Глава 26

Прошло две недели, как Скарлетт вернулась из Атланты, и вдруг самый большой волдырь у нее на ноге загноился и так распух, что невозможно стало обуваться и что-то делать, кроме как хромать на пятке по дому. Глядя на эту зловредную штуку, Скарлетт впадала в отчаяние. А если разовьется гангрена, как у солдат в госпитале, и она умрет? Врач-то ой как далеко. Нет, хоть и горька у нее теперь жизнь, но расставаться с ней – никакого желания. Вот кто присмотрит за «Тарой», если она умрет?

Вернувшись домой из Атланты, она понадеялась, что в Джералде взыграет прежний боевой дух и он встанет у руля. Но за две недели эта надежда испарилась. Теперь она знала, что хочет она того или нет, а вся плантация и ее обитатели целиком на ней, в ее неопытных руках. Джералд сидел тихо и спокойно, словно в дреме, пугающе отстраненный и непривычно покладистый. На просьбы посоветоваться у него был один ответ:

– Делай, как считаешь лучше, дочь.

Или того хуже:

– Спроси у мамы, киска.

Он уже никогда не станет другим; Скарлетт полностью осознала как истину и приняла без эмоций, что Джералд до самой своей смерти будет поджидать Эллен, прислушиваться к ее шагам. Он находился в какой-то недоступной стране, за расплывчатой, зыбкой гранью; время там остановилось, а Эллен всегда была в соседней комнате. С ее смертью пропал главный источник и смысл его существования, а вместе с ним иссякли его напористая уверенность, задор и кипучая жизненная сила. Эллен была той публикой, перед которой разыгрывалась хвастливая пьеса про Джералда О’Хара. И вот занавес опущен навсегда, померкли огни рампы, публика внезапно исчезла, а старый актер все стоит в отупении на пустой сцене и ждет аплодисментов.

В то утро в усадьбе было тихо, поскольку все домашние, кроме Скарлетт, Уэйда и трех больных девушек, гонялись по болотам за свиньей. Даже Джералд немного встряхнулся, нацепил на одну руку кольцо веревки, другой ухватился за Порка и побрел перепаханным полем к болоту. Сьюлен и Кэррин наплакались и заснули. Так с ними случалось по два-три раза в день: подумают об Эллен и дадут волю горючим слезам, а потом уснут от слабости, не вытирая мокрых впалых щек. Мелани в тот день приподняли на взбитых подушках и обложили младенцами – с одной стороны виднелся льняной пух на макушке собственного сына, а с другой – черная курчавая головенка сынишки Дилси, и обоих она нежно обнимала. В ногах устроился Уэйд, сидел и слушал волшебную сказку.

Для Скарлетт тишина в «Таре» была непереносима, поскольку остро напоминала о смертном покое всеми покинутой страны, через которую она тащилась в тот долгий день на пути из Атланты в «Тару». От коровы с теленком – ни звука, молчат часами. И птицы не чирикают за окном. Даже шумная семейка пересмешников, из поколения в поколение селившаяся в жестко шуршащей листве магнолии, отчего-то в этот день притихла. Скарлетт подтащила шезлонг поближе к окну спальни, чтобы видно было лужайку, подъездной круг и пустое пастбище через дорогу, и уселась поудобней, подняв юбки выше колен, облокотившись о подоконник и положив подбородок на скрещенные руки. На полу рядом с ней стояло ведерко с колодезной водой, туда она и опускала поминутно ногу, кривясь от жгучей боли.

Она уже вся издергалась: именно когда ей больше всего требуются силы, этому пальцу приспичило нарывать. Свинью этим глупцам не поймать вовеки веков. Целую неделю потратили на то, чтобы переловить поросят, по одному в день, а свинья и через две недели гуляет себе на воле. Вот если бы она сама была сейчас с ними на болотах, то подоткнула бы юбки, взяла веревку и в два счета накинула бы лассо на свинью.

Ну хорошо, поймают они свинью – если, конечно, поймают. А дальше что, когда ее съедят, вместе с выводком? Жизнь продолжается, аппетиты – соответственно. А на носу зима. Еды вообще никакой не будет, даже жалких остатков овощей с соседских огородов. Надо иметь в запасе сушеный горох, сорго, рис, муку и… и… Ой, да много чего еще! Кукурузу и хлопок на семена, посадить следующей весной. И одежда нужна. А откуда все это возьмется? И чем ей платить?

Она частным образом прошлась по карманам Джералда, заглянула в ящик с наличностью, но все, что нашлось, – так это пачка облигаций Конфедерации и три тысячи долларов, тоже в конфедератских банкнотах. Может, и хватит на один плотный обед для всех, с грустной иронией подумала Скарлетт. Теперь конфедератские деньги почти ничего не стоят, а то и меньше чем ничего. Ну а если бы и деньги были, и продукты бы нашлись, то как их доставить в «Тару»? Господи, почему ты допустил, чтобы старая лошадь сдохла? Будь у них сейчас та жалкая кляча, украденная для нее Реттом, то и жизнь была бы совсем другая. О, где те гладкие мулы, что взбрыкивали на выгоне? Где прекрасные упряжные лошади, где ее маленькая резвая кобыла, и пони девочек, и рослый отцовский жеребец – как он скакал вокруг, только дерн летел из-под копыт! О, да за одного из них, хотя бы за самого упрямого мула…

А, не важно. Когда волдырь заживет, она пешком пойдет в Джонсборо. Это будет самая длинная дорога за всю жизнь, но пройти она сумеет. Даже если янки сожгли дотла весь город, она найдет кого-нибудь в окрестностях, кто скажет, где раздобыть продукты. Перед глазами встала голодная мордашка сына. Уэйд не любит ямса, твердил он. А хочет куриную ножку и рис с подливкой.

Яркое солнце внезапно заволокло облаком, деревья зашумели ветвями. Скарлетт уронила голову на руки, борясь с желанием расплакаться. Плачь не плачь – что толку. Плакать имеет смысл только в одном случае: если рядом есть мужчина, чье покровительство тебе нужно получить. Пока она так сидела, зажмурясь, чтобы загнать слезы обратно, где-то раздался стук копыт. Лошадь на рысях. От этого звука она вздрогнула, но головы не подняла. За две недели ей слишком часто представлялся этот звук, она грезила им днями и ночами, точно так же, как шелестом юбок Эллен. Сердце забухало молотом, как всегда в подобные моменты, и она сказала себе резко:

– Не будь дурой!

Однако стук копыт замедлялся удивительно натурально, вот рысь перешла в шаг, и уже раздается мерное шурк-шурк по гравию. И правда лошадь! Тарлтоны? Фонтейны? Она вскинула глаза. Это был кавалерист янки.

Машинально она отклонилась в сторону, спряталась за шторой и вперилась в него сквозь неплотную ткань, до такой степени пораженная и зачарованная нежданным явлением, что дух перехватило.

В седле он сидел увальнем, толстый, грубый мужик, нечесаная черная борода мотается над расстегнутой синей форменной курткой, маленькие, близко посаженные глазки с прищуром спокойно обозревают дом из-под козырька синей фуражки. Пока он спешивался и набрасывал поводья на привязь, к Скарлетт вернулось дыхание – внезапно и болезненно, как после удара в солнечное сплетение. Янки! Янки с длинным пистолетом на бедре, а она одна в доме, с тремя больными девчонками, да еще и с младенцами!

Он медленно и как бы праздно шел по дорожке – но рука на кобуре, а глазки прицельно обшаривают двор, – за эти мгновения в голове у Скарлетт промелькнул калейдоскоп картинок из нашептанных тетей Питти историй: нападения на беззащитных женщин, перерезанные глотки, дома, сожженные вместе с немощными обитателями, дети, проколотые штыком, чтоб не кричали, и прочие невыразимые ужасы, что слились в слове «янки».

Первым побуждением было спрятаться в чулане, заползти под кровать, скатиться по черной лестнице и с визгом бежать к болотам – что угодно, лишь бы ускользнуть от него. Затем она уловила осторожные шаги на парадном крыльце, крадущуюся поступь при входе в холл и поняла, что путь к бегству отрезан. Оцепенев от страха, не в силах шевельнуться, она слушала, как он перемещается там внизу, ходит из комнаты в комнату, и шаги делаются все громче и наглее: он никого не обнаружил. Сейчас он в столовой, а через минуту пойдет оттуда на кухню.

При мысли о кухне в груди у Скарлетт вдруг вспыхнула ярость, да такая острая – прямо ножом по сердцу. И прежде чем она взяла себя в руки, страх пропал. Кухня! Там на плите стоят два горшка, в одном тушатся яблоки, а в другом – рагу из овощей, с такими страданиями добытых на огородах «Двенадцати дубов» и Макинтоша. Обед, который должен быть подан на стол для девятерых голодных людей, хотя его и на двоих едва ли хватит. Скарлетт уже так давно пыталась заглушить свой аппетит, поджидая остальных, а тут этот янки – явился сожрать их обед! Она вся затряслась от ненависти.

Провалиться им всем! Эта туча саранчи оставила «Тару» медленно помирать с голоду, а теперь они возвращаются красть их жалкое пропитание! Пустой желудок терзал ее изнутри. Ей-богу, уж этот янки больше ничего воровать не будет!

Она скинула разношенный ботинок и босиком быстренько прошлепала к бюро, не чувствуя даже нарыва. Беззвучно открыла верхний ящик и вынула тяжелый пистолет, привезенный из Атланты, – оружие Чарлза, которое он носил, но пострелять из него не успел. Она порылась в кожаной сумке, что висела под саблей, достала патрон и легко вставила на место. Рука больше не дрожала. Быстро и бесшумно она выбежала в верхний холл и стала спускаться по лестнице, придерживаясь за перила, а руку с пистолетом утопив в складках юбки.

– Кто там? – крикнул он резко и гнусаво.

Скарлетт замерла на середине лестницы. Кровь так громко пульсировала в ушах, что заглушала его голос. А он опять крикнул:

– Стой, стрелять буду!

Он стоял в дверях столовой, подобравшийся, напряженный, с пистолетом в руке. А в другой руке у него была шкатулочка розового дерева, приспособленная для швейных принадлежностей. В ней лежали ножницы с золотыми колечками, золотой наперсток и малюсенький корундовый желудь в золотой шапочке. Скарлетт, пригвожденная к месту холодным ужасом, увидела шкатулку и дико вскипела. Шкатулка Эллен у него в руках! Она хотела крикнуть: «Поставь на место! Поставь сейчас же, ты, грязная…» – но слова не выговаривались. Она только и могла, что таращиться на него через перила, наблюдая, как меняется его лицо: напряженность уходит, уступая полупрезрительной улыбке с намеком на заигрывание.

– Значит, есть кое-кто в доме, – сказал он и сунул пистолет в кобуру. Потом вышел в холл и остановился прямо под ней: – Что, совсем одна, малышка?

Молниеносным движением она вскинула над перилами свое оружие и наставила в ошарашенную бородатую физиономию. Он потянулся нашарить кобуру, и в этот момент она спустила курок. Отдача заставила ее пошатнуться, гром выстрела ударил по барабанным перепонкам, от едкого порохового дыма защипало в носу. Человека отбросило назад, до самой столовой, он так грохнулся об пол, что мебель затряслась. Шкатулочка выпала у него из руки, щелкнула крышка, и все содержимое рассыпалось вокруг. Едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, Скарлетт сбежала вниз и уставилась в то, что осталось от лица. Над бородой вместо носа кровавая дыра, стекленеющие глаза обожжены порохом. Пока она смотрела, по сияющему полу поползли два ручейка крови: один сверху, из раны на лице, другой из-под затылка.

Да, он был мертв. Вне всякого сомнения. Она убила человека.

К потолку, медленно извиваясь, поднимался дымок, у ног ее ширились красные потоки. Она стояла, выпав из времени. В немой тишине жаркого дня все звуки, все запахи воспринимались преувеличенно ярко. Быстрый стук сердца – как дробь барабана; жесткий шорох листьев магнолии; далекий жалобный крик болотной птицы; тяжелый, сладкий аромат цветов за окном.

Она убила человека, она, Скарлетт, всячески старавшаяся не видеть, как убивают зверя на охоте, не переносившая визга свиньи на бойне и писка кролика в силке. «Убийство. Я совершила убийство. – Мысль засела в голове тупой занозой. – Нет, не может быть, чтобы это случилось со мной!» Она перевела взгляд на его руку, увидела короткие волосатые пальцы и рядом – шкатулку Эллен. Жизнь снова влилась в нее и забурлила радостью вместе с каким-то свирепым удовлетворением. Наступить бы пяткой прямо в зияющую рану на месте носа и насладиться ощущением его горячей крови на своей голой ноге. Она ответила ударом на удар, она отомстила – за «Тару» и за Эллен.

В верхнем холле послышались торопливые неровные шаги. Пауза. И снова шаги, только теперь медленные, шаркающие и сопровождаемые клацаньем металла. Скарлетт обрела наконец чувство времени и реальности. Она подняла глаза – на верхней площадке стояла Мелани. Всю одежду составлял рваный халат, служивший ей ночной сорочкой, тонкую руку оттягивала тяжелая сабля Чарлза. Мелани охватила взглядом и оценила всю сцену целиком: распростертое тело в синей форме посреди лужи крови, шкатулочка и Скарлетт, босая, посеревшая лицом, с пистолетом в руке.

Глаза их встретились. Молчание. Обычно кроткое лицо Мелани сейчас светилось мрачной гордостью и явным одобрением, и улыбнулась она с тем же выражением жестокой радости, что бушевала в смятенной душе Скарлетт.

«Как же так… она похожа на меня! Она понимает, что я чувствую, – в замешательстве подумала Скарлетт. – Она бы тоже так поступила!»

C некоторым трепетом смотрела она снизу вверх на хрупкую, едва державшуюся на ногах девушку, на ту, к кому никогда не испытывала ничего, кроме крайней неприязни и презрения. Теперь, борясь с ненавистью к жене Эшли, в ее душе прорастало восхищение и чувство товарищества. В проблеске озарения, не замутненного ничем мелким и низменным, она увидела за внешней мягкостью, за нежным голосом и кротким взглядом сверкающее острие несгибаемой стали. И еще поняла, что боевые знамена и призывный звук трубы способны возбудить в спокойной крови Мелани безрассудную храбрость.

– Скарлетт! Скарлетт! – донеслись из-за плотно закрытой двери дрожащие голоса напуганных сестер.

– Тетя! Тетя! – завопил Уэйд.

Мелани прижала палец к губам, положила свой меч на площадку, кое-как проковыляла через холл и отворила дверь к больным.

– Ну, что это за птичий переполох? – заговорила она весело и шутливо. – Ваша взрослая, солидная сестра решила счистить ржавчину с пистолета Чарли, а он возьми да и выстрели. Напугал ее до смерти.

– Успокойся, Уэйд Хэмптон, это просто твоя мама выстрелила из пистолета твоего покойного папы. Когда ты подрастешь, она и тебе даст пострелять.

«Что за хладнокровная лгунья! – восхитилась Скарлетт. – Я бы не могла придумать так быстро. Только зачем лгать? Им следует знать, что я это сделала».

Она еще раз взглянула на тело, но уже совсем по-иному: и горячий запал, и страх – все это прошло, наступила реакция с дрожью в коленях и противным ощущением под ложечкой. Мелани тем временем опять притащилась на лестничную площадку и начала спускаться, цепко держась за перила и закусив бескровные губы.

– Живо в постель, глупая, ты себя угробишь!

Скарлетт подняла крик, но Мелани, еле живая, полуголая, упорно продолжала свой мучительный путь в нижний холл.

– Слушай, Скарлетт, – зашептала она, – мы должны его убрать отсюда и закопать. Он мог быть не один, и если его здесь найдут…

Мелани покачнулась, но с помощью Скарлетт устояла на ногах.

– Скорее всего, один, – сказала Скарлетт. – Я была наверху, у окна, но больше никого не заметила. Он дезертир, наверное.

– Даже если он был один, об этом все равно никто не должен знать. Негры болтливы. Сюда могут нагрянуть и забрать тебя. Скарлетт, нам надо его спрятать, пока наши не вернулись с болота.

Скарлетт соображала туго. Побуждаемая к действию быстрым, настойчивым шепотом Мелани, она ответила:

– Я могла бы его похоронить под беседкой в саду, в самом углу, там земля рыхлая, Порк недавно раскапывал – бочонок доставал, с виски. Но вот как мне его туда доставить…

– Мы вместе потащим. Возьмем по ноге и потащим, – твердо заявила Мелани.

Скарлетт неохотно призналась себе, что восхищение этой слабенькой девицей все растет в ней.

– Тебе и кошку не под силу тащить, – отрезала она грубо. – Я одна дотащу. А ты давай в постель. Загубишь ты себя. И не смей даже пытаться помогать мне, не то я сама отнесу тебя наверх!

Мелани, бледная, как стена, расплылась в понимающей улыбке.

– Ты ужасно милая, Скарлетт! – сказала она и легонько коснулась губами ее щеки. Прежде чем Скарлетт пришла в себя от удивления, Мелани продолжала: – Если ты сумеешь вытащить его, я тут протру… э… наведу порядок до прихода остальных. И еще, Скарлетт…

– Да?

– Как по-твоему, это будет бесчестно, если мы проверим его рюкзак? Он мог еду какую-нибудь носить с собой.

– Ничего бесчестного, – ответила Скарлетт, досадуя, что сама не додумалась. – Займись рюкзаком, а я пройдусь по карманам. – С отвращением наклонясь над мертвецом, она расстегнула оставшиеся пуговицы на куртке и принялась методично чистить карманы. – Боже милостивый, – прошептала она, вытаскивая обернутый в тряпицу пухлый бумажник. – Мелани… Мелли, мне кажется, он набит деньгами!

Мелани не ответила – она вдруг осела и прислонилась спиной к стене.

– Ты сама посмотри, – еле выговорила она, – я что-то ослабла.

Скарлетт сорвала тряпку и трясущимися руками раскрыла бумажник.

– Взгляни, Мелли! Нет, ты только посмотри!

Мелани посмотрела, и глаза у нее распахнулись во всю ширь. Там оказалась беспорядочная кипа банкнотов: зеленые баксы Соединенных Штатов засунуты были вперемешку с бумагами Конфедерации, и среди них поблескивали золотые монеты – одна десятидолларовая и две по пять.

– Скарлетт, не останавливайся, не надо их сейчас пересчитывать, – сказала Мелани, видя, что Скарлетт начинает перебирать банкноты. – У нас времени нет…

– До тебя не доходит, Мелани, что означают эти деньги? У нас будет еда!

– Хорошо, хорошо, дорогая. Я понимаю, но сейчас нам некогда. Посмотри в остальных карманах, а я возьмусь за рюкзак.

Скарлетт совершенно не хотелось выпускать из рук бумажник. Перед ней открывалась сияющая перспектива: настоящие деньги, лошадь этого янки, пища! Все-таки Бог есть, это Он ее обеспечил, правда, способ выбрал очень странный. Она сидела на полу, смотрела на бумажник и улыбалась. Еда! Мелани выдернула бумажник у нее из рук:

– Торопись!

В брючных карманах не нашлось ничего существенного, мелочь всякая: огарок свечи, кусок бечевки, плитка жевательного табака, складной нож. А из рюкзака Мелани вынула пакетик кофе – к которому принюхивалась, как к самым восхитительным духам, потом сухарь, а дальше, изменившись в лице, стала вынимать одну за другой странные вещи: миниатюрный портрет девочки в золотой рамке, усеянной мелким жемчугом, гранатовую брошь, два широких золотых браслета с подвесками на тоненьких цепочках, золотой наперсток, детскую серебряную чашечку, золотые ножнички, кольцо с крупным бриллиантом и серьги с бриллиантами грушевидной формы, каждый по карату, не меньше, это было ясно даже их неискушенным глазам. Мелани отпрянула от недвижного тела и забормотала:

– Он вор! Вор! Скарлетт, у него здесь все, наверное, краденое!

– Конечно. И сюда он явился в надежде еще чего-нибудь стянуть.

– Я рада, что ты его прикончила, – заявила Мелани, и кроткий ее взор стал тяжелым и жестким. – А теперь поторопись, дорогая, убери его скорей отсюда.

Скарлетт нагнулась, ухватила его за ноги, обутые в сапоги, поднатужилась… Какой же он тяжелый и какой слабенькой она вдруг себя почувствовала! А если она не в состоянии будет его передвинуть? Повернувшись спиной к трупу, она пристроила его ноги к себе под мышки и всем своим весом навалилась вперед. Он сдвинулся, она опять дернулась. Нарыв на пальце, позабытый за всеми треволнениями, неожиданно дал о себе знать резкой и жутко болезненной пульсацией. Скарлетт стиснула зубы и зажмурилась. Так, теперь ей придется еще и хромать, опираясь на пятку. От напряжения с нее градом катил пот, но она тащила свой груз через холл, оставляя за собой красную полосу.

– Если он вдобавок и весь двор кровью зальет, нам уже точно ничего не скрыть. – Она вздохнула: – Мелли, дай мне свой халатик, я ему голову замотаю.

Мелани из белой сделалась малиновой.

– Не будь дурой, Мелли, не стану я тобой любоваться. Если б на мне была нижняя юбка или панталоны, я бы их использовала.

Вжавшись спиной в стену, Мелани стянула через голову старую тряпку, бывшую когда-то прелестным одеянием, и молча швырнула ее Скарлетт, после чего поскорей обхватила себя руками.

«Слава богу, я не такая скромница», – подумала Скарлетт, обматывая разбитую голову истрепанным халатом и спиной чувствуя, как Мелани сгорает со стыда.

Серия рывков – и взмокшая, хромая Скарлетт доволокла труп до заднего крыльца. Там она приостановилась, вытерла лоб ладонью и обернулась. Мелани все сидела, скорчившись, спиной к стене и пряча в острых коленках голую грудь. Скарлетт готова была разозлиться: нет, ну какой надо быть дурой, чтобы мучиться из-за пустяков в такое время! Вот именно это в Мелани, эта ее манера, чтобы все было славненько и приличненько, больше всего действовало Скарлетт на нервы, именно за это она ее презирала. Но тут же устыдилась сама: между прочим, Мелани вытащила себя из постели, хотя после родов прошло всего ничего. Между прочим, Мелани кинулась к ней на помощь, да еще с тяжеленным оружием, которое и поднять-то не могла. Такие вещи требуют мужества, мужества особого рода, каким Скарлетт не обладала, и в этом она себе честно признавалась. Такая крепость, свойственная тонкому стальному клинку или шелковой нити, проявилась в Мелани той кошмарной ночью, когда пала Атланта, и потом, во время бесконечно долгого путешествия в «Тару». Это была та самая стойкость, то мужество – невидимое, неосязаемое, не рассчитанное на эффект, что присуще всем Уилксам. Этого качества Скарлетт в них не понимала, но отдавала им должное, хоть и вопреки собственному желанию.

– Иди в постель, – бросила она через плечо. – Не пойдешь, так тут и скончаешься. Я сама здесь помою и приберусь, только закопаю этого.

– Я смогу. Я лоскутным ковриком… – прошептала Мелани, глядя больными глазами на лужу крови.

– Отлично, вгоняй себя в гроб, мне-то что. Если кто-то из наших вернется до того, как я там закончу, подержи их в доме. Да, и скажи, что к нам приблудилась лошадь, неизвестно откуда.

Мелани дрожала у стены залитого солнцем холла и закрывала ладонями уши, чтобы не слышать тошнотворных глухих ударов, когда голова мертвеца пересчитывала ступеньки заднего крыльца.

Никто не допытывался, что это за лошадь да откуда взялась. Ясно же, потеряла хозяина во время недавних сражений, вот и отбилась. Зато здесь все были рады такому подарку судьбы. Убитый янки лежал в мелкой яме, вырытой Скарлетт под зеленой беседкой. Стойки, на которых держалось густое переплетение виноградных лоз, давно подгнили, и ночью Скарлетт подрубала их кухонным ножом, пока они не рухнули; зеленая беседка накрыла могилу всей путаницей подпорок, лиан и пышной листвы. Поставить на место столбики было бы ерундовым делом, но это как раз и не предусматривалось планом Скарлетт по восстановлению усадьбы. Если негры и знали, что к чему, то хранили это при себе.

И призрак не вставал из той мелкой могилы, не преследовал ее долгими ночами, пока она просто лежала и не могла уснуть от чрезмерной усталости. Воспоминания не наводили на нее ужас, не вызывали угрызений совести. Она сама удивлялась, почему так. Ведь еще месяц назад она ни за что не смогла бы совершить такое. Прелестная юная миссис Гамильтон, с ямочками на щеках, в танцующих сережках, мило беспомощная в мелочах, – и вдруг одним махом превращает мужское лицо в кровавое месиво и спешно его хоронит в собственноручно вырытой яме! Скарлетт мрачновато усмехалась, представляя себе, какая оторопь напала бы на тех, кто знал ее, от подобной истории.

«Не буду больше об этом думать, – решила Скарлетт. – Дело сделано, и забудем. Только полная размазня его не убила бы. Судя по всему, я несколько переменилась за то время, как вернулась домой, иначе я бы не могла так поступить».

Она не размышляла об этом специально, но в дальнейшем, когда бы ни сталкивалась она с неприятной, трудной задачей, затаившаяся в подсознании мысль придавала ей сил: «Я совершила убийство. Значит, с этим-то уж точно справлюсь».

Перемена в ней произошла более серьезная, чем она сама считала. Твердая оболочка спасительной раковины, которая начала формироваться вокруг ее сердца, пока она лежала, уткнувшись лицом в грядку за негритянскими хижинами, в «Двенадцати дубах», становилась все толще.

Теперь, имея лошадь, Скарлетт могла бы выяснить для себя, что случилось с соседями. С момента возвращения домой она уже тысячу раз бессмысленно мучила себя вопросом: «Неужели мы единственные в целом графстве? Неужели весь край выжжен дотла, а люди бежали в Мейкон?» Воспоминания о развалинах на месте «Двенадцати дубов», усадьбы Макинтоша и лачуги Слэттери были так свежи, что она страшилась узнать правду. Но уж лучше знать самое плохое, чем ничего. Чего гадать-то? И она решила съездить к соседям, в первую очередь к Фонтейнам, не потому даже, что до них ближе всего, а в надежде застать старого доктора Фонтейна. Мелани нужен врач. Она не поправляется, хотя уже должна бы, и Скарлетт пугается ее бледной немочи.

Итак, в первый же день, когда нога поджила настолько, что позволила обуться в туфли, Скарлетт оседлала лошадь янки. Устроившись почти как в дамском седле – одна нога в укороченном стремени, другая согнута вокруг передней луки, – она направилась полями к «Мимозе», заранее ожидая увидеть пепелище.

К ее удивлению и радости, дом оказался цел – стоит себе как ни в чем не бывало посреди мимоз, в своей выгоревшей желтой штукатурке. Горячая волна счастья, счастья чуть не до слез, нахлынула на нее, когда три женщины вышли ей навстречу, подняв радостную суматоху с восклицаниями и поцелуями.

Но вот они угомонились, прошли все вместе в столовую, и Скарлетт ощутила неприятный холодок. Янки не добрались до «Мимозы», поскольку она расположена вдали от главной дороги. Так что у Фонтейнов все сохранилось – и хозяйство, и скот, и провизия. Но «Мимозу» сковала та же странная тишина, что нависла над «Тарой» и над всей округой. Все рабы, за исключением четырех домашних служанок, сбежали, испугавшись приближения янки. В целой усадьбе ни одного мужчины, разве что счесть за мужчину малыша Джо, сынишку Салли, а он едва вылез из пеленок.

В большом доме живут уединенно бабушка Фонтейн, на восьмом десятке, ее невестка, до сих пор именуемая молодой мисс, хотя ей уже за пятьдесят, и Салли, двадцати лет. До соседей далеко, защиты никакой, но, если им и страшно, по виду не скажешь. А может быть, подумала Скарлетт, они просто боятся фарфорово-хрупкой, но неукротимой старухи и не смеют признать перед ней свое малодушие. Скарлетт и сама ее остерегалась, зная по себе, какой зоркий у нее глаз и острый язык.

Среди трех женщин, не родных по крови, разделенных возрастом, существовало тем не менее душевное согласие, а общие переживания сплотили их. Все они носили траур – перекрашенные дома платья, во всех жила скорбь, тревога и горечь – та горечь, которая не проявляется в нытье и жалобах, но проглядывает в улыбке и приветливых словах. Их рабы разбежались, деньги обесценились, молодая мисс овдовела – ее муж, доктор Фонтейн-младший, умер от дизентерии в Виксбурге, один их мальчик, Джо, муж Салли, погиб в Геттисбурге, а двое других, Алекс и Тони, где-то в Виргинии, и неизвестно, живы ли. А старый доктор Фонтейн носится невесть где с кавалерией Уилера.

– Дурак старый. Ему уж семьдесят три, а все молодится, все хорохорится, хотя самого ревматизм одолел, что борова блохи, – сказала бабушка с явной гордостью за своего мужа и с огоньком в глазах, опровергающим резкость слов.

– До вас не доходят вести из Атланты? – спросила Скарлетт, когда все расселись с удобствами. – Что там произошло? А то мы у себя в «Таре» как замурованные.

– Успокойся, детка, – сказала старая мисс, по своему обыкновению овладевая беседой. – Мы в таком же положении, как и вы. Ничего мы не знаем, только то, что Шерман в конце концов взял город.

– Значит, взял-таки. И что же он теперь делает? Где сейчас бои?

– А что, по твоему разумению, могут знать о войне три одинокие женщины, сидя безвылазно в сельской глуши и не получая уж сколько недель ни писем, ни газет? – уколола ее старая дама. – Видишь ли, кто-то из наших негров толковал с другим негром, который виделся с негром, который побывал в Джонсборо. По их словам выходит, что янки расположились квартировать в Атланте, надо ведь дать отдых и людям и лошадям. Но правда это или нет, ты можешь судить не хуже меня. Я не об отдыхе. Он им, конечно, нужен – после того боя, какой мы им закатили.

– Подумать только, все это время вы были в «Таре», а мы и не знали! – вмешалась молодая мисс. – О, как я себя корю, что не съездила повидаться! Но я просто не могла вырваться, у нас тут столько дел, негров-то почти не осталось. И все же мне следовало выкроить время и поехать. Не по-соседски с моей стороны получилось. Правда, мы думали, что янки сожгли «Тару», как «Двенадцать дубов» и дом Макинтоша, и семья ваша перебралась в Мейкон.

– А как мы могли подумать другое, если негры мистера О’Хара бежали через наши места, все перепуганные, глаза на лоб, и говорят нам, дескать, янки собираются поджечь «Тару»! – перебила бабушка Фонтейн.

– И нам было видно… – начала Салли.

– Прошу тебя, я же об этом и говорю, – окоротила ее бабушка. – Ну и вот, они нам сказали, что янки стоят лагерем в «Таре», а семья ваша решилась ехать в Мейкон. И потом – мы же видели ночью зарево в той стороне, где «Тара». Полыхало несколько часов! И что же сожгли?

– Весь наш хлопок, на сто пятьдесят тысяч долларов, – с горечью ответила Скарлетт.

– Скажи спасибо, что не дом. – Бабушка прислонилась щекой к своей трости. – Хлопок у вас еще вырастет, а вот дом из земли не вырастет. Кстати, вы уже начали убирать хлопок?

– Нет. Он по большей части загублен. По моим представлениям, на корню осталось не больше трех тюков. Это на дальнем поле, в низине у ручья. Да что в нем толку? У нас нет рук, все наши полевые сбежали, собирать некому.

– Помилуйте, это как понимать? «У нас нет рук, все сбежали, собирать некому»! – живо передразнила ее старая дама, одарив ироническим взглядом. – А с вашими собственными хорошенькими лапками, мисс, что-то не так? А с руками ваших сестер?

– Мне? Убирать хлопок? – Скарлетт так растерялась, будто бабушка толкнула ее на гнусное преступление. – Чтобы я, как негр в поле? Как белая рвань? Как женщины Слэттери?

– Белая рвань, отлично! Да, в этом поколении сплошные неженки и дамочки! Позвольте мне сообщить вам, мисс, что, когда я была девушкой, мой отец потерял все свои деньги, и я не считала ниже своего достоинства выполнять честную работу своими руками – и в поле тоже, пока у отца не появились деньги на покупку негров. У меня был свой ряд в поле, я его мотыжила, я собирала свой хлопок, и я опять смогу делать все это, если настанет в том нужда. А судя по всему, она таки настанет. Белая рвань, ну и слова!

– О, ну зачем вы так, мама Фонтейн! – воскликнула ее невестка, бросая выразительные взгляды на девушек, чтобы помогли ей утихомирить разбушевавшуюся старую леди. – Это все было так давно, в другую эпоху, времена изменились.

– Времена не меняются, коли есть нужда в честном труде, – заявила старая дама, не желая, чтобы ее утихомиривали. – И мне стыдно за твою матушку, Скарлетт, стыдно слушать, как ты тут утверждаешь, что честный труд исключает белых бедняков из круга достойных людей. Вспомнитека: «Когда Адам пахал, а Ева пряла»…

Меняя тему, Скарлетт поспешно спросила:

– А как там у Калвертов и Тарлтонов? У них были пожары? И где они сами – в Мейконе?

– Янки к Тарлтонам и близко не подходили, их усадьба в стороне от главной дороги, как и наша. А до Калвертов они добрались, угнали весь скот, забрали всю птицу и подбили черных бежать или перейти к ним.

Дальше Салли не успела ничего сказать, беседу опять взяла в свои руки бабушка.

– Ха! – сказала она. – Янки наобещали этим черным потаскушкам шелковых платьев и золотых сережек, вот и все! Кэтлин Калверт говорит, когда эскадрон уходил, то некоторые прихватили с собой по черной дуре, посадили у себя за спиной. Что ж, теперь наградят их желтенькими младенцами, а я бы не сказала, что кровь янки улучшает породу.

– О-о-о! Мама Фонтейн! – застонала молодая мисс.

– Только не изображай из себя святую невинность, Джейн, не надо. Все мы были замужем, не так ли? А младенцев-мулатов, Бог не даст соврать, навидались и до этого.

– А как дом уцелел?

– Он был спасен произношением второй миссис Калверт и этого ее надсмотрщика, тоже янки, Хилтона, – объяснила старая мисс, называвшая бывшую гувернантку не иначе как «второй миссис Калверт». Хотя первая миссис уже двадцать лет покоилась в земле. – «Мы стойкие сторонники Объединения», – передразнила бабушка Фонтейн, гнусавя так старательно, что зашевелился кончик ее длинного тонкого носа. – Кэтлин говорит, эти двое клялись небом и землей, что нынешние Калверты – все поголовно янки. И это при том, что мистер Калверт скончался где-то в пустыне, а Рейфорд в Геттисбурге! И Кейд в Виргинии, с нашими войсками! Кэтлин была так оскорблена и унижена – уж лучше бы, говорит, дом сожгли. Говорит, Кейд запьет вмертвую, как вернется и узнает об этом. Да-а… Вот что натворил мужчина, взяв в жены янки, – у них ни гордости, ни достоинства, вечно пекутся о собственной шкуре… А как вышло, что они не сожгли «Тару», Скарлетт?

Она помедлила с ответом. Ясно, что дальше последуют расспросы о том, как поживает все семейство и как здоровье вашей милой матушки. Она не сможет сказать им о смерти Эллен. Она знает, что стоит только произнести эти слова или даже позволить себе думать об этом под сочувственными взглядами, и она разразится слезами, потоками слез, пока не дойдет до полного изнеможения. Нельзя давать волю слезам. Она и правда ни разу не плакала по-настоящему со времени возвращения. И если открыть шлюзы, всего разочек, то мужество покинет ее, так тщательно оберегаемое и экономно расходуемое мужество. Глядя в смущении на дружелюбные лица вокруг, понимала она и то, что если умолчать сейчас о смерти Эллен, то Фонтейны никогда этого ей не забудут и не простят. Бабушка особенно выделяла Эллен, восхищалась ею, а надо учесть, что в целом графстве было очень мало таких, кого она не щелкнула бы по носу своим кожистым пальцем.

– Ну, давай же, – подтолкнула бабушка, сердито взглянув на нее. – Или вы ничего не знаете, мисс?

– В общем, да. Видите ли, меня не было здесь, я вернулась на следующий день после боев, – заговорила она торопливо. – Янки тогда уже ушли. А папа… папа сказал мне, что он не дал им поджечь дом, так как Сьюлен и Кэррин тяжело болели, у них был тиф, и их нельзя было трогать с места.

– Первый раз слышу, чтобы янки поступили достойно, – покачала головой бабушка, словно бы сожалея, что узнала что-то хорошее о захватчиках. – А как сейчас девочки?

– О, им лучше, гораздо лучше, почти выздоровели, но еще совсем слабые, – ответила Скарлетт. Затем, видя, что у старой дамы уже губы складываются для следующего вопроса, она спешно схватилась за новую тему: – Я вот… Я думаю, не могли бы вы ссудить нас какими-нибудь продуктами? Янки обчистили нас, как туча саранчи. Но, если вы сами на скудном питании, только скажите мне откровенно, и…

– Пришли сюда Порка с фургоном, и у вас будет половина всего нашего – рис, мука, ветчина, немного кур, – сказала старая мисс, неожиданно окинув Скарлетт остро-проницательным взглядом.

– О, это уж чересчур! Нет, правда, я…

– Без возражений, не хочу ничего слышать. Для чего тогда соседи?

– Вы так добры, что я не могу… Но мне пора, домашние будут волноваться за меня.

Бабушка быстро поднялась и взяла Скарлетт за руку.

– А вы вдвоем побудьте здесь, – распорядилась она, подталкивая Скарлетт к заднему крыльцу. – Мне надо сказать кое-что по секрету этому ребенку. Помоги мне спуститься, Скарлетт.

Молодая мисс и Салли попрощались с гостьей и обещали вскоре заглянуть. Их снедало любопытство: что же такое хочет бабушка сообщить Скарлетт, но ясно же – если они что и узнают, то не больше, чем она сама пожелает им сказать. «Как все-таки трудно со старухами», – шепнула молодая мисс на ушко Салли, и они опять принялись за свое шитье.

Скарлетт отвязала свою лошадь и теперь стояла держась за узду. На душе было пасмурно.

– Ну, – сказала бабушка и впилась в нее глазами, – что там у вас не так, в «Таре»? Что ты держишь в себе?

Скарлетт посмотрела в проницательные старые глаза и поняла, что сумеет сказать все – и без слез. Никто не посмеет расплакаться при бабушке Фонтейн без особого на то соизволения.

– Мама умерла, – произнесла она ровно.

Ладонь, лежавшая у нее на руке, сжалась крепко, стиснула ее до боли. Морщинистые веки над желтыми глазами на миг опустились.

– Ее убили янки?

– Она умерла от тифа. Умерла… за день до моего возвращения.

– Не думай об этом, – строго приказала бабушка и сглотнула комок в горле. – А твой папа?

– Папа… он не в себе.

– Что ты имеешь в виду? Объясни. Он болен?

– Такой удар… шок… он странный… он не…

– Не надо мне говорить, что он не в себе. Ты хочешь сказать, у него мозги перевернулись?

А ведь это уже облегчение, когда с тобой говорят об истинном положении дел, причем прямо и открыто. Как хорошо, что старая дама не лезет со своим сочувствием, а то ведь не выдержишь и разнюнишься.

– Да, – сказала она мрачно. – Папа потерял рассудок. Он ведет себя как в ослеплении. Кажется, не может вспомнить, что мамы уже нет. О, это выше моих сил – смотреть, как он сидит по часу, поджидая ее, да еще так терпеливо, это он-то, у кого терпения – как у ребенка! Но хуже, когда он все-таки вспоминает, что ее больше нет. Посидит тихо, наставив ухо на дверь, послушает-послушает, вдруг вскочит и затопает вон из дому, и на кладбище. Потом приходит, еле тащится, весь в слезах, и говорит, говорит, все одно и то же: «Кейти Скарлетт, твоя мама умерла. Кейти Скарлетт, миссис О’Хара умерла». Я взвыть готова! Ведь сколько он это говорит, а для меня это точно так же, как в первый раз. Иногда он зовет ее глубокой ночью. Я вылезаю из постели, иду к нему и говорю, что она пошла к нашим черным, кто-то у них заболел. Он сразу поднимает шум: вот, она всегда такая, вечно выматывает из себя все жилы, за больными ухаживает. Ужасно трудно бывает его успокоить и опять спать уложить. Он же просто ребенок. О, как бы я хотела застать здесь доктора Фонтейна! Я знаю, он бы сумел что-нибудь сделать для папы. И Мелани тоже нужен врач. Она все не оправится от своего беби, а пора бы.

– Беби? У Мелани? И она с тобой?

– Да.

– А что она делает у тебя? Почему она не в Мейконе? Там тетка, там родня. Никогда не думала, чтобы ты к ней прониклась особой любовью, хоть она и сестра Чарлза. Ну-ка, расскажи мне все.

– Это долгая история, миссис Фонтейн. Вы не хотите вернуться в дом и присесть?

– Я могу стоять, – коротко ответила бабушка. – А если ты выложишь всю историю перед остальными, они будут ахать, качать головой, и тебе станет себя жалко. Ну, давай.

Скарлетт начала, запинаясь, об осаде города и состоянии Мелани. Но по мере того как рассказ ее продвигался под зорким взглядом, не упускающим ни малейшей детали, она находила нужные слова, сильные и точные. И все вернулось к ней – тот безумно жаркий день, когда Мелли рожала, и смертельный страх, и бегство из Атланты, и дезертирство Ретта. Она рассказывала о непроглядной черноте ночи и цепи костров, неизвестно, своих или вражеских, о высоких оголенных трубах, открывшихся взгляду в утреннем солнце, о трупах людей и лошадей, павших у дороги. О голоде, о заброшенности, о боязни увидеть пепелище на месте «Тары».

– Мне казалось: добраться бы только до дому, до мамы, и она все устроит, все уладит, и я смогу сложить груз со своих плеч. По дороге домой я думала, что хуже мне уже не будет, но когда узнала, что она умерла, только тогда и поняла, что это такое – самое худшее.

Она опустила глаза к земле, ожидая, что скажет бабушка. Молчание затягивалось; она уж подумала, что старой даме не понять ее отчаянного положения. Наконец бабушка Фонтейн подала голос, и в нем звучала необыкновенная доброта – во всяком случае, Скарлетт еще не слышала, чтобы она обращалась к кому-нибудь таким теплым тоном.

– Детка, это очень плохо для женщины – пережить самое страшное, что может случиться в ее жизни, потому что, пройдя через худшее, она уже перестает по-настоящему чего-либо опасаться. Для женщины очень плохо ничего не бояться. Ты думаешь, я не поняла тебя – через что ты прошла? Так знай, я очень хорошо тебя понимаю. В твои примерно годы я была в верховьях Ручья, сразу после резни в Форт-Мимсе. – Старшая Фонтейн говорила словно бы из неведомой дали. – Да, я была тогда, как ты сейчас, ведь с тех пор минуло пятьдесят с лишним лет. Мне удалось забраться в кусты и спрятаться, я лежала там и смотрела, как горит наш дом. Я видела, как индейцы скальпируют моих братьев и сестер. А я только и могла, что лежать и молиться, чтобы языки пламени не выдали моего убежища. Они вытащили мою мать и убили ее в двадцати шагах от меня. Ее тоже оскальпировали, а один индеец поминутно подбегал и снова опускал свой томагавк в ее череп. А я, я – любимица матери, лежала почти рядом и на все это смотрела. Наутро я пошла к ближайшему поселению, за тридцать миль. Три дня я шла по болотам, по индейской территории. Все потом считали, что я потеряла рассудок. Как раз тогда я и встретилась с доктором Фонтейном, он меня выхаживал… Да, так вот, все это произошло полвека назад, как я говорила, и с тех пор я уже никого и ничего не опасалась. Думала, что познала худшее, что определила мне судьба. И это отсутствие страха навлекло на меня множество бед и стоило мне счастья. Господь не зря задумывал женщину существом робким, пугливым и осторожным. В женщинах, которые ничего не боятся, есть нечто противоестественное… Скарлетт, постарайся сохранить в себе способность опасаться – как и любить…

Голос пресекся и замер, она стояла молча, обратив взгляд в даль пропадающую, в тот день, когда она была так страшно напугана.

Скарлетт задвигалась нетерпеливо. Она-то считала, что бабушка Фонтейн понимает ее проблемы и может посоветовать, как их разрешить. А та, подобно всем старым людям, принялась толковать о доисторических временах, когда никого из нынешних и на свете не было, о событиях, которые теперь уже никому не интересны. Скарлетт пожалела, что разоткровенничалась с ней.

– Что ж, детка, поезжай домой, а то за тебя будут беспокоиться, – сказала старая хозяйка безо всякого перехода. – Сегодня же пришли Порка с фургоном… И не думай, что тебе удастся когда-нибудь сбросить свое бремя. Ты не сможешь. Я знаю.

В том году бабье лето захватило даже ноябрь, и для обитателей «Тары» эти теплые дни были веселыми и яркими. Худшее осталось позади, у них теперь есть лошадь, можно ездить, а не таскаться пешком. Яичница на завтрак и жареная ветчина к ужину вносили приятное разнообразие в нудную диету из ямса, арахиса и сушеных яблок. А однажды они устроили себе праздник – зажарили курицу. Старую свинью изловили-таки, и теперь она довольно похрюкивала вместе со своим молодняком в загоне под домом. Иногда там поднимался такой визг, что в доме люди друг друга не слышали, но это были приятные звуки. Они означали, что, когда настанут холода и придет время резать свиней, у белых будет парное мясо, а у негров – требуха, и зимой еды хватит на всех.

Скарлетт даже сама не осознавала, как приободрила ее поездка к соседям. Просто знать, что у тебя есть соседи, что рядом живут друзья твоей семьи, что хотя бы часть старых домов уцелела, – и то уже здорово. Это притупляло боль потери и оттесняло гнетущее чувство одиночества, что довлело над ней первые недели. Фонтейны и Тарлтоны, чьи плантации не попали под солдатский сапог захватчика, великодушно поделились с ней тем немногим, что имели сами, и отказались принять в уплату хоть пенни, говоря, что соседи в графстве от века помогают друг другу, что она сама сделала бы для них то же самое, а если очень хочет расплатиться, то сможет сделать это на будущий год, натурой, когда «Тара» опять начнет плодоносить.

Итак, теперь у нее есть запас еды для всех домашних, есть лошадь, есть деньги и драгоценности, взятые у бродячего вора янки, и на первый план вышла нужда в одежде. Конечно, посылать Порка на юг за покупками – дело рискованное, лошадь в два счета могут отобрать либо янки, либо свои же, конфедераты. Но по крайней мере, деньги на одежду у нее имеются, равно как и лошадь с повозкой, чтобы доставить все, что требуется. Так, может быть, Порк сумеет съездить и не попасться никому в лапы. Да, самое худшее осталось позади.

Каждое утро, поднимаясь с постели, Скарлетт благодарила Бога за ясную голубизну неба и теплое солнышко – ведь каждый погожий день отдалял неминуемые холода, когда теплая одежда понадобится обязательно. И с каждым ясным днем росли хлопковые горы в негритянском квартале – единственном на плантации месте, пригодном для склада. Хлопка в полях оказалось больше, чем прикидывали они с Порком, тюка четыре, наверное, и скоро хижины будут целиком забиты коробочками.

Скарлетт не имела намерения самолично заниматься хлопкоуборочными работами, даже и после колкого замечания бабушки Фонтейн. Чтобы она, леди О’Хара, нынешняя хозяйка «Тары», – и работала в поле? Немыслимо! Это поставит ее на один уровень с вечно растрепанными, простоволосыми Слэттери – Эмми и ее матерью. Она считала, что неграм надлежит выполнять полевую работу, ей вместе с выздоравливающими девочками – домашнюю. Но тут она столкнулась с кастовым чувством, еще более сильным, чем ее собственное. Порк, Мамми и Присси подняли крик и опротестовали саму идею работы в поле. Они твердили, что их никак нельзя перевести в презренную категорию полевых работников, что они всегда были домашними слугами. Мамми особенно разбушевалась. Она объявила, что никогда не была даже дворовой прислугой. Она родилась в знатном доме Робийяра и воспитана была в спальне мисс Робийяр, и спала на циновке в шаге от ее постели. Одна Дилси молчала, пригвоздив к месту свою Присси тяжелым взглядом немигающих глаз, отчего девчонка принялась извиваться червяком.

Не слушая возражений, Скарлетт всех отвезла к хлопковым рядам. Но Мамми и Порк работали ужасно медленно, сопровождая любое движение жалобами и сетованиями, так что Скарлетт почла за лучшее отослать Мамми домой, на кухню, а Порка спровадить в лес и к реке – пусть поставит силки на кроликов и опоссумов да наловит рыбы. Сбор хлопка был ниже его достоинства, а охота и рыбалка – нет.

Следующая попытка касалась сестер и Мелани, но тоже ничего хорошего не вышло. Мелани собирала коробочки аккуратно, проворно и с охотой – в течение часа, после чего тихо лишилась чувств на самом солнцепеке, и пришлось ей неделю пролежать в постели. Сьюлен, надутая, глаза на мокром месте, прикинулась, что у нее тоже обморок, но Скарлетт мгновенно привела ее в чувство, плеснув в лицо холодной водой из тыквенной бутылки. Отфыркиваясь и шипя, как дикая кошка, Сьюлен работать отказалась наотрез.

– Не стану я гнуть спину в поле, как негр! Ты не можешь меня заставить! Что будет, если узнают знакомые? А что, если… если вдруг дойдет до мистера Кеннеди? О, знала бы мама!..

– Попробуй еще хоть раз упомянуть о матери, Сьюлен О’Хара, и я залеплю тебе пощечину! Мать работала на плантации больше любого негра, и ты это знаешь, мисс Фу-ты Ну-ты!

– Она не работала! Во всяком случае, не в поле. И меня ты не заставишь. Я скажу про тебя папе, он не станет принуждать меня работать!

– Не смей приставать к папе со своими проблемами! – закричала Скарлетт, разрываясь между злостью на сестру и боязнью за отца.

– Я тебе помогу, сестричка, – еле слышно подала голос Кэррин. – Я буду работать за Сью и за себя. Она еще не совсем здорова, ей нельзя быть на солнце.

– Спасибо тебе, сахарный ты мой младенец! – сказала Скарлетт растроганно, но посмотрела на младшую сестру с беспокойством. Кэррин всегда была нежно-розовая и беленькая, как сад в цвету, как лепестки, парящие в воздухе под весенним ветром. Теперь румянец исчез, но милое задумчивое личико сохранило сходство с едва лопнувшим бутоном. Придя в себя после бреда, она обнаружила, что матери у нее больше нет, что Скарлетт – мегера, мир переменился и непрерывный тяжкий труд теперь в порядке вещей. Кэррин растерялась, немного замкнулась, стала молчалива. Ее тонкая натура не умела приспосабливаться к переменам. Она никак не могла постичь, что же все-таки произошло, просто двигалась по «Таре», как лунатик, и делала то, что ей скажут. Она выглядела очень хрупкой, но при этом послушной и обязательной. Когда она была свободна от поручений Скарлетт, то руки ее были заняты четками, а губы шевелились в молитве за мать и за Брента Тарлтона. Скарлетт и в голову не приходило, что на Кэррин так подействует смерть Брента, что горе ее будет неисцелимо. Для Скарлетт Кэррин все еще оставалась малышкой сестренкой, слишком юной для серьезного романа.

Скарлетт стояла на припеке между рядами хлопчатника, спину ломило от наклонов, ладони горели от корявых сухих коробочек. Хорошо бы иметь сестру, сочетающую в себе энергию и силу Сьюлен с легким характером Кэррин. Да, малышка Кэррин взялась за дело усердно и с большим тщанием, но уже через час стало очевидно, что это она, а не Сьюлен еще не совсем выздоровела и для такой работы никак не годится. Так что Скарлетт и ее тоже отправила домой.

Теперь с нею оставались только Дилси и Присси. Девчонка ленилась, сорвет несколько коробочек и заглядится на что-нибудь, потом примется ныть и жаловаться, что спина болит, ноги болят, все нутро болит, и вообще она устала, совсем без сил. Это продолжалось, пока Дилси не отломила хворостину и не вытянула дочь по заду. Присси взвизгнула и стала работать прилежней, но из предосторожности держалась вне досягаемости от своей матери.

Дилси трудилась молча, без устали, как машина, и Скарлетт, со своей-то неразгибающейся спиной и рубцом на плече от мешка с хлопком, подумала, что такая вот Дилси – точно на вес золота.

– Дилси, – сказала она, – когда вернутся хорошие времена, я не забуду, как ты тут управлялась. Ты великолепна.

Бронзовая великанша не расплылась в довольной улыбке, не стала извиваться от похвалы, как другие негры. Она повернула к Скарлетт неподвижное лицо и заговорила с достоинством:

– Спасибо, мэм. Но мистер Джералд и мисс Эллен проявили доброту ко мне. Мистер Джералд купил мою Присси, чтобы я не горевала по ней, и я этого не забыла. Во мне есть индейская кровь, а индейцы не забывают тех, кто сделал для них добро. Я извиняюсь за мою Присси. Она очень вертлявая. Вылитая негритянка, в отца пошла. У нее отец был большой летун.

Хлопок медленно, но верно перекочевывал с поля в хижины, и настроение у Скарлетт постепенно поднималось – несмотря на то, что не было помощи от остальных, несмотря на дикую усталость из-за того, что пришлось надрываться самой. Что-то особенное было в этом хлопке – он вселял уверенность, укреплял почву под ногами. «Тара» ведь поднялась к достатку, к богатству именно на хлопке, как и весь Юг, а Скарлетт была южанкой и потому верила, что и «Тара», и весь Юг снова поднимутся, питаемые живительной силой красных земель.

Конечно, хлопка маловато, но это уже кое-что. Она выручит за него немного конфедератских денег, и эта малость позволит приберечь зеленые доллары и золотые монеты бродяги янки до той поры, когда их можно и нужно будет потратить с толком. Будущей весной она постарается заставить правительство вернуть ей Большого Сэма и других негров, которых оно присвоило. А если правительство их не отпустит, она наймет на полевые работы соседских негров. Весной ей надо будет пахать и сеять… Она распрямила натруженную спину, окинула взглядом побуревшие осенние поля и увидела будущие всходы, крепенькие и зеленые, акр за акром.

Весна! Может быть, к весне кончится война, и наступят снова добрые дни. Победит Конфедерация или проиграет, времена-то все равно станут лучше. Что угодно лучше, чем постоянная опасность и набеги обеих армий. Когда война закончится, на плантации можно будет прокормиться честным трудом. О, лишь бы кончилась война! Тогда люди станут пахать и сеять хоть в какой-то уверенности, что осенью соберут урожай.

Война не может длиться вечно. Впереди замерцала надежда. А что? У нее есть сколько-то хлопка, есть пища, есть лошадь и есть небольшая, но драгоценная пачка денег – неприкосновенный запас. Да, худшее осталось позади.