Глава 27

Был полдень, середина ноября. Все сидели за обеденным столом, поедая десерт, который Мамми ухитрилась соорудить из кукурузной муки и сушеной черники, с добавлением сорго – для вкуса. В воздухе был уже знобкий холодок – приближались первые осенние заморозки. Стоя за спинкой стула Скарлетт, Порк довольно потер руки:

– Не самое ли время резать свинью, а, мисс Скарлетт?

– Тебе не терпится отведать своей любимой требухи, да? – усмехнулась Скарлетт. – Что ж, и я не прочь отведать парной свининки, так что, если погода продержится еще немного, мы…

Мелани, не донеся ложки до рта, перебила ее:

– Слышишь, дорогая, к нам кто-то едет!

– И кричит, – добавил Порк, сразу насторожившись.

В прозрачном осеннем воздухе далеко разносился топот копыт, быстрый, как стук испуганного сердца, и женский голос, высокий, звенящий, почти вопль:

– Скарлетт! Скарлетт!

Скованные ужасом, они еще сидели за столом, вопросительно глядя друг на друга. Затем повскакали разом, с грохотом отодвигая, опрокидывая стулья: они узнали голос, искаженный страхом голос Салли Фонтейн, которая всего час назад заезжала к ним поболтать по пути в Джонсборо. Устроив в дверях форменную свалку и выбравшись наконец на парадное крыльцо, они увидели, что это и правда Салли. Она вихрем летела к ним по аллее на взмыленном коне, растрепанная, волосы развеваются за спиной, шляпка болтается на лентах. Она не приостановилась, не натянула поводья, мчась бешеным галопом прямо на них, только махнула рукой в ту сторону, откуда приехала, и крикнула:

– Янки подходят! Я их видела! Там, на дороге. Янки…

Она резко дернула за мундштук, отклоняя конскую морду в сторону, и как раз вовремя, иначе бы конь взлетел на крыльцо. Он вздыбился, метнулся на лужайку, одолел ее в три прыжка, и Салли направила его на четырехфутовую изгородь, как будто на охоте. Они услышали тяжелые удары копыт за изгородью, потом на заднем дворе и на узкой лужайке вдоль хижин – значит, Салли срезает путь, скачет напрямик, полями, к себе в «Мимозу».

Какой-то момент они стояли, парализованные оторопью. Затем Сьюлен и Кэррин принялись рыдать, сплетаясь пальчиками. Малыш Уэйд как в землю врос – просто стоял, дрожащий, неспособный даже заплакать. Чего он боялся с той ночи побега из Атланты, то и случилось. Янки идут за ним.

– Янки? – повторил рассеянно Джералд. – Так они уже побывали здесь.

– Матерь Божья! – воскликнула Скарлетт; они с Мелани в испуге смотрели друг на друга.

В одно краткое мгновение пронеслись в памяти кошмары последней ночи в Атланте, черные ямы на месте домов по всей округе, рассказы о насилии, издевательствах, убийствах. Опять она увидела солдата янки, стоящего на пороге столовой, а в руках у него – шкатулочка Эллен… В голове была одна мысль: «Это смерть моя. Я умираю. Я сейчас умру. Я-то думала, мы уже прошли через это. Я умираю. Больше мне не выдержать».

Взгляд ее упал на лошадь – оседланная, взнузданная, она стояла в ожидании, когда Порк поедет на ней с поручением к Тарлтонам. Ее лошадь! Единственная ее лошадь! Янки заберут и лошадь, и корову с теленком. И свинью с поросятами. О, сколько же изматывающих часов они потратили, чтобы изловить эту свинью и ее проворную семейку! А эти все заберут – и петуха, и несушек, и уток – всю живность, что дали ей Фонтейны. А яблоки и ямс – лежат прямо готовенькие в мешках в кладовке! Мука, рис, горох… и деньги в кошельке того янки. Они все заберут и оставят их помирать с голоду.

– Нет! Ничего они не получат! – закричала Скарлетт так громко, что все повернулись к ней, боясь, не повредилась ли она в уме от этого известия. А Скарлетт все бушевала: – Я голодать не намерена! Не видать им ничего!

– Что ты, Скарлетт? Ты о чем?

– Я про лошадь! Про корову с теленком! Про свиней! Янки их не получат! Ничего я им не собираюсь отдавать!

Она быстро повернулась к четырем неграм, топтавшимся в дверях. Темные лица приобрели странный пепельный оттенок.

– На болото, – бросила она коротко.

– Какое болото?

– Болото у реки, тупицы! Гоните свиней на болото, вы все. Живо! Порк, полезай с Присси под дом, турните оттуда свиней. Сьюлен, вы с Кэррин кладите в корзины продукты, сколько сможете унести, – и в лес. Мамми, опусти серебро обратно в колодец. Да, Порк! Порк, ты меня слышишь? Не стой ты там столбом! Уведи с собой папу. Не спрашивай меня куда! Куда угодно! Ступай с Порком, па. Вот умница у меня па.

Даже в этой суматохе она подумала об отце – что вид синих мундиров может плохо подействовать на его расстроенные мозги. Она остановилась, стиснув руки, и тут малыш Уэйд, перепуганный, в слезах, вцепившийся в юбку Мелани, добавил ей паники.

– А что делать мне, Скарлетт? – Голос Мелани звучал спокойно и ровно посреди всеобщих причитаний, оханья и снующих ног.

И хотя лицо у Мелани было белей бумаги, а тощенькое тельце вздрагивало, но полное спокойствие голоса подействовало и на Скарлетт, открыв ей, что все они сейчас смотрят на нее, на хозяйку, и ждут распоряжений, ждут от нее руководства.

– Корова с теленком, – проговорила она быстро. – Они на старом пастбище. Садись на лошадь, уведи их на болота и…

Не успела она докончить фразу, как Мелани стряхнула с себя Уэйда и побежала к лошади, подтыкая на бегу свои широкие юбки. Скарлетт увидела мельком тонкие ноги, оборки юбок, нижнее белье, и Мелани уже была в седле, болтая ступнями, далеко не достающими до стремян. Она подобрала поводья, сжала пятками бока лошади и вдруг резко осадила.

– Мой ребенок! – закричала она в ужасе. – Мой малыш! Янки убьют его! Дай его мне!

Ухватившись за переднюю луку, она уже приготовилась соскользнуть на землю, но Скарлетт завопила:

– Поезжай вперед, поезжай! Забери корову! А ребенок будет со мной, я присмотрю! Давай, говорю же тебе! Думаешь, я позволю кому-то тронуть ребенка Эшли? Гони давай!

Бросив назад отчаянный взгляд, Мелли замолотила пятками в бока лошади и ускакала – только гравий взметнулся из-под копыт. «Мелли Гамильтон – и скачет верхом, по-мужски! Вот уж никак от нее не ожидала!» – подумала мельком Скарлетт и заторопилась в дом. Уэйд не отставал, сопел, хлюпал носом и все старался уцепиться за порхающие мамины юбки.

Поднимаясь наверх, прыгая через две ступеньки, она заметила своих сестер – они семенили с корзиной к кладовой – и Порка, безо всякой учтивости волокущего за собой Джералда к заднему крыльцу. Джералд недовольно бурчал и отпихивался, как ребенок. С заднего двора донесся скрипучий голос Мамми:

– Эй, ты, Присс! Давай так: ты полезешь под дом и будешь передавать мне оттуда поросят. Знаешь ведь прекрасно, я слишком крупная, мне туда не пробраться. Дилси, поди сюда, заставь эту егозу непокорную…

«А мне-то казалось, это отличная идея – держать поросят под домом, чтобы никто не украл, – корила себя Скарлетт. – Почему, ну вот почему я не догадалась построить для них загон на болоте?» Она вбежала в свою комнату, рывком открыла верхний ящик комода и перерыла все белье, пока под руку не попал бумажник. Из своей швейной корзинки она скоренько извлекла кольцо с солитером и бриллиантовые серьги и тоже засунула их в портмоне. Хорошо. Но куда его теперь упрятать? В матрас? В дымоход? В колодец? Или пристроить себе на грудь? Нет, только не это! Очертания бумажника будут выделяться под баской, а янки, если заметят, разденут ее догола и обыщут. «А я скорее умру», – подумала она в отчаянии.

Внизу творилось нечто невообразимое – топот, беготня, рыдания, ругань, плач… Посреди всеобщего безумия Скарлетт захотелось, чтобы Мелани была рядом – Мелани, с ее тихим, ровным голосом, Мелли, выказавшая такое мужество, когда Скарлетт застрелила янки. Мелли одна стоила троих. Мелли… Ой, а что она говорила-то, Мелли? Ах да, ребенок!

Прижимая к себе бумажник, она ринулась через холл в ту комнату, где в низкой колыбели спал малыш Бо[10]. Она наклонилась и выхватила его из теплого сонного уюта. У нее на руках он проснулся. Замахал кулачками, стал пускать пузыри.

Где-то кричала Сьюлен:

– Пошли, Кэррин! Хватит уже! Быстрей, сестра!

На заднем дворе раздавались дикие вопли, визг, возмущенное хрюканье. Выглянув в окно, Скарлетт увидела, что Мамми вперевалку одолевает борозды хлопкового поля, а под мышками у нее брыкаются, норовя выпасть, два розовых поросенка. Следом плетется Порк, тоже с двумя поросятами, при этом он еще ухитряется подталкивать перед собой хромого Джералда. Отец то и дело спотыкается и без толку размахивает тростью. Да-а, картина… Скарлетт побольше высунулась из окна и крикнула:

– Дилси! Займись свиньей! Пусть Присси выведет ее из-под дома, а ты уж сумеешь гнать ее полем.

Дилси подняла лицо. Сквозь недвижность бронзы просвечивала озабоченность. В фартуке у нее лежало столовое серебро, она направлялась к колодцу. Дилси указала на подпол:

– Свинья куснула Присси и держит ее взаперти под домом.

– Ай да свинья, Бог ей в помощь, – сказала себе под нос Скарлетт, кидаясь опять в комнату собирать в кучку вынутые из тайника браслеты, брошь, миниатюру и чашечку, найденные в рюкзаке у янки. А куда их девать? Кроме всего прочего, страшно неудобно тащить бумажник и побрякушки в одной руке, когда другая занята малышом Бо. Она хотела было положить его на кровать. На попытку сбыть его с рук он ответил ревом, и тут ее осенило. Какой тайник может быть лучше детского подгузника! Она скоренько его перепеленала, навертела побольше одежек, а бумажник засунула в подгузник, прямо под попку. Из-за такого обращения он разорался во всю мочь, а она еще и завязала потуже треугольник вокруг дрыгающихся ножек.

«А теперь, – и она глубоко вздохнула, – теперь бегом на болота!» Крепко держа его одной рукой и прижимая к себе горсть драгоценностей, она стала спускаться в нижний холл. Внезапно быстрая поступь приостановилась, колени подогнулись от страха. Как тихо стало в доме! Тихо до жути! Что же, они все ушли и оставили ее одну? И никто не подождал ее? Она не представляла себе, что ее оставят тут одну. В такое время что угодно может случиться с одинокой женщиной, а уж когда янки на пороге…

Ей почудился шорох, какое-то слабое движение… Она подпрыгнула от неожиданности, круто развернулась и увидела у перил своего забытого сына. Уэйд сидел на ступеньке, сжавшись в комочек; в громадных глазах плескался ужас. Он силился заговорить, но только беззвучно шевелил губами.

– Уэйд Хэмптон, вставай! – повелительно сказала она. – Вставай и иди. Мама не может сейчас тебя нести.

Маленький, напуганный звереныш – он подкатился к ней, вцепился в широченную юбку и зарылся в нее мордочкой. Она чувствовала, как маленькие ручки путаются в складках, упорно пробираясь к ее ноге. Она хотела спускаться дальше, но каждый шаг давался с трудом, ручонки Уэйда мешали двигаться.

– Отпусти меня, Уэйд! Отпусти сейчас же и иди за мной.

Ребенок только плотнее прижался к ее ноге.

Когда она вышла на площадку, весь нижний этаж словно подскочил к ней. Домашние, уютные, привычные и любимые вещи обступили ее, нашептывая: «Прощай! Прощай, Скарлетт!» К горлу подкатил комок. Вон открытая дверь в кабинет, где Эллен трудилась так усердно… виден даже уголок секретера. В столовой стулья отодвинуты впопыхах, стоят вкривь и вкось, и еда еще на тарелках. А на полу пестрые коврики – Эллен плела их из лоскутков, которые сама же красила. А там портрет бабушки Робийяр – полуобнаженная грудь, высоко взбитая прическа и необычный рисунок ноздрей, придающий благородному лицу постоянно насмешливый вид. Все это было частью самых ранних детских воспоминаний, все проросло в ней корнями и теперь шепчет ей: «Прощай, Скарлетт! Прощай навсегда, Скарлетт О’Хара!»

Янки сожгут все это… все!

Последний раз она видит родной дом. Последний – если не считать того, что она, вполне возможно, увидит из-за стены деревьев или болотных зарослей. А увидит она высокую трубу, окутанную дымом, над кровлей, рухнувшей в огонь.

– Не могу я от тебя уйти, – сказала она и клацнула зубами от страха. – Не могу тебя бросить. Па тебя не оставил. Он им сказал, что тебя пришлось бы сжечь вместе с ним. А этим, значит, придется жечь тебя вместе со мной, потому что я тоже не могу тебя покинуть. Ты – это все, что у меня осталось.

После такого решения страх немного отступил, а те чувства, что были у нее в груди, превратились в ледышку. Все в ней заледенело – и страх, и надежда. И пока она так стояла, с подъездной дорожки донесся стук копыт – множества копыт, звяканье конской сбруи и сабель в ножнах, а потом грубый, хриплый голос подал команду:

– Слезай!

Она наклонилась к сыну и заговорила – настойчиво, но до странности нежно:

– Отпусти меня, Уэйд, милый! Спускайся быстро с заднего крыльца и беги через двор к болотам. Мамми там будет и тетя Мелли. Беги быстро, со всех ног, родной мой, и ничего не бойся!

Уловив перемену в ее тоне, мальчик поднял к ней лицо, и Скарлетт поразилась выражению его глаз: в точности крольчонок в силке.

«О Матерь Божья! – взмолилась она. – Не допусти его до судорог! Не… Только не перед янки. Они не должны понять, что мы их боимся». Но малыш только глубже закапывался в ее юбки, теснее прижимался к ее ногам. Тогда она произнесла громко, чеканя слова:

– Не бойся, будь мужчиной, малыш Уэйд. Это всего лишь свора паршивых янки!

И сошла вниз – встречать их.

Шерман шел маршем сквозь Джорджию, от Атланты к побережью. Позади оставались дымящиеся руины Атланты – она запылала факелом, когда синяя армия выходила из города. А впереди на три сотни миль простиралась территория, фактически незащищенная, если не брать в расчет малочисленную милицию штата и самооборону в лице стариков и подростков.

Это был богатый, плодоносящий край, со множеством плантаций, ставших теперь убежищем для женщин и детей, стариков и негров. Янки шли широкой, восьмидесятимильной полосой. Они грабили и жгли все на своем пути. Сотни домов полыхали пожарами, в сотнях домов отдавался грохот солдатских сапог. Но Скарлетт, увидевшей синие мундиры у себя в холле, было не до масштабов вражеского нашествия. Для нее это была личная, злонамеренная акция, направленная прямо против нее самой, против ее близких и ее родного дома.

Она стояла у подножия лестницы, на руках – младенец, за ногу крепко ухватился Уэйд, спрятавший голову в складки юбок, а янки кишели уже по всему дому, грубо проталкивались мимо нее наверх, вытаскивали мебель на парадное крыльцо, резали штыками и ножами обивку, рылись внутри в поисках ценностей. В спальнях наверху были вспороты матрасы и перины, в холле закружился пух, мягко ложась ей на голову. Бессильная ярость притушила остатки страха в ее душе, пока они грабили и крушили ее дом у нее на глазах.

Старшим у них был сержант, кривоногий, седоватый коротышка с большим комком табаку за щекой. Он перехватил Скарлетт раньше своих молодцов, небрежно сплюнул длинную струю табачной жвачки на пол, а заодно и ей на юбку, и сказал коротко:

– Дайте-ка мне, что там у вас в руке, леди.

Она и позабыла про дорогие побрякушки, которые намеревалась спрятать. С насмешливым видом, столь же – она надеялась – красноречивым, как у бабушки Робийяр на портрете в столовой, она рассыпала эти вещицы по полу и почти с наслаждением любовалась образовавшейся в результате алчной свалкой.

– Я побеспокою вас по поводу вот этого колечка и этих вот штучек у вас в ушах.

Скарлетт переложила младенца, зажав его для безопасности под мышкой, он оказался вверх ногами, весь побагровел и залился ревом, сама же тем временем вынула гранатовые серьги – свадебный подарок Джералда Эллен, затем стянула с пальца крупный сапфир, преподнесенный ей Чарлзом в качестве обручального кольца.

– Не бросайте. Передайте их мне, – сказал сержант, сложив ладони лодочкой. – Этим ублюдкам уже и так хватит. Что еще у вас есть?

Он прошелся наметанным взглядом по ее баске. Скарлетт едва не упала в обморок, заранее чувствуя, как грубые руки лезут к ней за лиф, шарят у подвязок.

– Это все, но, как мне кажется, у вас вошло в обычай срывать одежду со своих жертв.

– О, поверю вам на слово, – сказал сержант добродушно, еще разок сплюнул и отошел.

Скарлетт поставила ребенка столбиком и принялась его тетешкать, поддерживая за то место, где под пеленкой был спрятан бумажник. Слава тебе господи, что у Мелани есть малыш, а у малыша – пеленки.

Над головой раздавался тяжелый топот сапог, протестующий скрип передвигаемой мебели, звон разбитых зеркал, хруст фарфора и ругань – когда ничего стоящего не обнаруживалось. Со двора полетели громкие крики:

– Сверни им шею! Не дай уйти!

Поднялся отчаянный птичий переполох – кудахтанье, кряканье… Острой болью пронзил ее дикий визг, оборванный выстрелом: Скарлетт поняла, что они прикончили свинью. Чертова Присси! Сама убежала, а свинью оставила! Хоть бы поросята уцелели! Хоть бы домашние все добрались благополучно до болот! Да ведь разве узнаешь…

Она тихо стояла в холле, а вокруг бурлили, суетились, орали, сыпали проклятиями солдаты. Пальцы Уэйда мертвой хваткой вцепились ей в юбки. Она чувствовала, как он корчится, стараясь прижаться к ней всем тельцем, но не могла заставить себя поговорить с ним, успокоить. А для янки она вообще не смогла бы выдавить из себя ни слова – ни мольбы, ни протеста, ни гнева. Только и могла благодарить Бога, что колени не подламываются и шея сильная – позволяет высоко держать голову. Но когда весь этот бородатый сброд стал спускаться вниз, пошатываясь от награбленного добра, и она увидела в руках у одного саблю Чарлза, то невольно вскрикнула.

Это теперь сабля Уэйда. Она принадлежала его отцу и деду, а на последний день рождения Скарлетт вручила ее мальчику. Они устроили тогда целую церемонию, Мелани расчувствовалась, пролила реки слез – от гордости и скорбных воспоминаний, она целовала Уэйда и говорила, чтобы рос скорее и стал таким же храбрым, как папа и дедушка. Уэйд очень гордился подарком и часто забирался на стол, чтобы потрогать и погладить висящую на стене саблю. Скарлетт терпела, пока ненавистные, чуждые руки выносили из дома ее собственные вещи. Но это – нет! Это – гордость ее маленького сына! Уэйд выглянул из-под спасительного прикрытия юбок – узнать, почему мама вскрикнула, и вдруг обрел дар речи и мужество. Он вытянул руку, от души всхлипнул и громко заявил:

– Моя!

– Этого вам брать нельзя! – выпалила Скарлетт и тоже вытянула руку.

– Кому нельзя – это мне-то, да? – прогнусавил низенький солдатик и глумливо осклабился ей в лицо. – Еще как можно! Это сабля мятежника.

– Нет… Вовсе нет. Она еще с Мексиканской войны. Ее брать нельзя. Это сабля моего малыша. Она у него от деда! О, капитан, – воскликнула Скарлетт, обращаясь к сержанту, – пожалуйста, велите ему отдать ее мне!

Сержант, польщенный повышением в звании, выступил вперед:

– Дай-ка мне эту саблю, Боб.

Низенький рядовой нехотя протянул ему оружие.

– Там, между прочим, солидная золотая рукоять, – сказал он.

Сержант повертел саблю, стараясь, чтобы солнце попало на гравировку, и медленно разобрал: «Полковнику Уильяму Р. Гамильтону. От боевых товарищей. За доблесть. Буэна-Виста. 1847».

– Ого, леди! Я сам там был, в Буэна-Висте!

– Вот как? – обронила Скарлетт ледяным тоном.

– А то! Бои там были знатные, доложу я вам. Таких боев я на этой войне не видывал. Значит, сабля досталась этому карапузу от дедушки?

– Да.

– Вот пусть у него и останется, – сказал сержант, вполне удовлетворенный драгоценностями и безделушками, тщательно завязанными в носовой платок.

– Но тут же солидная золотая рукоять! – настаивал коротышка рядовой.

– Оставим ей на память о нас, – ухмыльнулся сержант.

Скарлетт приняла саблю, даже спасибо не сказав. За что, собственно? Благодарить воров, что вернули ее же вещь? Она крепко держала саблю в руке, пока кавалерист спорил и ругался с сержантом.

– Ей-богу, оставлю я этим бунтовщикам кое-что на память, долго будут вспоминать! – заорал он под конец, когда сержант, истратив напускное свое добродушие, велел ему катиться ко всем чертям и больше ему не перечить.

Обиженный пошел еще порыскать в задней половине дома, а Скарлетт немного перевела дух. О том, чтобы сжечь дом, речи не было. И ее из дома не выставляли. Так, может быть… Может быть… Солдаты слонялись по холлу, одни спускались из верхних комнат, другие возвращались со двора.

– Ну, есть что-нибудь? – выяснял сержант.

– Одна свинья да курей и уток несколько штук. Кукурузы чуток, ямса и гороха. Да ведь та дикая кошка, мы же видели, которая летела на лошади как бешеная, вот она и подняла тревогу, будьте уверены.

– Рядовой Пол Ривер, ну?

– Тут особо не поживиться, серж. Захватили одни объедки. Надо двигать дальше, пока всю округу о нас не оповестили.

– А под коптильней не ковырнули? Там обычно прячут-то.

– Так нет никакой коптильни.

– А в хижинах у негров порылись?

– Нет там ничего, один хлопок, мы его подпалили.

На один краткий миг перед Скарлетт встала череда жарких дней на хлопковом поле, адски заломило в пояснице, заныли глубокие рубцы на плечах. И все псу под хвост. Пропал хлопок.

– А у вас, я смотрю, не слишком много добра-то, а, леди? А если по-честному?

– Ваша армия тут уже побывала до вас, – произнесла Скарлетт невозмутимо.

– Факт. Мы были в этих краях в сентябре, я и забыл, – сказал один солдат; он вертел в пальцах какую-то штучку.

Скарлетт присмотрелась. Золотой наперсток Эллен! Как часто завораживало ее это поблескивающее мелькание на тонкой руке Эллен! Маленькая вещица вызвала целый вал мучительных воспоминаний. Эллен, ее дивные, искусные, всеисцеляющие руки… А теперь он лежит в чужой руке, заскорузлой и грязной, и скоро отправится на Север, там его наденет женщина янки, которая любит красоваться в краденых вещах. Наперсток Эллен!

Скарлетт низко опустила голову, чтобы врагу не видно было, что она плачет. Слезы медленно капали на младенца. Все расплывалось перед глазами – кажется, они идут к дверям? Вот сержант отдает команды – громко, грубо, отрывисто. Да, они уходят, «Тара» уцелела, но Скарлетт не могла даже порадоваться – такую боль причинило ей воспоминание об Эллен.

Сабли позвякивают в ножнах, кони перебирают копытами… Но и эти звуки не принесли большого облегчения. Она стояла, внезапно обессилевшая, вялая, бесчувственная после пережитого напряжения, а орда грабителей удалялась по кедровой аллее, увозя награбленное добро: одежду, одеяла, картины, продукты, кур и уток. И свинью.

В носу засвербело от дыма. Она обернулась: пытаться спасти хлопок – бессмысленно, и сил нет совершенно. В открытые окна столовой видно было, как от негритянского квартала лениво плывет дым. Это улетучивается их хлопок. Улетучиваются налоговые деньги, а отчасти и те средства, что должны были помочь им худо-бедно перезимовать. И ничего она не может с этим поделать, кроме как наблюдать. Она видела раньше, как горит хлопок, и знала, что потушить такой пожар очень трудно, даже мужчинам. Слава богу, что хоть негритянский квартал далеко от дома! Слава богу, что нет ветра, а то бы искры несло к ним на крышу.

Вдруг она круто развернулась, вся напряглась и застыла, как пойнтер в стойке. Расширенными от ужаса глазами она уставилась в дальний конец холла, в крытый переход, ведущий на кухню. Дымом тянуло из кухни! Где-то между холлом и кухней она положила младенца, где-то стряхнула с себя ручонки Уэйда, оттолкнув его к стене. Она ворвалась в полную дыма кухню, отшатнулась, закашлялась, из глаз потекли слезы. Второй раз она ринулась туда, закрыв юбкой нос и рот. В помещении было темно, единственное окно застлал дым. Он висел такой плотной пеленой, что Скарлетт просто ослепла. Но она отчетливо слышала шипение и треск горящего дерева. Разгоняя руками густую завесу, щурясь от едкого дыма, она увидела полоски огня, ползущие по полу к стенам. Кто-то выкатил из печи обугленные головешки и разбросал их по всей кухне. Сухой сосновый настил впитывал в себя жар угольев, исторгая пламя, как фонтан воду. Скарлетт попятилась, кинулась снова в столовую, сдернула ковер, опрокинув с грохотом пару стульев.

«Нет, мне с ним не справиться, никогда, никакой силой. Ну хоть бы кто-нибудь был рядом, помог бы немного! Пропала моя «Тара», пропала! Боже милостивый, так вот что задумал этот маленький гаденыш! Он ведь обещал мне оставить что-то на память о себе! Ох, и что я вцепилась в эту саблю, пусть бы уж он ее взял!» Пробегая коридором, она увидела Уэйда. Он лежал в углу, со своей саблей, глаза закрыты, мышцы все расслаблены, на лице выражение неземного покоя. «Боже мой, он умер! – мелькнула дикая мысль. – Его напугали до смерти!» Но Скарлетт не могла задерживаться, ей надо было бежать дальше, к кадке с водой, что всегда стояла в переходе, у кухонной двери.

Она сунула угол ковра в бадью, набрала побольше воздуха в легкие и толкнулась опять в дымную кухню, захлопнув за собой дверь. Целую вечность она крутилась, кашляла, лила слезы и била, била ковром в полосы огня, а они тут же вспыхивали у нее за спиной. Дважды занималась на ней длинная юбка, она хлопала по ней голыми руками. Шпильки высыпались из пучка, волосы разметались по плечам, противно запахло паленым. Языки пламени все время ее опережали, они приближались к стенам крытого перехода, к дому, огненные змеи извивались, шипели, жалили, прыгали повсюду. Скарлетт выложилась полностью – и поняла, что все безнадежно.

Дверь распахнулась, порывом ветра раздувая пламя, но тут же захлопнулась с громким стуком. Сквозь пласты и завихрения дыма полуслепая Скарлетт увидела Мелани: она затаптывала языки огня, сбивала их чем-то темным и тяжелым. Мелани пошатнулась, закашлялась, в огненных бликах мелькнуло ее лицо, бледное, напряженное, с прищуренными до узеньких щелочек глазами, но маленькое ее тельце продолжало пружинисто изгибаться – назад, вперед – в такт тяжелым взмахам мокрой тряпки, которой она сражалась с огнем. Прошла еще целая вечность, они работали вместе, бок о бок, и Скарлетт заметила, что вспышки становятся все реже и полосы огня на полу как будто укорачиваются. Тут вдруг Мелани обернулась к ней, вскрикнула и резко, изо всех сил ударила по плечам. Скарлетт погрузилась в дымный смерч – и во тьму.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на заднем крыльце, под головой вместо подушки колени Мелани, довольно удобно. Прямо в глаза светит послеполуденное солнце. Лицо, руки, плечи – все нестерпимо горит от ожогов. Со стороны негритянского квартала еще тянет дымом, на хижины словно опустилась тяжелая туча, полностью их собою окутав. Воздух пропитался запахом горящего хлопка. Скарлетт увидела тонкие змейки дыма, ползущие из-под кухонной двери, и, еще не придя в себя, предприняла безумную попытку вскочить на ноги. Но Мелани притянула ее обратно и сказала спокойно:

– Лежи тихо, родная. Пожар потушен.

Скарлетт вздохнула облегченно и немного еще полежала с закрытыми глазами, слушая слюнявое гуканье младенца где-то рядом и такие приятные сердцу, такие успокаивающие звуки икоты Уэйда. Значит, он не умер, слава тебе господи. Она открыла глаза и посмотрела в лицо Мелани. Кудри ее опалило огнем, лицо все черное от копоти, а глаза искрятся от радостного возбуждения.

– Ты похожа на негритянку, – мурлыкнула Скарлетт, поудобнее устраиваясь на своей мягкой подушке.

– А ты – на трубочиста маскарадного, – парировала Мелани.

– Зачем тебе потребовалось бить меня?

– А затем, моя дорогая, что у тебя вся спина была в огне. У меня и в мыслях не было, что ты в обморок упадешь, хотя, видит бог, тебе сегодня досталось, до конца жизни хватит. Я вернулась, как только спрятала скотину в лесу. Я чуть не умерла, так боялась за тебя и детей, вы здесь одни… А… янки тебе ничего дурного не сделали?

– Если ты хочешь спросить, изнасиловали они меня, то нет, – сказала Скарлетт и застонала, пытаясь сесть. Колени-то у Мелани, конечно, мягкие, а вот крыльцо, на котором она лежала, особым комфортом не отличалось. – Но они нас обобрали до нитки. Мы потеряли все, все, понимаешь? Ну и что ты сияешь, где тут повод для счастья?

– Мы друг друга не потеряли, и с нашими детьми все в порядке, и крыша над головой есть, – жизнерадостно отвечала Мелани. – А на большее сейчас никто и надеяться не смеет… Ой! Бо, кажется, мокрый. А янки, наверное, украли запасные пеленки. Скарлетт, какой кошмар, что это у него в пеленке?

Перепугавшись, она сунула руку под попку своего беби и вынула бумажник. Какое-то время она смотрела на него, словно никогда в жизни не видела бумажников и не знает, что это за штука. Потом начала смеяться. Она рассыпалась колокольчиками, она разрывалась от хохота, в общем, веселилась от души и без намека на истерику.

– Никто… никто, кроме тебя, не додумался бы до такого! – вскрикивала она в перерывах между взрывами смеха. – Ты самая удивительная, самая лихая, самая невероятная сестра на свете! У меня такой еще не было! – Мелани прижала к себе голову Скарлетт и зацеловала ее чумазую физиономию.

На сей раз Скарлетт не противилась нежностям. Во-первых, она так устала, что не было сил противиться. Кроме того, слова похвалы проливались бальзамом ей на душу. А еще потому, что там, в непроглядном дыму, в ней зародилось настоящее уважение к Мелани – своей сестре, пусть и по мужу. Похоже, Скарлетт поняла, что такое товарищество. И нехотя сказала себе: «Ну хорошо, согласна, это в ней есть – когда нужно, она всегда под рукой».