какой-то момент она просто была оглушена и не слышала даже, что там еще бормочет Присси, но все же заставила себя собраться и дослушать до конца. А Присси тем временем тянула в своем стиле:

– Потом он и говорит: передай, говорит, мисс Скарлетт, пусть не берет близко к сердцу. Я выкраду, говорит, для нее лошадь в войсках, хоть там вообще больше лошадей не останется! Я, говорит, и раньше крал коней. Скажи, говорит, ей, я добуду для нее коня, пусть меня пристрелят! А теперь, говорит, беги. И только это я собралася бечь, как оно и началося: трах-та-ра-бабах! Я так и брякнулась наземь, а он и говорит, это ничего, это наши джитмены взрывают, чтобы врагам не досталось, ну и…

– Так он будет? И с лошадью?

– Он так сказал.

У Скарлетт вырвался долгий выдох облегчения. Если есть хоть какой-то шанс достать лошадь, Ретт Батлер ее достанет. Отчаянный парень этот Ретт. Она все ему простит, лишь бы вытащил их из этой передряги. Есть выход, есть! А с Реттом она бы ничего не боялась. Ретт сумеет их защитить. Благодарю Тебя, Господи, за Ретта! И со спокойным видом она занялась практическими делами.

– Разбуди Уэйда и одень его, собери что-нибудь из одежды для нас и сложи в маленький сундук. И не говори мисс Мелли, что мы уезжаем. Рано пока. А малыша заверни в пару толстых полотенец и собери все его пеленки-распашонки.

Присси все еще не выпускала ее юбки и, судя по глазам, едва ли вообще понимала смысл сказанного. Скарлетт отпихнула ее от себя и отцепила ее пальцы.

– Живо! – прикрикнула она, и Присси брызнула из комнаты, как кролик.

Надо, обязательно надо зайти к Мелани, успокоить ее, она, должно быть, обезумела от этого неослабевающего грохота и полыхающего во все небо огня. Сущий конец света! Но заставить себя перешагнуть порог той комнаты – нет, только не теперь. И Скарлетт сбежала вниз, осененная идеей спасения фарфора тети Питти и кое-какого серебра, что тетя не сумела взять с собой, отбывая в Мейкон. Но добравшись до столовой, Скарлетт обнаружила, что у нее жутко трясутся руки. Она выронила и, естественно, разбила вдребезги три тарелки, после чего помчалась на крыльцо – послушать, нет ли чего нового, опять вернулась в столовую, со звоном рассыпала столовое серебро. До чего ни дотронется, все роняет. В спешке она поскользнулась на лоскутном коврике, упала на пол и ушиблась, но тут же вскочила, не успев ощутить даже боли. Слышно было, как наверху шныряет загнанным диким зверьком Присси, эта беспорядочная топотня бесила Скарлетт, потому что и сама она тоже металась бессмысленно и бесцельно, в точности как Присси.

Уж раз десять выскакивала она на крыльцо и вдруг решила не возвращаться к пустопорожним своим сборам. Взяла и села на крыльцо. Паковаться все равно невозможно. Ничего невозможно делать, кроме как сидеть с колотящимся сердцем и ждать Ретта. Кажется, несколько часов уже прошло. Наконец откуда-то с дальнего конца дороги до нее донесся протестующий скрип несмазанных колес и медленное, неровное постукивание копыт. Почему он не может поскорее? Почему не пустит лошадь рысью?

Звуки приблизились, она вскочила на ноги и выкрикнула имя Ретта. Потом она увидела его – смутный силуэт, вот он выбирается из маленького фургончика, звякнула калитка, он идет к ней. Теперь, в круге света от лампы, он был виден ясно. Одет щеголевато и легкомысленно – как для танцев. Отлично скроенный белый полотняный костюм с жилетом серого муара, грудь рубашки – в едва заметную защипочку, так, намек на складочки. Широкополую свою панаму он лихо сдвинул набекрень, за брючный ремень засунул пару длинноствольных дуэльных пистолетов с рукоятками слоновой кости. Карманы сюртука оттопырены и туго чем-то набиты, наверняка патронами.

Он прошел вдоль дорожки пружинистой, мягкой поступью дикаря, неся распрекрасную свою голову, словно языческий бог. Опасности этой ночи, что повергли Скарлетт в панику, его только подстегнули. Темное лицо тщательно сдерживало свирепую силу и жестокость, которая могла бы напугать Скарлетт, обладай она остротой ума, способной распознавать такие вещи.

В черных глазах приплясывали смешинки, как будто все это предприятие его ужасно забавляет, а сотрясающие землю взрывы и жуткие сполохи – это просто такие штучки, детишек пугать.

Пока он поднимался на крыльцо, она вся потянулась к нему навстречу, белая, без кровинки в лице, с горящими зелеными глазами.

– Добрый вечер, – произнес он в обычной своей протяжной манере и снял шляпу плавным жестом. – Прекрасная нынче погода на дворе. Я слышал, вы собираетесь прокатиться.

– Еще одна шуточка, и я больше с вами не разговариваю, – сказала она с дрожью в голосе.

– Только не говорите мне, что вы боитесь! – Он изобразил крайнее удивление и улыбнулся такой улыбочкой, что у нее руки зачесались столкнуть его вниз с крутой лестницы.

– Да, я боюсь! Вы бы тоже боялись, если б у вас была хоть капля здравого смысла, которым Господь не обделил даже и козлов! Но сейчас не время для разговоров. Нам надо выбираться отсюда.

– К вашим услугам, мадам. Но куда именно рассчитываете вы попасть? Я предпринял эту небольшую прогулку к вам сюда из чистого любопытства: мне просто хочется понять, куда это вы намереваетесь ехать? На север вам нельзя, на юг тоже, равно как на запад или на восток. Янки, они повсюду. Существует лишь одна дорога из города, которую янки еще не перехватили. Этой дорогой отступает армия. Но она не долго будет открыта. Конница генерала Стивена Ли ведет арьергардные бои в районе местечка Раз-и-Готово, чтобы дать возможность отойти войскам. Если вы последуете за армией, у вас немедленно отнимут лошадь. Правда, лошаденка так себе, но я с этим конокрадством пошел на большие неприятности. Так куда же вы все-таки путь держите?

Скарлетт стояла потрясенная, слушая и почти не слыша, что он говорит. Но с этим последним вопросом ей внезапно открылось, куда должна она ехать. Ей открылось то, что она и так знала, о чем думала весь этот мучительный день. Есть только одно место на земле. Она сказала:

– Я еду домой.

– Домой? Вы имеете в виду, в «Тару»?

– Да, да, в «Тару»! О, Ретт, нам нужно спешить.

Он смотрел на нее как на умалишенную.

– В «Тару»? Господь всемогущий, что с вами, Скарлетт? Вы разве не знаете, что в Джонсборо целый день идут бои? Свободна только десятимильная полоса дороги выше и ниже Раз-и-Готово, а вокруг бои, даже на улицах Джонсборо! Может быть, к этому моменту янки уже в «Таре» и вообще по всему графству. Никто не знает в точности, где они, но они могут быть совсем рядом, по соседству. Вам нельзя домой! Вы же не сумеете пройти через армию янки!

– Я поеду домой! – закричала Скарлетт. – Я хочу! И поеду!

– Ну и дурочка! – Он заговорил быстро и грубо. – Нельзя тебе ехать этой дорогой. Даже если ты не попадешься в лапы к янки, то в лесу полным-полно бродяг и дезертиров из обеих армий. Да еще наши части, отступающие из Джонсборо. Не янки, так они отберут у тебя лошадь, и глазом не моргнешь. У вас единственный шанс – это двигаться за войсками по дороге Мак-Доноу и молиться, чтоб они вас не увидели в темноте. И в «Тару» нельзя. Даже если вы туда доберетесь, то, скорее всего, застанете одно пепелище. Я не отпущу вас домой. Это безумие.

– Я хочу домой, – закричала она, срываясь на визг. – Домой! Вы не можете меня остановить! Я домой хочу! К маме! Я вас убью – попробуйте только остановить меня! Я хочу домой! – Долго сдерживаемые слезы страха и напряжения, в котором она пребывала весь этот кошмарный день, прорвались форменной истерикой, потоками заливая ее лицо. Она колотила ему в грудь кулачками и взвизгивала: – Я хочу домой! И пойду! Хоть весь путь пешком пройду!

И вдруг она очутилась в его объятиях, мокрая щека прижата к крахмальной рубашке, воинственные кулачки присмирели у него на груди. Его ладони ласково приглаживают ее взъерошенные волосы, голос тоже ласковый. Такой нежный, такой тихий и настолько чуждый насмешке, что казалось, он принадлежит не Ретту Батлеру вовсе, а какому-то незнакомому сильному человеку, от которого пахнет бренди, табаком и лошадьми – уютная, утешительная смесь, напоминающая о Джералде.

– Ну, будет, будет, дорогая моя, – приговаривал он тихонько. – Не надо плакать. Ты поедешь домой, моя маленькая отважная девочка. Ты поедешь домой. Не плачь.

Она почувствовала, как что-то касается ее волос; сквозь царивший в голове сумбур мелькнула смутно невероятная мысль – а вдруг это его губы. Он был совершенно укрощен и так нежен, так обольстителен – беспредельно, и ей страстно захотелось остаться в его объятиях навсегда. Когда тебя обнимают такие сильные руки, уж конечно, никакое зло тебя не коснется.

Он покопался в кармане, извлек носовой платок и промокнул ей глаза.

– Ну вот, и высморкай свой носик, как полагается воспитанному ребенку, – приказал он, и улыбка блеснула у него в глазах. – А теперь распоряжайтесь мной: что нужно делать? Надо управиться быстро.

Она послушно высморкалась, но думать, как оказалось, была еще не в состоянии. Что сказать ему? Что велеть делать? У нее дрожали и кривились губы, и смотрела она на него растерянно. Видя такую картину, он принял командование на себя.

– Миссис Уилкс родила ребенка? Значит, движение для нее будет опасно – опасно везти ее двадцать пять миль в этом расшатанном фургоне. Лучше оставить ее у миссис Мид.

– У Мидов нет никого дома. Я не могу ее оставить. Положим ее в фургон.

– Где эта ваша маленькая черная паршивка?

– Наверху, пакует сундук.

– Сундук? Никакой сундук не поместится. Мы сами-то едва туда влезем, да и то колеса того и гляди отвалятся. Позовите ее и велите отнести в повозку самую маленькую перинку, какая только сыщется в доме.

Скарлетт все еще не могла сдвинуться с места. Он крепко взял ее за руку, и как будто часть его жизненной силы перелилась в ее тело. Вот бы ей такую уверенную небрежность, как у него! Он решительно втащил ее в холл, но она опять остановилась, по-прежнему беспомощно на него глядя. Он насмешливо опустил уголки губ:

– Возможно ли? И это вы – та героическая юная дама, которая уверяла меня, что не боится ни Бога, ни человека?

Неожиданно он расхохотался и выпустил ее руку. Глубоко уязвленная, она пронзила его уничтожающим взглядом. Она ненавидела его!

– Я не боюсь, – заявила она.

– Нет, вы боитесь. Да вы сейчас в обморок упадете, а я, к сожалению, не ношу с собой нюхательных солей.

В бессильной ярости она топнула ногой – потому что не могла сообразить, как ему ответить, а потом, не говоря ни слова, схватила лампу и пошла по лестнице. Он поднимался следом, очень близко к ней, и ей слышно было, что он тихонько про себя посмеивается. Он этого звука спина ее выпрямилась и отвердела. Она вошла в детскую к Уэйду и увидела, что он, полуодетый, сидит на руках у Присси, цепко за нее держится и тихо икает. А Присси хнычет. Маленькая перинка лежала на кровати Уэйда, Скарлетт велела Присси отнести ее вниз и положить в фургон. Присси повиновалась: она поставила ребенка на пол, взяла перинку и стала спускаться вниз, а Уэйд поплелся следом, икоту его вытеснил интерес к происходящему.

– Пойдемте, – сказала Скарлетт, повернувшись к двери комнаты Мелани, и Ретт зашел следом за ней, держа шляпу в руке.

Мелани лежала недвижно, укрытая простыней до подбородка. Лицо было смертельно белое, но глаза, глубоко запавшие, обведенные черными кругами, сияли спокойным, ясным светом. При виде Ретта в своей спальне она не выказала ни малейшего удивления, приняв это как должное. Она постаралась улыбнуться, но улыбка получилась слабенькая и пропала, даже не коснувшись уголков губ.

– Мы едем домой, в «Тару», – быстро объяснила Скарлетт – Янки на пороге. Ретт заберет нас. Это единственный выход, Мелли.

Мелани чуть заметно кивнула и показала на ребенка. Скарлетт подняла маленькое тельце и торопливо завернула его в махровое полотенце. Ретт шагнул к постели.

– Постараюсь вам не повредить, – сказал он успокаивающе и подоткнул под нее простыню. – Давайте-ка посмотрим, сумеете ли вы держаться за мою шею.

Мелани попробовала, но руки бессильно упали. Тогда он наклонился, подсунул одну руку ей под плечи, другую – под колени и осторожно ее поднял. Она не вскрикнула, не застонала, но Скарлетт видела, что она закусила губы и побледнела даже еще больше прежнего. Высоко держа лампу, чтобы Ретту хорошо было видно, Скарлетт пошла к двери, и в это время Мелани повела дрожащей рукой куда-то в сторону стены.

– Что там такое? – мягко спросил Ретт.

– Пожалуйста, – прошептала Мелани, пытаясь показать. – Чарлз.

Ретт смотрел на нее так, словно подозревал, что она в горячечном бреду, однако Скарлетт все поняла и разозлилась. Мелани понадобился дагерротип Чарлза, что висел на стене под его саблей и пистолетом.

– Пожалуйста, – опять прошелестела Мелани. – Саблю.

– О, хорошо, – сказала Скарлетт и, посветив Ретту на лестнице, вернулась снять с крюков саблю и пистолетную кобуру с портупеей. Не очень-то будет удобно тащить все это, имея в руках младенца и лампу. В этом вся Мелани – ее ничуть не волнует, что сама она, можно сказать, при смерти и что янки уже висят на хвосте, зато она ужасно тревожится из-за вещей Чарлза.

Снимая дагерротип, Скарлетт бросила мимолетный взгляд на лицо Чарлза. Большие карие глаза встретились с ее глазами, и она замешкалась, с любопытством всматриваясь в портрет. Этот человек был ее мужем, он несколько ночей провел рядом с нею и дал ей ребенка с такими же, как у него самого, нежными карими глазами. А она с трудом вспоминает его облик.

Младенец у нее на руках размахивал маленькими кулачками, тихонько посапывал и попискивал, она посмотрела на него, впервые полностью осознавая, что это ребенок Эшли, и внезапно отчаянно захотела, всеми силами души, чтобы это было ее дитя, ее и Эшли.

Присси вприпрыжку поднялась по лестнице, и Скарлетт передала ей ребенка. Они торопливо спустились; лампа отбрасывала на стены неровные, качающиеся тени. В передней Скарлетт заметила шляпку и в спешке нахлобучила ее себе на голову, завязав ленты под подбородком. Это была черная траурная шляпка Мелани и не годилась Скарлетт по размеру, но она не могла вспомнить, куда подевала свою собственную.

Она вышла из дома и спустилась с парадного крыльца, держа в руке лампу и стараясь при этом, чтобы сабля не слишком била по ногам. Мелани лежала в фургоне, она вся там поместилась, а сбоку от нее пристроился Уэйд, да еще сверток с младенцем. Присси забралась в фургон и взяла маленького на руки. Повозка была, прямо скажем, невелика и с очень низкими бортами. Колеса имели наклон вовнутрь и явно должны были отвалиться на первом же обороте. Один взгляд на лошадь – и сердце у Скарлетт облилось кровью. Низкорослая, изможденная тяготами жизни, коняга стояла понуро, свесив голову между ногами. Спина у нее была вся в рубцах и болячках от неумелой запряжки и безжалостного кнута, и дышала она как-то странно, здоровые лошади дышат не так.

– Что, лошаденка не слишком? – Ретт усмехнулся: – Того и гляди, помрет прямо в оглоблях. Но это самая лучшая живность, какую я сумел раздобыть. А я очень старался. Когда-нибудь я вам поведаю душераздирающую историю – должным образом ее приукрасив, конечно, – как я увел этого коня и как близко просвистела предназначенная мне за это пуля. Только моя исключительная преданность вам заставила меня, при моем-то солидном положении, податься в конокрады, и что же я украл? Вот этого жалкого одра. Позвольте, я помогу вам подняться.

Он взял у нее лампу и поставил на землю. Переднее сиденье представляло собой всего лишь узкую доску, перекинутую между бортиками. Ретт легко поднял Скарлетт и посадил ее на эту доску. Как здорово быть мужчиной, да еще таким сильным, как Ретт, подумала она, подбирая свои широкие юбки. При Ретте она ничего не боится – ни стрельбы, ни грохота взрывов, ни даже янки.

Он забрался на сиденье рядом с ней и взялся за вожжи.

– Ой, постойте! – вскрикнула Скарлетт. – Я забыла запереть входную дверь.

Он громко, раскатисто захохотал и хлопнул вожжой по конскому крупу.

– Что вас так насмешило?

– Вы! Запереть дверь – и янки уж не войдут. Чудо!

Лошадь тронула с места, медлительно, нехотя. Лампа так и осталась гореть на дорожке, окруженная желтым пятнышком света; оно делалось все меньше и меньше по мере того, как они удалялись от дома.

Ретт направил заплетающиеся ноги лошаденки на запад от Персиковой улицы, многострадальную повозку жестко тряхнуло в колдобине, отчего Мелани громко охнула, но тут же постаралась приглушить стон. Темные деревья проселка сплетались ветвями у них над головой, молчаливые темные дома вставали смутными призраками по обеим сторонам дороги, и чуть поблескивали беленые столбики заборов – как ряды кладбищенских надгробий. Узкая улочка похожа была на сумрачный тоннель, но густая листва, отгородившая путников от страшных зарниц, полыхавших на полнеба, местами все же пропускала красные отсветы, и эти блики гонялись друг за другом вдоль дороги в безумной, причудливой пляске. Запах дыма становился все ощутимее, все сильнее, а жаркие крылья бриза доносили от центра города обрывки бесовской мешанины звуков: чьи-то вопли, крики команд, глухое громыхание тяжелогруженных воинских фургонов и нескончаемый топот солдатских ног на марше. Ретт сворачивал на другую улицу, когда на западе раздался новый оглушительный взрыв и небеса разверзлись от чудовищного столба дыма и пламени.

– Это, должно быть, последний состав со снарядами, – спокойно сказал Ретт. – И почему они не вывезли свое добро еще утром? Глупость же сплошная. Куча времени была. Ну, тем хуже для нас. Я думал объехать центр города кружным путем, минуя огонь и это пьяное сборище на Декатур-стрит. Вполне могли бы выбраться на безопасную юго-западную окраину. Но в любом случае нам нужно пересечь Мариетта-стрит, а последний взрыв был как раз где-то там, рядом с Мариеттой, или я здорово ошибаюсь.

– Мы… Нам придется ехать в огне? – едва выговорила Скарлетт.

– Да, если не поторопимся, – бросил Ретт и, спрыгнув наземь, растворился в темноте какого-то двора.

Когда он вернулся, в руке у него была сломанная ветка, коей он и принялся немилосердно охаживать спину лошади. Коняга пустилась было рысью, но засбоила, дыша запаленно и с трудом перебирая копытами. Телега всколыхнулась, дернулась вперед, их затрясло, как кукурузу в жаровне. Жалобно вякнул младенец, Присси с Уэйдом вопили, стукаясь о бортики телеги, но Мелани – Мелани не издала ни звука.

Ближе к Мариетта-стрит деревья стали реже, потом и вовсе расступились. Высокий, ревущий огонь над крышами домов освещал улицу ярче, чем днем. И посреди этого ослепительного сияния метались и бились черные тени, как драные паруса на мачте тонущего корабля.

Скарлетт обуял такой ужас, что она и сама не заметила, как клацают ее зубы. Она вся оледенела и дрожала мелкой дрожью – и это несмотря на то, что жар уже чуть не опалял их лица. Это ад, она попала в ад! Если б не ватные колени, если б только справиться с этой противной внезапной слабостью, она бы выпрыгнула из фургона и понеслась бы с визгом обратно в спасительную тьму дороги, что привела их сюда, она убежала бы и спряталась в доме тети Питти. Скарлетт съежилась в комочек, прильнула к Ретту, тронула дрожащими пальцами его руку и посмотрела на него, ожидая, что вот он сейчас заговорит, скажет что-нибудь утешительное, успокоит, подбодрит. На фоне жуткого багрового зарева его профиль выделялся четко, чеканно, подобно лику на старинной монете – прекрасный, жестокий, надменный. В ответ на прикосновение он обернулся к ней, сверкнув глазами, и этот резкий блеск был так же страшен, как сам пожар. Скарлетт показалось, что он весело взбудоражен и получает острое наслаждение от происходящего. Он приветствовал этот ад, к вратам которого они приближались.

– Смотрите, – сказал он и положил руку на один из длинноствольных пистолетов у себя за ремнем. – Если кто-нибудь, черный ли, белый, подойдет с вашей стороны и протянет руку к лошади, стреляйте в него сразу, а вопросы потом. Только, ради бога, не пристрелите от волнения нашего одра.

– А я… У меня есть пистолет, – прошептала она, стиснув оружие в коленях и будучи совершенно уверена, что побоится спустить курок, даже если смерть заглянет ей в лицо.

– У ва-ас? Где вы его раздобыли?

– Это оружие Чарлза.

– Чарлза?

– Ну да, Чарлза – моего мужа.

– Неужели у вас и правда был муж, моя прелесть?

– А откуда, по-вашему, у меня взялся мальчишка?

– О, есть и другие возможности, не обязательно мужья…

– Вы можете замолчать и поторопиться?

Но он вдруг резко натянул поводья – почти на Мариетта-стрит, под стеной склада, еще не тронутого огнем.

– Солдаты, – сказал он.

Отряд двигался по Мариетта-стрит, между горящими зданиями, усталые солдаты шли походным шагом, опустив голову, но все-таки при оружии; они так были измотаны, что не могли прибавить ходу и не волновались из-за того, что идут в клубах дыма, а справа и слева рушатся на дорогу горящие балки. Все были в обносках, в рванье, офицера не отличишь от рядовых, разве что мелькнет кое-где приколотая к обтрепанной шляпе эмблема армии конфедератов. Многие были босы, и всюду виднелись грязные повязки – у одного на голове, у другого на руке. Они шли мимо, не глядя по сторонам и такие молчаливые, что, если б не ритмичный топот ног, их вполне можно было бы принять за привидения.

– Смотрите на них хорошенько, – послышался мурлыкающий голос Ретта. – Потом сможете рассказывать своим внукам, что видели в отступлении последний оплот Победного и Славного Дела.

Внезапно она возненавидела его, возненавидела всеми силами души и той ненавистью, перед которой даже страх сделался смешным и маленьким зверьком. Она понимала, что ее безопасность – и всех, кто находится там в фургоне, – целиком зависит от него, от него одного, и все равно ненавидела его за презрительную насмешку над этими оборванными шеренгами. Она подумала о покойном Чарлзе и об Эшли, который тоже, может быть, уже лежит в земле, и обо всех тех веселых, галантных и храбрых молодых людях, гниющих теперь в каких-то жалких ямках и неглубоких могилах, и забыла, что сама тоже когда-то считала их дураками. Она не могла говорить – только ненавидеть. Она буравила его яростным взглядом, полным ненависти и отвращения.

Когда проходили последние солдаты, какое-то щуплое существо среди замыкающих, волочившее свою винтовку прикладом по земле, вдруг пошатнулось, остановилось и тупо, как лунатик, уставило пустой, невидящий взгляд в спины уходящим. Ростом солдатик был со Скарлетт, чуть выше своей винтовки, а чумазая, мрачная физиономия еще не успела украситься бородой. Шестнадцать, никак не больше, некстати подумала Скарлетт. Из самообороны, наверное, или просто школьник, удрал из класса в армию.

Пока она его разглядывала, колени у мальчишки медленно подогнулись, и он осел в дорожную пыль. От последнего ряда, не говоря ни слова, отделились двое и вернулись к нему. Один, высокий, тощий, как жердь, с черной бородой до поясного ремня, молча передал второму свою винтовку и мальчишкину тоже. Потом присел и вскинул парня себе на плечи – получилось это у него на вид легко, как у жонглера. Но плечи согнулись под весом парнишки, и он медленно двинулся за отступающей колонной. А мальчонка, жалкий, разозленный, как ребенок, над которым взрослые вечно измываются и жить не дают, орал визгливо:

– Отпусти меня! Поставь на землю, черти тебя подери! Отпусти, говорю! Я и сам могу идти!

Бородач не отвечал, просто тащил его на себе, пока они не скрылись за поворотом.

Ретт странно притих, отпустил вожжи, сидел и смотрел вослед ушедшим, красивое бронзовое лицо приобрело на удивление угрюмое выражение. И тут совсем рядом с ними раздался страшный треск рушащихся опор, и Скарлетт увидела, как тонкий язычок огня быстро облизал крышу склада, в тени которого они так уютно устроились. Узкие вымпелы, а за ними – развернутые боевые знамена пожара победно взвились в небо над головой. От дыма жгло и щипало в носу, Присси с Уэйдом закашлялись, малыш тоже издал какой-то звук – похоже, чихнул.

– О, ради бога, Ретт! Вы с ума сошли? Быстро, быстро отсюда!

Ретт обошелся без слов. Он резко стеганул лошадь сломанной веткой и заставил ее дернуться вперед. Со всей скоростью, на какую оказалась способна заезженная кляча, возок затрясся и запрыгал, переваливаясь через колеи Мариетты. Прямо перед ними зиял огненный тоннель – дома полыхали по обеим сторонам короткой, узкой улочки, ведущей к железнодорожному полотну. И они ринулись в это жерло – слепящий свет, ярче дюжины солнц, дыхание адского пекла, обжигающее кожу, треск, грохот и рев пламени в ушах. Кажется, целую вечность они провели в этих огненных муках, а потом – резко, неожиданно – снова попали в полутьму.

Пока они бешено неслись по улице и переваливались через рельсы, на другую сторону железной дороги, Ретт автоматически нахлестывал кнутом. У него был непривычно отсутствующий, рассеянный вид; он словно забыл, где он и почему. Широкие плечи ссутулились, челюсти крепко стиснуты – о чем-то он напряженно думает, и мысли у него в голове бродят не очень приятные. От жаркого огня пот ручьями струился у него по лбу и по щекам, но он лицо не вытирал.

Они толкнулись в боковую улочку, потом свернули в другую, в третью и продолжали петлять узкими проездами и проулками, так что Скарлетт совершенно утратила представление о том, куда, собственно, их занесло и где север, а где юг. Рев пожара постепенно замер позади. А Ретт все еще не заговорил. Только размеренно взмахивал кнутом. Красное зарево в небе бледнело и таяло, и на дороге сделалось так темно, так страшно, что Скарлетт рада была бы хоть словечку, любому слову от него, пусть даже глумливому, оскорбительному… Но он не заговорил.

Ладно, не все ли равно, молчит или нет, она благодарна Небесам уже за то, что он есть, он рядом, а его присутствие – это большое утешение. Как хорошо иметь рядом мужчину, можно тесно к нему прильнуть и ощутить твердый комок мускулов на руке; и знать, что он стоит между нею и неведомыми ужасами… пусть даже он просто сидит здесь и красуется.

– О, Ретт, – прошептала она, сжимая его руку, – что бы мы делали без вас? Я так рада, что вы не в армии.

Он повернул к ней голову и одарил взглядом – одним только взглядом, от которого она тут же выпустила его руку и опять съежилась. Никакой насмешки в этом взгляде не было. В нем была прямота, открытость, даже злость и… что-то похожее на смущение. Он скривил губы и отвернулся. Довольно долго они тряслись в своей колымаге молча, тишину нарушало лишь слабое вяканье младенца да сопение и фырканье Присси. Когда у Скарлетт лопнуло терпение, она повернулась и больно ее ущипнула, отчего девчонка взвизгнула во весь голос, а потом опять погрузилась в боязливое молчание.

В конце концов, после очередного поворота направо, они выехали на довольно широкую и ровную дорогу. Дома попадались теперь редко и отстояли далеко от дороги, смутными пятнами выделяясь на фоне сплошных лесов.

– Мы за городской чертой, – скупо обронил Ретт, натягивая поводья, – и на главной дороге к Раз-и-Готово.

– Скорее! Не останавливайтесь!

– Пусть животное дух переведет. – Затем, повернувшись к ней, Ретт проговорил тягуче: – Скажите, Скарлетт, вы по-прежнему решительно настроены на это безумство?

– На что?

– Вы по-прежнему стремитесь добраться до «Тары»? Это самоубийственно. Между вами и «Тарой» – кавалерия Стива Ли и армия янки.

Боже милостивый! Это что же такое – он отказывается везти ее домой? После всех ужасов, через которые она прошла за этот кошмарный день?

– Да, я хочу, да! Ретт, ну пожалуйста, поедемте скорей. Лошадь вовсе не загнана.

– Минутку. Этой дорогой вам до Джонсборо не доехать. Нельзя держаться железнодорожных путей: тут весь день шли сражения, к югу от Раз-и-Готово. Вам известны другие пути – не через Джонсборо и Раз-и-Готово? Может быть, просеки, как раз для маленького фургона, или хотя бы хорошие тропы?

Скарлетт обрадовалась:

– Конечно! Если б нам только подобраться поближе к Раз-и-Готово, то я знаю, где ответвляется проселок от главной дороги на Джонсборо. Он там милями петляет по округе. Мы с папой сколько раз там ездили. А выходит он прямо у дома Макинтошей, оттуда рукой подать до «Тары», всего миля.

– Хорошо. Может быть, вы сумеете благополучно миновать этот участок, до Раз-и-Готово. Генерал Стив Ли находился там всю вторую половину дня, прикрывая отступление. Может быть, янки еще туда не подошли. Может быть, вы сумеете там проехать, если люди Стива Ли не отнимут у вас лошадь.

– Я?.. Я сумею там проехать, я?

– Да, вы. Именно. – Голос был груб.

– Но, Ретт… А вы? Разве вы не собираетесь везти нас в «Тару»?

– Нет. Я собираюсь здесь вас покинуть.

Что за дичь! Совершенно сбитая с толку, она посмотрела на мертвенно-серое небо над головой; на темные массы деревьев по бокам, сжимающие их наподобие тюремных стен; обернулась к перепуганной кучке беспомощных существ в фургоне и наконец перевела взгляд на него. Уж не безумна ли она сама? А может быть, она не так поняла, недослышала?

Вот теперь он усмехнулся. В слабом свете ей только и было видно что блеск его белых зубов да прежнее глумливое выражение глаз.

– Вы нас оставляете? И куда же вы направляетесь?

– Я направляюсь, моя прелесть, в армию.

Она вздохнула с облегчением и досадой. Нет, ну самое время шутить! Ретт – в армии! После того, что он говорил насчет тупых дураков, которые отдали жизнь, купившись на барабанную дробь и призывные речи ораторов. Про глупцов, которые пошли убивать друг друга, чтобы люди мудрые могли делать деньги.

– Ох, я готова придушить вас! Надо же было так меня напугать! Ну, все, поехали.

– А я не шучу, дорогая моя. И мне больно, Скарлетт, что моя жертва не подняла ваш боевой дух. Где же ваш патриотизм? Где любовь к Нашему Славному Делу? А ведь у вас появился редкий шанс напутствовать воина: велите мне вернуться со щитом или на щите. Только напутствуйте быстро, а то мне нужно время, дабы произнести бравый спич перед отбытием на театр военных действий.

Его протяжная, манерная речь вязла в ушах. Просто тарабарщина! Он над ней издевается, это ясно. Но вот что странно – он издевается и над самим собой, и это тоже было ей понятно. О чем он тут вообще рассуждает? При чем здесь патриотизм, щиты какие-то, бравые спичи? Быть не может, чтобы он на самом деле об этом думал. Невероятно, чтобы он мог так легко, так жизнерадостно ни с того ни с сего заявить, что бросает ее. Оставляет здесь, на темной дороге, с умирающей, может быть, женщиной, со слабеньким новорожденным, с глупой черной девчонкой и перепуганным ребенком, оставляет их всех на нее, когда кругом бои, дезертиры, янки и бог знает что еще.

Однажды, когда ей было шесть лет, она упала с дерева, хлопнулась плашмя, животом. Она до сих пор помнит ту тошнотворную, полуобморочную минуту, когда казалось, что душа рассталась с телом, и неизвестно, вернется ли обратно. Сейчас, глядя на Ретта, она испытывала то же, что и тогда. Она была не человек – просто бездыханное, оглушенное тело. И такое ощущение, что вот-вот вырвет.

– Ретт, вы меня разыгрываете!

Она завладела его рукой, притянула к себе и неожиданно расплакалась – крупные слезы закапали ей на сжатый кулачок. Он поднял ее руку и легонько прикоснулся к ней губами.

– Эгоистична до конца, так ведь, моя радость? Все мысли – только о собственной драгоценной персоне, а вовсе не о доблестной Конфедерации. Подумайте лучше, как сердечно будут рады наши войска моему явлению в двенадцатом часу ночи. – Он произнес это со щемящей нежностью.

Она принялась ныть и взывать к жалости:

– О, Ретт, вы не можете так поступить со мной? Почему вы от меня уходите?

– Почему? – Он засмеялся, забавляясь. – Может быть, из-за предательской сентиментальности, которая таится во всех нас, южанах. А может быть… может быть, оттого, что я пристыжен. Кто знает?

– Пристыжен! Да вы должны сгореть от стыда. Бросить нас здесь, одних, беспомощных…

– Скарлетт, дорогая! Это вы-то беспомощны? Человек столь себялюбивый и целеустремленный, как вы, просто не может быть беспомощен. Если вы окажетесь у янки – пусть молят Бога о спасении.

Пока она смотрела на него в тупом замешательстве, он резким прыжком соскочил с козел и обошел фургон с ее стороны.

– Вылезайте! – приказал он.

Она непонимающе на него таращилась. Он бесцеремонно и крепко подхватил ее под мышки, и она перелетела на землю, рядом с ним. Не ослабляя хватки, он оттащил ее на несколько шагов от фургона. В туфельки сразу набились мелкие камешки и песок, ногам было больно. Жаркая ночная тьма окутывала их. Или это сон?

– Я не прошу вас понять или простить. Не простите – что ж, так мне и надо, потому что я и сам никогда не пойму и не прощу себе этого идиотизма. Я разозлился, обнаружив в себе такую прорву донкихотства. Однако наша прекрасная Родина, наш Юг, нуждается в каждом мужчине. Разве не так говорил наш храбрый губернатор Браун? Но не в этом дело. Я ухожу на войну. – Он вдруг рассмеялся – легко, свободно и звонко, так что стены лесов ответили ему эхом. – «Я не любил бы так тебя, о милая, не будь мне честь дороже». Какой спич, в самую точку, правда? И уж конечно, лучше, чем я сам сумел бы сочинить для такого случая. Ведь я люблю тебя, Скарлетт, действительно люблю, вопреки тому, что наговорил однажды вечером у вашего крыльца. Месяц назад… – Тягучий, напевный голос ласкал, и руки тоже – теплые сильные руки, они скользили беспрепятственно по ее рукам. – Я люблю тебя, Скарлетт, мы с тобой одной крови, мы так похожи, оба перебежчики, да, милая, мы эгоисты, мошенники, удачливые плуты. И ни одному из нас нет дела до того, что весь мир летит в тартарары – пока нам самим хорошо и покойно.

Плавная речь лилась во тьме, Скарлетт слышала слова, но они не укладывались в сознании. Она устало пыталась свыкнуться с жестокой правдой, что он сейчас бросит ее здесь одну, а впереди – янки. В голове крутилась одна мысль: «Он меня оставляет. Он уходит». Одна мысль – и никаких эмоций.

Его руки обняли ее за талию и за плечи, она ощутила твердые мышцы его бедер у своего тела, пуговицы его сюртука вдавились ей в грудь. Какие-то новые чувства, смятение, испуг затопили ее жаркой волной, уводя от реальности – время, место и обстоятельства вдруг перестали существовать для нее. Она сделалась мягкой и податливой, как тряпичная кукла, она висела у него на руках, слабая и безвольная, а крепкие, сильные руки ее поддерживают, и это так приятно…

– А теперь вы не хотите переменить свое мнение о том, что я сказал месяц назад? На свете нет сильнее стимулов, чем опасность и смерть. Будьте же патриоткой, Скарлетт. Подумайте, с какими приятными воспоминаниями вы могли бы послать солдата навстречу смерти.

Он уже целовал ее, усы щекотали и покалывали ей рот, целовал без спешки, горячими медлительными губами, как будто у него целая ночь впереди. Чарлз никогда не целовал ее так. И никогда от мальчишеских поцелуев Тарлтонов и Калвертов ее не бросало то в жар, то в холод, не повергало в трепет, вот как сейчас. Он запрокинул ей голову, немного отклонил назад, и губы его отправились в путешествие вдоль горла, туда, где камея скрепляла баску лифа.

– Сладкая, – шептал он, – милая…

Она различила в потемках смутные очертания фургона и услышала дрожащий, плачущий голосок сына:

– Ма-амочка! Уэйду стра-а-ашно!

В затуманенное, поплывшее сознание вернулся рассудок – мгновенно и грубо вернулось все то, о чем она в какую-то минуту совершенно забыла. А теперь она вспомнила, что ей тоже страшно и что Ретт оставляет ее, оставляет ее одну, чертов хам! И что хуже всего, он еще имеет наглость стоять тут посреди дороги и оскорблять ее непристойными предложениями! Непревзойденный нахал! Неистовая ярость вспыхнула в ней и придала сил. Она распрямила спину и одним рывком вывернулась из его объятий.

– Ах ты, гад! – крикнула Скарлетт, стараясь придумать, как бы похуже, похлестче обозвать его, ведь слышала же она, как Джералд поносил мистера Линкольна, Макинтошей и своих упрямых мулов, но те слова не годились. – Подонок, трус, скунс вонючий, вот ты кто!

Но совсем уж сокрушительного слова найти не удавалось, тогда она размахнулась и, собрав оставшиеся силы, залепила ему звонкую оплеуху, причем попала по губам. Он отшатнулся, непроизвольно поднес руку к лицу.

– А, – только и сказал он.

С минуту они молча стояли друг перед другом, Скарлетт его почти не видела, только слышала тяжелое дыхание – и свое тоже, она ловила ртом воздух, как после быстрого бега.

– Они были правы! Все кругом были правы! Вы не джентльмен.

– Милая моя девочка, – откликнулся он, – вы неадекватны.

Она поняла, что он опять смеется над ней, и это подстрекнуло ее.

– Пошел прочь! И поскорее! И никогда больше не попадайся мне на глаза! Надеюсь, пушечный снаряд угодит прямо в тебя! И разорвет тебя на тысячу кусков! И…

– Дальнейшее не имеет значения. Но главная идея мне ясна, я ей последую. Когда я принесу свою жизнь на алтарь Отечества, надеюсь, вы испытаете все же укор совести.

Она услышала его смешок; он отвернулся и подошел к фургону. Голос у него сразу изменился – он обращался к Мелани и потому был учтив и очень уважителен.

– Миссис Уилкс?

Ему ответил из фургона боязливый голос Присси:

– Господи помилуй, капитан Батлер! У мисс Мелли сделался вроде как обморок, еще вон тама.

– Но она не умерла? Она дышит?

– Да, са-а, она дышит.

– Может быть, для нее так даже лучше. Будучи в сознании, едва ли она сумела бы пережить такую боль. Заботься о ней хорошенько, Присси. Это вот тебе, чтоб держала нос выше. И не старайся казаться глупее, чем ты есть.

– Хорошо, са-а. Спасибо, са-а.

– До свиданья, Скарлетт!

Она поняла, что он обернулся к ней и ждет, но промолчала. Ее душила ненависть. Дорожный щебень захрустел под его сапогами. Перед ней замаячил расплывчатый плечистый силуэт, казавшийся во тьме еще крупнее. Потом он пропал, растаял в ночи. Какое-то время еще слышался звук шагов, потом и он замер вдали.

Она медленно, на негнущихся ногах побрела к фургону.

Почему он ушел, зачем ему эта тьма, эта война, это Дело, уже проигранное? Зачем ему этот безумный мир? Почему он ушел – Ретт, который любил наслаждения, женщин, вино, хорошую кухню, ценил удобства, мягкую постель, тонкое белье и отличную кожу? Ретт, ненавидевший Юг и глумившийся над тупицами, которые за него сражались? И вот теперь он сам ступил своими надраенными сапогами на этот горький путь, где голод без устали будет гнаться за тобой большими шагами, где смертельная усталость, болезни и раны, а сердце ноет, как волк на луну. А в конце этого пути – гибель. Ему незачем было уходить. Он жил богато, спокойно, с комфортом. Но он ушел, оставив ее одну в черной слепой ночи, а между нею и домом – армия янки.

Теперь-то она вспомнила все бранные слова, которыми хотела обозвать его, но слишком поздно. Она прислонилась головой к поникшей шее лошади и заплакала.