Глава 28

Наступили холода, причем сразу, резко, с убийственными морозами. Пронизывающий ветер задувал под двери и тоненько дребезжал стеклами в рассохшихся рамах. Облетели последние листья, деревья стояли голые, и только сосны темнели пышным своим одеянием на фоне бледных небес. Рытвины и борозды искалеченных красных дорог промерзли и затвердели, как кремень. Ледяным ветром по Джорджии гулял голод.

С горечью вспоминала Скарлетт свой разговор с бабушкой Фонтейн. С того дня прошло всего-то два месяца, но теперь казалось, что годы. Она говорила тогда старой даме, что уже познала худшее, что только могло случиться с нею в жизни, и говорила от чистого сердца. Сейчас это воспринималось как обычная гипербола школьницы с богатым воображением, привыкшей все преувеличивать. До второго нашествия людей Шермана на «Тару» у нее имелся кое-какой достаток: были запасы съестного и деньги, были соседи побогаче ее и был хлопок, так что до весны она вполне могла бы продержаться. А теперь? Хлопок пропал, продукты сгинули, от денег толку никакого, потому что съестного все равно не купишь – нет его нигде. А соседи оказались даже в худшем положении, чем она. У нее хоть есть корова с теленком, сколько-то поросят и лошадь, а у соседей вообще ничего, только та малость, что успели закопать или припрятать в лесу.

От дома Тарлтонов на Красивом холме остался один фундамент. Миссис Тарлтон с четырьмя девицами существует как-то в жилище надсмотрщика. Дом Манро близ Лавджоя тоже сровняли с землей. Деревянное крыло «Мимозы» сгорело, а главный дом спасла толстая штукатурка вкупе с бешеной работой женщин Фонтейн и их рабов, вооруженных мокрыми одеялами. Калверты по-прежнему жили в своем доме, и опять благодаря посредничеству Хилтона, надсмотрщика из янки. Но усадьбу у них выпотрошили начисто, не оставили ни скота, ни птицы, ни кукурузного початка.

Еда стала главной проблемой для «Тары» и для всего графства. Большинство семей пробавлялось ямсом, оставшимся в земле с прошлого урожая, арахисом да той мелкой дичью, что попадалась в лесу. И кто что имел, то и делил с менее удачливыми соседями, как и они поступали в более благоприятные дни. Но скоро подошло время, когда делить стало нечего.

В «Таре» ели кроликов, опоссумов, речную рыбу – это если Порку везло. В другие дни – глоток молока, орехи гикори, жареные желуди и ямс. Вечно все ходили голодные. Скарлетт уже на каждом шагу чудились протянутые руки и молящие глаза. С ума сойти можно, ведь она тоже голодает, и не меньше их!

Она распорядилась зарезать теленка, поскольку он поглощает драгоценное молоко. В тот же вечер все объелись свежей телятиной и дружно занедужили. Она понимала, что надо бы заколоть поросенка, но все откладывала со дня на день, надеясь, что подрастет, наберет весу. Они такие все маленькие еще, там и есть-то нечего пока, другое дело, когда свиньями станут. Ночами они с Мелани обсуждали целесообразность отправки Порка на лошади и с зелеными долларами за пределы графства – купить продуктов. Останавливали сильнейшие опасения, что он лишится и лошади и денег. Неизвестно ведь, где сейчас янки. Может быть, за тысячу миль, а может, вон там, прямо за рекой. Однажды Скарлетт, не видя другого выхода, начала сама собираться в дорогу, но домочадцы, боясь, что она попадет к северянам в лапы, устроили форменную истерику, и пришлось ей от своей затеи отказаться.

Порк, будучи главным в семье добытчиком, уходил далеко и надолго, бывало, что и на всю ночь. Скарлетт ни о чем его не спрашивала. Иногда он возвращался с мелкой дичью, иногда принесет несколько початков кукурузы, а один раз приволок мешок гороха. Был случай, когда он вернулся с петухом: нашел, говорит, в лесу. Семейство съело его с удовольствием, но и с чувством вины: все понимали, что петуха он стащил, равно как горох и кукурузу. Вскоре после этого он постучался к Скарлетт глубокой ночью, когда весь дом уже спал, и, стесняясь, оголил бедро, испещренное мелкими дробинками. Пока она его перевязывала, он неловко пояснил, что был накрыт в Фейетвилле, при попытке забраться в курятник. Скарлетт не стала у него выпытывать, что да как, да чей курятник, просто потрепала его ласково по плечу, блеснув слезами из-под ресниц. Негры бывают и тупы, и ленивы, они способны довести тебя до белого каления, но в них есть верность, какую не купишь за деньги, и чувство общности с белой семьей, заставляющее их рисковать жизнью ради того, чтобы все были сыты.

В другое время и кражи Порка рассматривались бы совсем по-другому. Мог бы и кнута за такое отведать. Во всяком случае, она должна была сделать ему очень строгое внушение. «Помни всегда, – говорила Эллен, – ты столько же ответственна за их нравственность, сколько и за физическое здоровье. Эти негры, коих Господь вверил твоему попечению, они ведь как дети, ты должна понимать это и оберегать их от них же самих, как мы поступаем с детьми. И помни: ты должна во всем служить им хорошим примером».

Но нынешняя Скарлетт задвинула подобные наставления в самый дальний чулан своей памяти. То, что она поощряет кражи, причем у людей, может быть, даже беднее ее, перестало быть вопросом совести. Фактически моральная сторона дела для нее вообще мало что значила. И вместо того чтобы наказать его или хотя бы отчитать сурово, она только жалела, что он попал под выстрел.

– Тебе надо быть осторожней, Порк. Мы же не хотим тебя потерять. Что нам без тебя делать? Ты все умеешь, ты добрый и преданный, вот подожди, будут у меня опять деньги, куплю тебе большущие золотые часы и велю выгравировать что-нибудь из Библии. Или вот так: «Ты молодец, слуга мой верный».

Порк просиял от похвалы и осторожно погладил перевязанное бедро.

– Звучит уж очень заманчиво, мисс Скарлетт. А когда вы ожидаете заполучить такие деньги?

– Не знаю, Порк, но заполучу так или иначе. – Она устремила на него невидящий взгляд, в котором была такая боль, такая страсть и горечь, что Порку стало не по себе. – В один прекрасный день, когда кончится война, я разбогатею, вот увидишь, и никогда больше не буду голодать и мерзнуть. Никто из нас не будет знать голода и холода. Мы будем носить прекрасные одежды, каждый день есть жареную курицу и…

Она оборвала себя. В «Таре» существовало строжайшее правило, которое она сама установила и жестко следила за его соблюдением. Оно гласило: никто и никогда не заводит речь о блюдах, какие он вкушал в былые дни, или о том, чего бы ему хотелось отведать сейчас, подвернись такой случай.

Порк потихоньку просочился за дверь; Скарлетт сидела, уныло созерцая минувшее.

Какая полная, какая насыщенная была жизнь, сколько в ней было разных проблем, связанных и переплетенных между собой! Вот была, например, проблема: постараться завоевать любовь Эшли и при этом удержать дюжину поклонников, несчастных и готовых на все ради ее капризов. Были маленькие нарушения приличий – это полагалось скрывать от старших. Были завистливые и ревнивые девчонки – их следовало высмеивать или задабривать. А проблема фасона и выбора материи на платье, а возня с прическами, чтобы быть все время разной… ой, да тьма вопросов существовала, и все требовали разрешения! А теперь жизнь упростилась до смешного. По существу, важны всего три вещи: еда – чтобы только не помереть с голоду, одежда – чтобы не промерзнуть насквозь, и крыша над головой, желательно не слишком дырявая.

Как раз в это время ей и начал сниться этот кошмарный сон, который будет преследовать ее годами. Сон был всегда один и тот же, детали не варьировались, но каждый раз накатывал такой ужас, что она стала даже днем тревожиться, как бы не испытать его снова. Она прекрасно помнила все, что предшествовало его первому появлению.

Уже несколько дней лил холодный дождь, дом стоял промозглый от сырости и злых сквозняков. Мокрые дрова тепла давали мало, только дымили. Есть было нечего, за целый день – стакан молока на завтрак, и все. Запасы ямса истощились, в силки и сети Порка не попадалась ни дичь, ни рыба. Один поросенок обречен был на заклание – на следующий день, если больше ничего не будет. Напряженные, голодные лица, белые и черные, смотрели на нее отовсюду с немой просьбой. Она уже готова была рискнуть лошадью и послать Порка что-нибудь купить. Но тут ко всем бедам добавилась новая: заболел Уэйд. У него был сильный жар и распухло горло, а ни лекарств, ни врача, конечно, не сыскать.

Голодная, утомленная уходом за ребенком, Скарлетт оставила его на попечение Мелани, а сама прилегла вздремнуть. Ноги у нее были ледяные, она вертелась и крутилась, не находя себе места, спасительный сон не шел – она слишком устала, слишком силен был гнет страха и отчаяния.

Одна бесконечная дума томила ее: «Что мне делать? Куда податься? Неужели нет никого в целом свете, кто помог бы мне?» Как это могло случиться, чтобы вот так, внезапно, одномоментно пропала в никуда основательность и надежность ее мира? Почему нет рядом человека, сильного и мудрого, кто снял бы с ее плеч эту ношу? Она создана не для того, чтобы таскать тяжести. Она не умеет, не может… И Скарлетт провалилась в беспокойный сон.

Она в чужой, дикой стране, в тумане; туман такой густой, что руки поднимешь к лицу – и то не видно. И земля колышется под ногой. Это был пустынный, заброшенный край, накрытый умопомрачительной тишиной, и она потерялась в нем, заблудилась и напугалась, как ребенок в темноте. Она промерзла до костей и проголодалась, а тут еще ЭТО в тумане, оно прячется, таится совсем рядом и следит за ней. Она хочет закричать, завопить – и не может. ОНО протягивает к ней пальцы из туманной мглы, хочет ухватить ее за юбку и утащить вниз, в зыбкую трясину, которая пока еще дает ей опору. Везде эти руки – призрачные и неумолимые. И при этом она знает, что где-то тут есть тихая гавань, убежище, приют, ее приласкают и обогреют, ей помогут. Надо только отыскать это в непроглядной мгле. Но где, где? Сумеет ли она туда добраться, прежде чем руки схватят ее и потянут в зыбун-песок?

И вдруг она срывается на бег, она бежит как сумасшедшая, она кричит, визжит, отмахивается руками, но ловит лишь пустоту и клочья сырого тумана. Где же та гавань, где тот приют? Он ускользает от нее, но он где-то здесь, близко, сокрытый от глаз, только бы успеть добраться! Тогда она спасена. Но от ужаса становятся вялыми ноги, от голода кружится голова. Она издает последний отчаянный вопль – и просыпается. Встревоженное лицо Мелани склонилось к ее лицу, и рука Мелани теребит ее за плечо, стряхивая остатки сна.

Это видение повторялось снова и снова – каждый раз, когда она ложилась спать на пустой желудок. А такое случалось сплошь и рядом. Дошло до того, что она боялась заснуть, хотя и убеждала себя скороговоркой, что ничего особенного в этом сне нету. Чего там бояться? Абсолютно нечего… И все же сама мысль о том, чтобы оказаться опять в этой мглистой стране, где не ощущаешь земной тверди под ногами, так ужасала ее, что она решила спать у Мелани: вот кто поймет по стонам и метаниям, что она снова во власти своего видения, и быстренько вернет ее к жизни.

От постоянного напряжения она похудела и побледнела, лицо утратило милую округлость, высокие скулы стали заметнее выдаваться в стороны, подчеркивая косой разрез зеленых глаз и придавая ей сходство с бродячей голодной кошкой на охоте.

«У меня и дни-то как дурной сон, не хватало только этих моих миленьких ночных сновидений», – подумала с отчаянием Скарлетт и решила сохранять свой жалкий дневной рацион, чтобы съедать его перед сном.

В тщетных поисках зерна и скота для армии к ним под Рождество притрусил Фрэнк Кеннеди со своим маленьким отрядом по линии интендантства. На вид – просто толпа оборванцев, шпана, покалеченная в уличных драках. И лошади у них были под стать – очевидно, потому и достались им, что ни для какой другой службы больше не годились. Люди в отряде – все, кроме Фрэнка, – были инвалиды, списанные с передовой: кто без руки, кто без ноги, кто одноглазый, кто с негнущимся суставом. Одеты в основном в синие мундиры, снятые с убитых или пленных янки, так что на какой-то миг «Тара» впала в оторопь: неужели опять солдаты Шермана пожаловали?

Ночевали они в «Таре», спали на полу в гостиной, роскошествуя на бархатном ковре: им выпала невиданная удача, если учесть, что они неделями спали под открытым небом и не знали постели мягче, чем сосновый игольник, а то и голая земля. Ну и пусть грязные бороды, пусть оборванцы, все равно это были люди благородные и хорошо воспитанные, они умели говорить приятные пустяки, сыпать шутками и комплиментами, они были счастливы провести сочельник в большом доме, в обществе красивых женщин, вспоминая обычаи давно минувших времен. О войне отказывались говорить серьезно, несли всякую веселую чушь, лишь бы рассмешить девушек и привнести в этот голый, разграбленный дом первый лучик света, первый намек на грядущий праздник.

– Почти как раньше, помнишь, когда мы устраивали домашние вечера, – шепнула Сьюлен, наклонясь к Скарлетт.

Сьюлен витала в облаках: ее поклонник, без пяти минут жених – у нее в доме! Она глаз не могла отвести от Фрэнка Кеннеди. Скарлетт удивилась, поняв, что Сьюлен может казаться почти хорошенькой. Тощая, конечно, но так ведь болезни даром не проходят. Однако щечки разрумянились, из глаз струится мягкий свет… «Она ведь и правда к нему неравнодушна, – подумала Скарлетт с презрением. – Может быть, станет на человека похожа, если сумеет заполучить себе кого-нибудь в мужья. Да хоть и старого Фрэнка, вечно поднимающего пыль по поводу снабжения своей драгоценной армии».

Кэррин тоже немного просветлела, во всяком случае, меньше стала напоминать лунатика. Выяснилось, что один солдат из команды Фрэнка был знаком с Брентом Тарлтоном, даже видел его в день гибели. Кэррин обещала себе обстоятельно поговорить после ужина с этим человеком наедине.

За ужином всех удивила Мелани: она держалась оживленно, смеялась, шутила и чуть ли не кокетничала с одноглазым солдатом, который платил ей за внимание удвоенной галантностью. Скарлетт знала, каких усилий – и моральных, и физических, – стоила эта живость Мелани, всегда мучительно страдавшей от застенчивости в присутствии мужчин. Кроме того, она еще не очень хорошо себя чувствовала. Мелани уверяла, что она сильная и крепкая, она работала по дому даже больше, чем Дилси, но Скарлетт видела, что она нездорова. Стоит ей поднять что-нибудь тяжелое – бледнеет до синевы, и сразу ей требуется куда-нибудь сесть, как будто ноги отказываются держать ее. Но сегодня Мелани, как и Сьюлен, и Кэррин, делала все возможное, чтобы устроить солдатам хороший сочельник. Одна только Скарлетт не радовалась гостям.

Мамми приготовила на ужин тушеный горох с яблоками и арахисом, а солдаты присовокупили к этому свой паек – жареную кукурузу и мясную обрезь. По общим восторженным заверениям, получилась вкуснота необыкновенная. Скарлетт наблюдала, как они едят, и томилась беспокойством. Она не только провожала взглядом каждый кусок до самого рта, но еще и вертелась как на иголках, боясь – а вдруг откроется, что Порк накануне заколол поросенка. Сейчас тушка была подвешена в кладовой, и Скарлетт поклялась страшной клятвой, что выцарапает глаза любому, кто вспомнит при гостях о поросенке; такая же участь ждала болтуна, который проговорится, что у заколотого поросенка есть братья и сестры, блаженствующие в своем загоне на болоте. Голодные мужчины управятся с поросенком в один присест, а уж если узнают про живых свиней, то могут реквизировать их в пользу армии. Скарлетт тревожилась еще и за корову, и за лошадь и жалела, что не упрятала их тоже в болота. А так что же, стоят они прямо на виду, привязанные к деревьям на нижнем выгоне. Если снабженцы заберут скот, «Тара» не продержится зиму. Что будет есть армия, ее не волнует. Вот пусть армия и кормит армию – если сумеет. А ей и своих-то прокормить ой как нелегко.

На десерт солдаты вынули из рюкзаков свои знаменитые «рулетики на шомполе», и Скарлетт впервые увидела своими глазами сие конфедератское украшение стола, о котором ходило несметное количество анекдотов – примерно как про вшей. Это было нечто спиралевидное, обугленное, скорее всего деревянное. Гости подзадоривали Скарлетт отведать кусочек, она рискнула, и под закопченной, почерневшей коркой обнаружилась обыкновенная кукурузная лепешка, только несоленая. Солдатам выдавали сухим пайком кукурузную муку, они месили ее с водой, добавляли соль – когда была, навертывали густое тесто на шомпола и пекли над костром. «Рулетики» получались твердые, как сучок, и безвкусные, как опилки, так что Скарлетт вполне хватило одного кусочка, а остальное она поспешно вернула – под громовой хохот снабженцев. Скарлетт переглянулась с Мелани. Обе подумали об одном: как можно идти в бой, наевшись такой дряни?

Ужин прошел довольно весело. Даже Джералд, сидевший с отсутствующим видом во главе стола, сумел извлечь из глубин затуманенной памяти какие-то представления о манерах гостеприимного хозяина и неуверенно улыбнулся. Мужчины были говорливы, дамы приятно улыбались и ласкали взор. Но вот Скарлетт обернулась к Фрэнку Кеннеди, собираясь разузнать о мисс Питтипэт, и замерла от неожиданности, настолько пораженная его видом, что забыла даже, о чем хотела спросить.

Фрэнк оторвался наконец от созерцания Сьюлен и теперь блуждал взглядом по комнате: голый, не застеленный коврами пол; по-детски растерянное лицо Джералда, пустое пространство каминной доски, избавленное чьей-то рукой от всяческих украшений; вспоротая штыками янки обивка кресел с торчащими из развороченного нутра пружинами; невыцветшие прямоугольники по стенам, где до нашествия грабителей висели картины; скудная сервировка стола; разбитое зеркало над буфетом; тщательно подштопанные, старые платья девушек; мешок из-под муки, который пошел на костюмчик Уэйду… Фрэнк хорошо помнил довоенную «Тару» и не мог скрыть боли и бессильной ярости. Он любил Сьюлен, ему нравились ее сестры, он питал уважение к Джералду и был сердечно привязан ко всему семейству, ко всем обитателям плантации. С тех пор как Шерман прошел опустошительным смерчем по Джорджии, Фрэнк много повидал и печального, и трагического: ему ведь в любом случае нужно было ездить по штату, собирать довольствие для армии. И ничто не затронуло его души так сильно, так болезненно, как нынешняя «Тара». Он хотел бы сделать что-то для семьи О’Хара, особенно для Сьюлен, но что ж тут поделаешь, не в его это силах. От жалости он невольно пощелкал языком, покачал бакенбардами… и как раз в этот момент скрестился глазами со Скарлетт. Фрэнк увидел, как жарко вспыхнула в ней оскорбленная гордость, страшно смутился и поскорей уткнулся в свою тарелку.

А девушки меж тем жаждали новостей. Почтовая связь не действовала с тех пор, как пала Атланта, то есть четыре месяца уже, и здесь все были в полном неведении относительно того, где теперь янки, далеко ли армия конфедератов, что сталось с Атлантой и как там их друзья. Фрэнк для затворников «Тары» был все равно что газета, даже лучше, потому что он был проницателен и остер, знал всех и каждого от Мейкона до Атланты и мог снабдить слушательниц порцией интересных слухов и сплетен, о которых газеты обычно умалчивают. И вот, чтобы оправиться от конфуза, Фрэнк пустился в пространное изложение событий. Конфедераты, по его словам, снова заняли Атланту, но достался им один только пепел, потому что Шерман, предпринимая новый поход, спалил город полностью.

– А я думала, Атланта сгорела в ту ночь, когда мы уезжали, – воскликнула Скарлетт, совсем запутавшись. – Я считала, это наши сожгли ее!

– Нет, ну что вы, мисс Скарлетт! – Фрэнк был шокирован подобным предположением. – Мы никогда не жгли своих городов, там ведь люди были! А то, что горело у вас на глазах, – так это склады боеприпасов, военного снаряжения, амуниции. Мы же не хотели, чтобы все это досталось янки. И конечно, военные заводы. Но это и все. Когда Шерман брал город, все дома стояли целехоньки. Он там расквартировал своих солдат.

– А что случилось с жителями? Он их… Он убивал их?

– Можно и так сказать. Но не пулями, – мрачно произнес одноглазый боец. – Не успел он и в город войти, как уже заявил мэру, что все жители подлежат выселению, все до единого. А там же были сплошь старики, они бы не выдержали переезда. И тяжелобольные, которых нельзя было трогать с места. И дамы, которые… гм… ну, в общем, которых тоже не следовало тревожить. Многие сотни людей! Дождь лил как из ведра, вы такого потопа и не видывали. А он всех вывез и сгрузил в лесу, а генералу Худу велел передать, чтобы пришел и забрал их. Там многие умерли – кто от воспаления легких, а кто просто от слабости, нельзя было так с ними обращаться, не выдержали.

– О, но почему, зачем он так поступил? – крикнула Мелани. – Они ведь не могли сделать ему ничего плохого!

– Он сказал, что хочет разместить в городе своих людей на отдых. И лошадей тоже, – пояснил Фрэнк. – Шерман дал им отдохнуть до середины ноября, потом приказал двигаться дальше. А уходя, устроил пожар и спалил весь город дотла.

– Ой, не может быть! Как это дотла? Что-то осталось, конечно! – Девушки кричали все разом, страшно расстроенные.

Такое не укладывалось в голове – чтобы этот большой, процветающий город, который они знали и помнили, город, в котором жили тысячи людей и где на каждом углу толпились солдаты, – вдруг исчез бы с лица земли. Хорошенькие домики под тенистыми деревьями, лавки, магазины, прекрасные отели – и ничего этого нет? Мелани уже готова была разразиться слезами: она родилась в Атланте и другого дома не знала. У Скарлетт упало сердце: она полюбила этот город, он стал ей вторым домом, после «Тары».

Фрэнку пришлось спешно поправлять дело.

– Я не так выразился. Конечно, не все сгорело. Почти, но не все.

Его очень обеспокоило выражение лиц у девушек. Он всегда старался выглядеть жизнерадостным, потому что был убежден, что огорчать дам недопустимо ни при каких обстоятельствах. При виде расстроенной дамы он и сам расстраивался и чувствовал себя совершенно беспомощным. Нет, не может он сказать им самое худшее. Пусть узнают от кого-нибудь еще.

Невозможно рассказать им, что увидела армия южан на месте Атланты. Кварталы печных труб, торчащих черными свечами над пепелищем; завалы из обгорелых обломков, груды битого кирпича посреди улиц; обугленные, искореженные сучья, медленно и страшно перекатываемые ветром над этим хламом, и голые деревья, погубленные огнем. Фрэнк вспомнил, как заныло у него в душе, вспомнил распоследние проклятия, которыми поливали конфедераты побывавшего в городе врага. Фрэнк надеялся, что дамы никогда и ни от кого не услышат об ужасе разграбленного кладбища. Там были погребены родители Мелани и Чарли Гамильтона. Кладбищенские картины до сих пор преследовали Фрэнка, как дурной сон. Стремясь найти драгоценности, которые могли быть на умерших, солдаты янки крушили своды склепов, раскапывали могилы. Они грабили трупы, сбивали с гробов золотые и серебряные именные таблички, сдирали накладные серебряные украшения и ручки. Среди разбитых гробовых досок валялись вповалку скелеты и еще сохранившиеся тела – чудовищное и жалкое зрелище.

Про собак и кошек тоже не расскажешь. Дамы так носятся с домашними животными. А там – тысячи голодных кошек и собак, вмиг ставших бездомными, когда их хозяев грубо выдворили из города. Фрэнк испытал почти такое же потрясение, как на кладбище: ведь Фрэнк любил кошек и собак. Он увидел напуганных и злобных, дрожащих и прожорливых хищников, диких лесных зверей. Сильные нападали на слабых, слабые следили за слабейшими, подкарауливая их смерть, чтобы сожрать их. А над развалинами города, в холодном высоком небе грациозно парили зловещие тени стервятников…

Фрэнк рылся в памяти, выискивая информацию помягче, чтобы приободрить дам.

– Некоторые строения остались, – сказал он. – Это отдельно стоящие дома, вдали от других построек. Огонь их не достал. Сохранились церкви, помещение масонской ложи, несколько магазинов. Но деловые кварталы и все, что расположено было вдоль железнодорожных путей, в районе Пяти Углов, – увы, леди, этой части города не существует больше.

Скарлетт горестно всплеснула руками:

– Значит, и того склада, что завещал мне Чарлз, тоже нет?

– Если он находился у путей, то да, к сожалению, но… – Фрэнк неожиданно просиял. И как это он раньше не сообразил! – Леди, ликуйте! Дом вашей тетушки Питтипэт устоял! Повреждения есть, конечно, но ведь стоит себе!

– О! Как же он уцелел?

– Он же кирпичный и чуть ли не единственный в Атланте под шиферной крышей, а шиферу искры нипочем. Кроме того, он самый дальний на северной окраине, а в той стороне огонь не слишком бушевал. Конечно, внутри дома янки покуражились вволю. Все поломали, порушили, что могли. Камин топили плинтусами и перилами красного дерева! Но это так, семечки. Главное – остов хороший. На прошлой неделе, когда я видел мисс Питти в Мейконе, то…

– Вы ее видели! И как она?

– Превосходно. Превосходно. Так вот, когда я ей сказал, что ее дом цел, она тут же настроилась ехать. То есть если этот старый негр, Питер, ей позволит. Кстати, многие уже вернулись. В Мейконе сейчас очень нервная обстановка. Шерман не брал Мейкона, но все в страхе, что нагрянут конники Уилсона, а это будет почище Шермана.

– Да, но что за глупость – возвращаться, когда там ничего нет! Где им жить? Как они устраиваются?

– Мисс Скарлетт, они живут в палатках, в шалашах, кое-как сколоченных лачугах, теснятся по пять-шесть семей в немногих уцелевших домах. И начинают отстраиваться. Так что это вовсе не глупость, мисс Скарлетт, не скажите. Вы же знаете, какой народ в Атланте. Они прочно осели на этом месте, вросли в него, как чарлстонцы в свой Чарлстон. Чтобы их разделить с Атлантой, нужно что-то посильнее, чем янки или пожар. В Атланте народ – прошу прощения, мисс Мелли, – упрямый как мул, его с этого места ничем не сдвинешь, почему – не знаю. Я-то всегда считал этот город чересчур кипучим и напористым. Правда, я по натуре сельский житель и городов не люблю вообще. И позвольте вам сказать: те, что возвращаются первыми, – это и есть самые умные и хваткие. Кто приедет последним, не найдет ни дощечки, ни камешка, ни кирпичика от своего дома. Все полезное будет уже растащено для постройки других домов. Да вот вам: не далее как третьего дня встречаю я миссис Мерривезер с дочерью и этой их старой негритянкой – собирают кирпичи в тачку! А миссис Мид мне сказала, что подумывает о бревенчатой хижине – вот вернется доктор Мид и поможет построить. Говорит, жила в такой, когда только приехала в Атланту, тогда еще Мартасвилл, – жила и опять поживет, запросто. Шутила, конечно, но из этого вы можете заключить, какое там настроение.

– Я думаю, они обладают громадной силой духа, – с гордостью произнесла Мелани. – Правда ведь, Скарлетт?

Скарлетт кивнула, чувствуя, как наполняет ее гордость вперемешку с горькой радостью за город, удочеривший ее. Как сказал Фрэнк, это был кипучий и напористый город, именно потому она и полюбила его. В нем не было чопорности, он не погряз в традициях, как другие города, постарше, он отличался буйством молодости, и это соответствовало ее собственному характеру. «Я похожа на Атланту, – подумала она. – Чтобы меня согнуть, потребуется нечто гораздо более сильное, чем янки или пожар».

– Если тетя Питти собирается в Атланту, нам лучше тоже вернуться и жить с ней, ведь так, Скарлетт? – сказала Мелани, прерывая ход ее мысли. – Она там умрет от страха в одиночестве.

– Нет, ну ты подумай, Мелли, я могу оставить все это? – сердито спросила Скарлетт. – Если тебе так не терпится поехать – пожалуйста, поезжай, я не буду тебя останавливать.

– О, я об этом и не подумала, дорогая! – воскликнула Мелани, мучительно краснея от собственной бестактности. – Как это безрассудно с моей стороны! Конечно, ты не можешь бросить «Тару». Да и потом… Дядя Питер с кухаркой вполне смогут позаботиться о тетушке.

– Тебя здесь ничто не удерживает, – сухо сказала Скарлетт.

– Ты же знаешь, я не могу от тебя уехать, – отвечала Мелани. – Я-то уж точно умру от страха без тебя.

– Живи своим умом. Кроме всего прочего, тебе меня не затащить обратно в Атланту. Не успеют они там отстроить несколько домов, как Шерман вернется и опять все сожжет.

– Он не вернется, – тихо сказал Фрэнк и опустил голову. – Он прошел через весь штат к побережью. Саванна захвачена на этой неделе. По слухам, янки собираются теперь в Южную Каролину.

– Саванну взяли!

– Да. Саванна ничего не могла сделать, кроме как сдаться. Не было людей, чтобы удержать ее. Несмотря на то что задействовали каждого, то есть буквально каждого мужчину, кто хотя бы мог переставлять ноги. А вам известно, что когда янки подходили к Милледжвиллу, то наши поставили под ружье всех кадетов из военных училищ, не спрашивая, кому сколько лет? А о том, что открыли ворота тюрьмы штата, чтобы получить свежее пополнение? Так вот. Выпустили на свободу всех осужденных, кто пожелал сражаться, и обещали помилование, если они, конечно, выживут на войне. У меня мороз по коже, как подумаю, что эти юные кадеты в одном строю с ворами и головорезами.

– Вот славно – преступникам дали свободу, на нашу голову!

– Ну-ну, мисс Скарлетт, не надо так это воспринимать. Они отсюда очень далеко, к тому же из них могут выйти отличные солдаты. По-моему, вору ничто не мешает стать хорошим бойцом, а?

– Я думаю, это замечательное решение, – мягко сказала Мелани.

– А я нет, – категорическим тоном заявила Скарлетт. – У нас и без того воров достаточно шныряет по округе, что янки, что…

Она вовремя спохватилась, но мужчины засмеялись.

– Что янки, что наш департамент снабжения, – закончили они за нее, и Скарлетт вспыхнула.

– А где же армия генерала Худа? – поспешно вмешалась Мелани. – Генерал, безусловно, мог бы удержать Саванну.

– Ну-у, мисс Мелани. – Фрэнк покачал головой удивленно и с укором. – Генерал Худ вообще не бывал в этом районе. Он ведет бои в Теннесси, пытается оттянуть войска янки из Джорджии.

– И разве не отлично сработал этот его маленький планчик? – саркастически протянула Скарлетт. – Сам ушел, а эти чертовы янки пускай себе гуляют по нашей земле, когда в защитниках у нас остались одни школьники, каторжники да старики из самообороны.

– Дочь! – возвысил голос Джералд. – Ты невежда и грубиянка. Твоя мама будет очень огорчена.

– Да! Чертовы янки! – кричала запальчиво Скарлетт. – И не ждите, что я буду называть их иначе!

При упоминании об Эллен всем стало не по себе, беседа сразу иссякла. Мелани опять взялась спасать положение:

– Мистер Кеннеди, когда вы были в Мейконе, не встречались ли вам Индия и Душечка Уилкс? Не знают ли они… Нет ли у них известий об Эшли?

– Право, мисс Мелли, вы же понимаете, если б я узнал что-то об Эшли, я бы прямиком прискакал сюда из Мейкона сообщить вам, – укоризненно сказал Фрэнк. – Нет, ничего нового у них нет, но напрасно вы так мучаетесь по этому поводу, мисс Мелли. Я понимаю, вы долгое время ничего о нем не слышите, но ведь и нельзя ожидать вестей от человека, когда он в тюрьме, разве не так? А у янки в тюрьмах положение не настолько скверное, как в наших. По крайней мере, у янки полно еды, лекарств достаточно и одеял хватает на всех. Не то что у нас. Нам и себя-то не прокормить, тем более пленных.

– О да! У них всего полно! Вот только пленным ничего не достается, – заговорила Мелани горько и страстно. – Вам все это известно, мистер Кеннеди. А говорите вы так для того только, чтобы меня немного утешить. Вам известно, что наши мальчики замерзают там у них, страшно голодают и умирают, не получая ни лекарств, ни врачебной помощи просто потому, что янки нас ненавидят! О, если б мы могли стереть всех янки с лица земли! Я знаю, что Эшли уже…

– Не смей этого произносить! – вскрикнула Скарлетт в дикой панике. До тех пор пока никто не сказал, что Эшли умер, душа ее будет упорно держаться за кончик надежды; но у нее было такое ощущение, что стоит кому-нибудь произнести при ней вслух эти слова – и все, в тот же миг его не станет.

– Послушайте, миссис Уилкс, не надо так убиваться по мужу, – сказал примирительно одноглазый солдат. – Меня вот сначала захватили, после Маласс, а потом обменяли. И пока я сидел у них в тюрьме, они мне весь аппетит отбили своими жареными цыплятами да бисквитами.

Мелани чуть улыбнулась и впервые на памяти Скарлетт проявила какую-то живость в присутствии мужчины.

– Мне кажется, – сказала Мелани, – среди нас есть большой выдумщик. А вы как думаете?

– Да как и вы! – Одноглазый рассмеялся и звонко хлопнул себя по ноге.

– Если вы не против, давайте перейдем в гостиную, я спою вам веселые рождественские гимны, – предложила Мелани, довольная, что можно сменить тему. – Пианино – единственная вещь, которую янки не сумели вытащить. Правда, оно ужасно расстроенное, да, Сьюлен?

– Ужаса-ающе! – протянула Сьюлен, улыбаясь Фрэнку и не сводя с него счастливых глаз.

Фрэнк, однако, замешкался и, когда все выходили из столовой, придержал Скарлетт за рукав:

– Могу я переговорить с вами наедине?

Момент неловкости… Скарлетт испугалась, что он спросит насчет поголовья скота, и приготовилась правдоподобно лгать.

Они остались одни. Стоя напротив нее у камина, Фрэнк вдруг утратил свою фальшивую жизнерадостность, которая как-то скрашивала в обществе его внешность, и Скарлетт увидела, что перед ней почти старик. Высохшая, блеклая кожа – как опавшая листва, усеявшая лужайку; в рыжеватых жиденьких бакенбардах светится седина. Он рассеянно поскреб их, потом несколько раз прочистил горло весьма раздражающим образом, все не решаясь заговорить. Наконец приступил:

– Я очень, очень сожалею о вашей матушке, мисс Скарлетт.

– Пожалуйста, не надо об этом.

– А ваш папаша, это он с тех пор так?..

– Да. Он… Он не в себе, как вы заметили.

– Он очень ею дорожил. Естественно…

– О, мистер Кеннеди, прошу, давайте не будем говорить об этом.

– Прошу прощения, мисс Скарлетт. – Он занервничал, зашаркал ногами на одном месте. – Дело в том, что я хотел переговорить об одном предмете с вашим отцом, но теперь вижу, что толку не будет.

– Может быть, я сумею вам помочь, мистер Кеннеди? Видите ли, теперь я глава семьи.

– Что ж, я… – начал Фрэнк и опять принялся теребить нервными пальцами растительность на лице. – Суть в том… Ну хорошо, мисс Скарлетт, я имел целью спросить его о мисс Сьюлен.

– Вы хотите сказать, что еще не говорили с папой о Сьюлен? – Скарлетт давно так не забавлялась: вот так раз! – Да ведь вы уж сколько лет за ней ухаживаете!

Он покраснел, смущенно улыбнулся и вообще повел себя как робкий, застенчивый юнец:

– Ну-у, я-а… я не знал, пойдет ли она за меня. Я много старше ее, а тут столько молодых прелестников резвилось вокруг «Тары»…

«Ха! Только резвились-то они вокруг меня, – подумала Скарлетт. – А Сьюлен тут ни при чем».

– Я и до сих пор не знаю, захочет ли она выйти за меня. Я никогда ее не спрашивал, но она, должно быть, знает о моем чувстве. Я подумал: попрошу благословения у мистера О’Хара и расскажу ему всю правду. Мисс Скарлетт, у меня сейчас нет ни цента. Я привык к деньгам, прошу прощения, что упоминаю об этом. Я привык к большим деньгам, но сейчас, в данный момент, все, чем я владею, – это моя лошадь и одежда, что на мне. Видите ли, когда я записался в армию, то продал большую часть своих земель, а деньги вложил в облигации. Вы знаете, сколько они теперь стоят. Меньше, чем бумага, на которой они напечатаны. Да и все равно у меня их нет. Сгорели, когда янки подожгли дом моей сестры. Я понимаю, каким надо быть наглецом, чтобы просить руки мисс Сьюлен, не имея ни цента. Но так уж сложилось. Мы ничего не знаем, не можем предугадать, как и чем обернется эта война. Для меня это все – просто конец света. Ни в чем нельзя быть уверенным, все зыбко и неопределенно. И я пришел к мысли, что если мы обручимся, то уже в этом я найду массу утешения. Может быть, и она тоже. Это уже какая-то определенность, опора под ногами. Я не стану просить ее выйти за меня замуж, пока не смогу обеспечить ей достойную жизнь, а когда это будет – не знаю. Но если истинная любовь что-то значит для вас, мисс Скарлетт, то вы можете быть уверены: уж в этом-то смысле мисс Сьюлен будет по-настоящему богатой.

Последние слова он произнес со спокойным достоинством, Скарлетт была тронута, хоть и веселилась в душе. Как можно любить Сьюлен? Нет, это выше ее понимания. Ее сестра – форменный монстр, она эгоистка, нытик, ябеда – в общем, то, что называется «чистое наказание».

– Ну что вы, мистер Кеннеди, все будет хорошо, – мягко сказала Скарлетт, – я уверена, что смогу переговорить с папой. Он всегда высоко вас ценил и ожидал, что Сьюлен станет вашей женой.

– Да, но разрешит ли он теперь? – взволновался счастливый Фрэнк.

– Конечно, – ответила Скарлетт, пряча усмешку. Она вспомнила, как Джералд громовым голосом вопрошал за ужином у Сьюлен: «Ну что, барышня? Ваш пылкий поклонник так и не сделал вам предложение? Придется, видно, мне самому выяснять, каковы его намерения».

– Сегодня вечером я спрошу ее, – сказал Фрэнк и вздрогнул. Потом взял руку Скарлетт и горячо пожал. – Вы так добры, мисс Скарлетт!

– Я пришлю ее к вам. – Скарлетт улыбнулась, направляясь в гостиную.

Мелани пробовала играть. Пианино было в плачевном состоянии, но несколько благозвучных аккордов извлечь удалось, и она повысила голос, приглашая за собой остальных:

– «Чу! Ангелов слышится пенье…»

Скарлетт приостановилась. Да возможно ли это? Война дважды прокатилась над ними, сметая все на своем пути, они живут в разоренной, разграбленной стране, на грани голода – и поют этот дивный рождественский гимн. Она резко обернулась к Фрэнку:

– Что вы имели в виду, когда говорили, что воспринимаете происходящее как конец света?

– Буду откровенен с вами, – начал он медленно, – хотя очень не желал бы, чтобы сказанное мною подняло тревогу среди других дам. Война не может больше продолжаться. Нам ее нечем продолжать. Нет людей для пополнения, и быстро растет дезертирство – его уровень выше, чем хотело бы признать командование. Видите ли, мужчины просто не выдерживают – находиться вдали от дома и знать, что твоя семья голодает. Вот они и бегут домой, стараясь обеспечить своих, насколько возможно. Винить я их не могу, но армию это ослабляет. Да и войска не могут сражаться без пищи, а провизии нет никакой. Я знаю, о чем говорю, потому что добывание провизии – это моя работа. С тех пор как мы вновь заняли Атланту, я обшарил в этом районе буквально все. Тут еды – сойке на прокорм не хватит. И такая же картина на протяжении трехсот миль к югу, до Саванны. Население голодает, железнодорожные пути взорваны, новых винтовок и амуниции взять неоткуда, кожи для обуви тоже нет… Так что, сами понимаете, конец уже вот он, можно сказать, на пороге.

Но растаявшие иллюзии Конфедерации значили для Скарлетт куда меньше, чем замечание Фрэнка о том, как туго с пропитанием. А ведь она намеревалась снарядить Порка на поиски продуктов и материала для одежды. Дала бы ему лошадь с фургоном, золотые монеты и деньги Соединенных Штатов, и пусть прочешет всю округу. Но если Фрэнк говорит правду…

Хорошо, но Мейкон-то не пал. В Мейконе должны быть продукты. Скорее бы интенданты благополучно отбыли по своим делам, она тотчас отправит Порка в Мейкон. Имея драгоценную армейскую лошадь, надо таким шансом воспользоваться. Да, придется рискнуть.

– Давайте не будем на сон грядущий говорить о неприятном, мистер Кеннеди. Пройдите пока в мамин маленький кабинет, посидите там, я пришлю туда Сьюлен, и вы сможете… немного посекретничать.

Красный, сияющий Фрэнк выскользнул из комнаты, а Скарлетт смотрела ему вслед и сокрушалась: «Какая жалость, что он сейчас не может на ней жениться! Одним бы ртом меньше».