Глава 29

Наступил апрель. Генерал Джонстон, который опять получил под начало рассеянные остатки своей былой команды, увел их в Северную Каролину и сдался там на милость победителя. Война закончилась.

Потребовалось, однако, не меньше двух недель, чтобы это известие достигло «Тары». Тут у каждого было слишком много дел, чтобы еще тратить время попусту, разъезжая по окрестностям и собирая слухи. А поскольку соседи тоже были все в делах и заботах, то в гости друг к другу заглядывали редко, и новости распространялись медленно. Весенние полевые работы были в разгаре, в землю ложились семена хлопчатника и овощей, привезенные Порком из Мейкона. После этой поездки Порк стал, в сущности, никчемным человеком – так его заносило от гордости за свои подвиги: вернулся жив-здоров и с полным фургоном всякого добра. И одежду он раздобыл, и семена, и мясо, и птицу, и окорока, и муку. Снова и снова повторял он свою историю, каким путем возвращался он в «Тару», рассказывал про вьючные тропы, узкие проулки, сельское бездорожье, заброшенные колеи и топкие места. Он целых пять недель провел в пути, для Скарлетт – пять недель смертной муки. Но она ни словом не укорила его по приезде: она была счастлива, что поездка удалась, и довольна, что он так много денег привез обратно. Было у нее одно не лишенное оснований подозрение на этот счет: не покупал он ни птицы, ни большей части продуктов, вот и остались лишние деньги. Порк стыдился бы самого себя, если б потратил ее деньги, когда всю дорогу попадаются под руку коптильни и курятники – и безо всякого присмотра.

Теперь, когда с едой стало полегче, все принялись за дело, все трудились в поте лица, стремясь восстановить в «Таре» нормальную жизнь или хотя бы ее подобие. Столько дел надо было переделать, конца-краю не видно. Удалить прошлогодние стебли хлопчатника и подготовить почву для роста новых семян, а упрямая лошадь, не привыкшая к плугу, таскалась по полям через не хочу. Очистить от сорняков огород и разбить грядки. Наколоть дров и жердей для новых загонов и хотя бы подступиться к сооружению многомильной изгороди вокруг пастбища, так легко сожженной солдатами янки в своих кострах. Порк ставил силки на кроликов и дважды в день ходил их проверять, а заодно наживлять заново удочки на реке. Кроме того, каждый день надобно застилать постели, мести полы, готовить еду и мыть посуду, кормить кур и свиней, собирать яйца из-под несушек. Корова должна быть подоена, а пасти ее следовало у болота, глаз с нее не спуская, а то вдруг янки опять нагрянут или свои же, снабженцы Фрэнка Кеннеди, и прости-прощай корова. Даже малыш Уэйд имел свою обязанность. Каждое утро он брал корзинку и выходил с важным видом собирать сучки и щепки на растопку.

А весть о капитуляции принесли им братья Фонтейн – первые из всего графства фронтовики, вернувшиеся с войны. Алекс все еще был при сапогах и потому шел пешком, а Тони, босоногий, восседал на неоседланном муле. Тони всегда ухитрялся получать лучшие куски. Оба стали еще смуглее – четыре года на солнце и ветру даром не прошли. Тонкие, гибкие, жилистые, дико заросшие черными бородами – братья Фонтейн казались чужаками в родном краю.

Они рвались домой и по пути к себе в «Мимозу» завернули на минутку в «Тару» – только чмокнуть девчонок и сообщить им новость. Все позади, все кончено, сказали они, и не похоже было, чтобы они слишком переживали и жаждали об этом поговорить. Все, что им нужно было знать, – это не сгорела ли «Мимоза». На всем пути из Атланты им встречались трубы, одни только печные трубы на месте домов, где жили друзья и знакомые. В конце концов им стало казаться, что нечего и надеяться увидеть «Мимозу» целой и невредимой – это было бы уж чересчур. Узнав, что дом цел и ждет их с нетерпением, они вздохнули полной грудью, а потом громко хохотали и хлопали себя по ляжкам, когда Скарлетт им рассказала про бешеную скачку Салли и как чисто она взяла препятствие в виде живой изгороди.

– Она девчонка с огоньком, – сказал Тони. – Ей жутко не повезло, что Джо убили. Слушай, Скарлетт, а нет ли у кого из вас табачку пожевать?

– Табака нет вообще, заячья трава сушеная, па курит ее в кукурузном початке.

– Так низко я еще не падал, – скривился Тони, – впрочем, я тоже наверняка докачусь.

– А как там Димити Манро, в порядке? – не выдержал Алекс и сам смутился, что выказал свое нетерпение.

Скарлетт припомнила смутно, что он вроде бы таял от младшей сестры Салли.

– О да. Она сейчас живет у своей тетки в Фейетвилле. Их дом в Лавджое сгорел. А остальные из их семьи где-то в Мейконе.

– Он чего спрашивал-то, Скарлетт: не выскочила ли Димити замуж за бравого полковника из самообороны, – царапнул брата Тони.

Алекс в ответ пронзил его яростным взглядом.

– Нет, конечно! – развеселилась Скарлетт. – Замуж она не вышла.

– Может, лучше бы вышла, – буркнул Алекс. – Куда к черту лезть мужику – прошу прощения, Скарлетт, но как может мужчина просить девушку выйти за него замуж, когда его негры бегают где-то на воле, скот у него угнали, а в карманах не нашаришь и цента?

– Ты же знаешь, что для Димити это не помеха.

В данный момент Скарлетт могла себе позволить взять сторону женщины и сказать приятное о Димити: Алекс все равно никогда не числился в рядах ее собственных кавалеров.

– Да провалиться мне к черту в пекло… Ой, прости, Скарлетт, опять я… Надо мне завязывать ругаться, не то бабуся на мне места живого не оставит. Короче, я не могу просить девушку выйти за нищего. Очень может быть, что для нее это не помеха, зато помеха для меня.

Скарлетт еще поговорила немного на парадном крыльце с молодыми людьми, а Сьюлен, Кэррин и Мелани, едва узнав о капитуляции, втихомолку исчезли в доме. Вскоре Алекс и Тони двинулись дальше, срезая путь, напрямик, через поля «Тары», к родной «Мимозе». Скарлетт вошла в холл и услышала девичьи рыдания: они втроем сидели на диване в кабинете Эллен и оплакивали свою прекрасную светлую мечту. Все кончено! Нет больше мечты, которую они так лелеяли, с которой связывали свои надежды. И нет больше того Дела, которое отняло у них друзей, мужей, любимых и извело под корень целые семейства. Дело, в которое они верили безгранично, зная, что оно будет жить в веках, – их Правое Дело провалилось, погибло.

Но Скарлетт не видела, о чем тут рыдать. В первый момент, только услышав новость, она подумала: «Слава богу! Теперь корову не уведут. И за лошадь можно быть спокойной. Теперь можно достать из колодца столовое серебро, и у каждого будет нож и вилка. Теперь я могу, ничего не опасаясь, ездить по окрестностям в поисках съестного».

Какое облегчение! Никогда больше не будет она замирать от страха, заслышав стук подков. Больше не будет она просыпаться глухой темной ночью и, сдерживая дыхание, ловить звуки со двора, гадая, было это на самом деле или только приснилось – что перед домом кто-то топает сапогами, кони перебирают копытами и грубый голос янки отдает приказы… А самое главное – «Тара» теперь в безопасности! Уже не сбудется самый кошмарный из ее ночных кошмаров: она стоит в низине, на лугу и смотрит, как родное гнездо окутывается дымом и кровля исчезает в ревущих языках пламени…

Да, Дело погибло, но ведь ей-то война всегда представлялась глупостью. Жить в мире гораздо лучше. Она не сияла глазами при подъеме звездно-полосатого флага и не ощущала холодных мурашек восторга при звуках «Дикси». Нужда и лишения, тошнотворные обязанности няньки при госпитале, ужасы осады, голод последних месяцев – она через все прошла, не будучи фанатичкой и не наделяя лишения ореолом славы, помогающим другим стойко переносить такие вещи ради процветания Дела. Теперь с этим покончено, все позади, и она не собирается лить слезы по этому поводу.

Все позади! Война, казавшаяся бесконечной, война, непрошеная и нежеланная, разделила ее жизнь надвое, да так четко и основательно, что с трудом вспоминается безмятежность прежних дней. Стоя недвижно, она может оглянуться назад и увидеть хорошенькую Скарлетт, в изящных туфельках зеленого сафьяна, в облаках благоухающей лаванды, и при этом недоумевать: неужели она сама была вот этой девочкой? Скарлетт О’Хара! Все графство у ее ног, сотня рабов к ее услугам, богатство «Тары» – ее опора и защита, и любящие родители, трясущиеся над драгоценной дочечкой, озабоченные тем, чтобы она забот не знала вовсе. Избалованная и беспечная, Скарлетт действительно не знала неудовлетворенных желаний… за исключением одного, когда дело касалось Эшли.

Где-то на длинной дороге, что пролегла извивами через эти четыре года, девочка с душистым саше и в бальных туфельках упорхнула вдаль, а вместо себя оставила женщину с острым взглядом зеленых глаз, женщину, которая считает пенни, берется за черную работу и не имеет ничего, кроме куска красной земли, неподвластной никаким катастрофам.

Стоя в холле, она слушала девичьи рыдания, а у самой голова уже работала. «Мы посадим больше хлопка, гораздо больше. Завтра же пошлю Порка в Мейкон купить еще семян. Янки теперь его жечь не станут, а нашим отрядам в нем нет нужды. Слава тебе господи! Хлопок этого посева должен подскочить в цене до небес!»

Она вошла в маленький кабинет и, не обращая внимания на плачущих девиц, села к секретеру, взяла перо и бумагу и принялась сводить баланс: сколько у нее осталось денег и сколько нужно семян.

«Война окончена», – сказала она себе, и перо выпало из руки. Ее захлестнула волна невообразимого счастья. Война окончена, и, значит, Эшли – если он выжил – должен вернуться домой! Скарлетт посмотрела на Мелани: подумала ли она об этом, погрузившись в пучину горя из-за Правого Дела? «Скоро мы получим письмо. Нет, не письмо, письма к нам не доходят. Но как-нибудь он даст о себе знать».

Однако шли дни, складывались в недели, а от Эшли ничего не было. Почтовая служба на Юге действовала нерегулярно, а в сельской местности и вовсе никак. Случайный проезжий из Атланты завез письмо от тети Питти; она слезно умоляла Скарлетт и Мелли вернуться к ней. Но об Эшли – ничего.

После заключения мира подспудно тлеющая вражда между Скарлетт и Сьюлен перешла в новую стадию, и предметом конфликта стала лошадь. Теперь, когда не было больше опасности со стороны янки, Сьюлен захотела поездить с визитами. Одинокая, лишенная былой радости общения, она просто одержима была жаждой навестить знакомых, хотя бы для того только, чтобы увериться, что и у других все так же из рук вон плохо, как у них в «Таре». Но Скарлетт проявила алмазную твердость. Лошадь нужна для работы – поле пахать, бревна из лесу таскать, Порка возить за продуктами. А по воскресеньям лошадь должна пользоваться вполне заслуженным правом на отдых – щипать травку на лугу. Если Сьюлен приспичило наносить визиты, пожалуйста, можно ведь и пешком прогуляться.

За всю свою жизнь, вплоть до прошлого года, Сьюлен и ста ярдов ножками не прошла и ничего приятного в такой перспективе не усматривала. Поэтому она осталась дома и принялась изводить Скарлетт нытьем, плачем и восклицаниями типа: «Ах, если бы мама была жива!» И довосклицалась: в один прекрасный день Скарлетт не выдержала и залепила ей давно обещанную оплеуху, от всей души, так что Сьюлен отлетела с визгом и стукнулась о кровать, а весь дом оцепенел от ужаса. С тех пор Сьюлен ныла гораздо меньше, по крайней мере в присутствии старшей сестры.

Скарлетт не лукавила, говоря, что лошади тоже нужен отдых, но это была лишь половина правды. Другая же половина заключалась в том, что за первый послевоенный месяц она уже совершила первый круг визитов и вид знакомых с детства плантаций и старых друзей потряс ее сильнее, чем ей хотелось бы признаться.

Лучше всех дела обстояли, пожалуй, у Фонтейнов – спасибо Салли за ту головоломную скачку; но процветанием это можно было назвать разве что на фоне бедственного положения, в котором пребывали соседи. Бабушка Фонтейн так и не поправилась после сердечного приступа, случившегося в тот день, когда она повела своих домочадцев сбивать огонь и спасать дом. Старому доктору Фонтейну ампутировали руку по плечо, выздоравливал он медленно. Когда приехала Скарлетт, братья неумело возились с мотыгами. Завидев ее, они оставили работу и, прислонясь в красочных позах к изгороди, начали высмеивать ее разбитую колымагу. В черных глазах таилась, однако, глубокая горечь, потому что потешались они равным образом и над собой тоже. Она хотела купить у них кукурузы для посадки, они обещали и тут же пустились в обсуждение хозяйственных проблем. У них имелось двенадцать кур, две коровы, пять свиней и мул, которого они привели с войны. Одна свинья только что пала по неизвестной причине, и они беспокоились, как бы не потерять остальных. Услышав такие серьезные речи по поводу свиней, и от кого? – от недавних денди, для которых если и существовало что серьезное на свете, так это последняя мода на галстуки, – слыша все это, Скарлетт тоже рассмеялась, но тоже с затаенной горечью.

Все в «Мимозе» были ей рады, хотели принять получше и настаивали, чтобы кукурузу она взяла у них даром, а не покупала. Когда она положила на стол зеленый доллар, фонтейновский буйный нрав взыграл мгновенно, и они наотрез отказались принять оплату. Скарлетт кукурузу взяла, а доллар потихоньку сунула в руку Салли. По сравнению с тем, какой она была восемь месяцев назад, когда Скарлетт впервые приехала к ним из «Тары», Салли казалась другим человеком. Она и тогда была бледна и грустна, но в ней чувствовалась плавучесть, крепкая жизненная сила. Теперь этой плавучести не стало, как будто капитуляция отняла у нее последние надежды.

– Скарлетт, – прошептала она, сжав бумажку, – что толку было во всем этом? Зачем мы вообще сражались? О, мой бедный Джо! И бедный мой малыш!

– Я не знаю, зачем мы сражались, и знать не хочу, – сказала Скарлетт. – Меня это не интересует. И никогда не интересовало. Война – это мужское дело, а не женское. А сейчас меня интересует только одно – хороший урожай хлопка. Возьми-ка ты этот доллар и купи одежду малышу Джо. Видит бог, ему это нужно. Я не собираюсь вас грабить, это все Алекс и Тони со своей галантностью.

Молодые люди проводили ее к фургону, помогли забраться на сиденье, учтивые даже в лохмотьях, веселые и беспутные Фонтейны – им все нипочем! Но с глазами они не могли справиться – в глазах отражалась вся картина разорения. Скарлетт поежилась, трогаясь в путь. Она так устала от бедности и ущербности! Вот была бы радость увидеть семью, где люди богаты, спокойны и не переживают за следующую трапезу!

Кейд Калверт был у себя, в «Сосновой роще». Поднявшись по ступеням старого дома, где часто устраивали балы и танцы в прежние, более счастливые дни, Скарлетт увидела смерть на лице Кейда. Страшно исхудавший, он лежал на солнце в легком кресле, укрытый пледом, и все время подкашливал. Заметив Скарлетт, Кейд просиял. Это так, ерундовая простуда, застряла в груди, вот и все, говорил он, силясь подняться ей навстречу. Спал под дождем, вот и подхватил. Но ничего, скоро пройдет, он тогда тоже включится в работу.

На звук голосов вышла Кэтлин Калверт. Над головой Кейда Скарлетт встретилась с ней глазами и прочла в них правду, боль и отчаяние. Кейд может и не знать, но Кэтлин знает. Усадьба имела запущенный вид, все вокруг заросло бурьяном, на полях проклюнулись молодые зеленые сосенки, а сам дом как-то просел и пропылился. Кэтлин, тонкая, худенькая, держалась напряженно, как натянутая струна.

По дому гуляло гулкое эхо, что странно – ведь тут жили Кейд и Кэтлин, их мачеха и четверо ее детей, все девочки, их сестры по отцу. И еще Хилтон, янки, бывший надсмотрщик. Скарлетт всегда его не любила, точно так же, как не любила их собственного надсмотрщика, Джонаса Уилкерсона, а сейчас он и вовсе вызвал в ней отвращение, потому что приблизился фланирующей походкой и приветствовал ее, как равный. Раньше ему была присуща смесь услужливости и нахальства, какой обладал и Джонас Уилкерсон, но теперь, когда мистер Калверт и Рейфорд погибли на войне, а Кейд тяжело болен, Хилтон услужливость отбросил. Вторая миссис Калверт не умела добиться уважения со стороны черных слуг, нечего и ожидать, чтобы она получила почтительное отношение от белого служащего.

– Мистер Хилтон был так добр, что остался с нами в эту трудную пору, – нервно залепетала миссис Калверт, бросая быстрые взгляды на свою молчаливую падчерицу. – Да, очень добр и любезен. Вы слышали, наверное, что он дважды спасал этот дом, когда здесь был Шерман. Я не представляю себе, как бы мы без него справлялись. Денег нет, а Кейд…

На бледном лице Кейда проступили яркие пятна румянца, а Кэтлин опустила на глаза занавес из длинных ресниц и плотно сжала губы. Скарлетт видела, как терзаются они в душе от беспомощной ярости: быть обязанными своему надсмотрщику, янки! Миссис Калверт, похоже, готова была расплакаться. Она опять допустила оплошность. Вечно она допускает оплошности. Она так и не научилась понимать этих южан, хоть и прожила в Джорджии двадцать лет. Она не знает, что можно, а чего нельзя говорить своим приемным детям: что бы она ни сказала, как бы ни поступила, они всегда отвечают ей изысканной вежливостью… И она поклялась себе, что уедет на Север, к родным, близким ей людям, заберет с собой детей и расстанется с этими чопорными, загадочными чужаками.

После визитов в «Мимозу» и «Сосновую рощу» у Скарлетт пропало всякое желание увидеться еще и с Тарлтонами. Четверо братьев полегли на войне, дом сгорел, вся семья ютится в коттедже надсмотрщика – нет, извините, она не может заставить себя поехать к ним. Но Сьюлен и Кэррин все-таки упросили, да и Мелани сказала, что это будет нехорошо, не по-соседски, если они не заедут поздравить мистера Тарлтона с возвращением. И вот однажды в воскресенье они поехали.

Это оказалось хуже всего.

Подъезжая к развалинам дома, они увидели Беатрис Тарлтон. Одетая в изношенный редингот, с хлыстом под мышкой, она сидела на верхней жерди изгороди у паддока, угрюмо уставясь в никуда. Рядом взгромоздился, нахохлившись, кривоногий коротышка негр, который тренировал ее лошадей, и вид у него был такой же мрачный, как у госпожи. Паддок, где в былые времена резвились жеребята и спокойно стояли породистые кобылы на сносях, был теперь пуст, если не считать единственного мула, того самого, на котором мистер Тарлтон приехал домой после капитуляции.

– Вот клянусь, я просто места себе не нахожу, не знаю, куда податься и чем себя занять: нет больше моих голубчиков! – говорила миссис Тарлтон, слезая с забора, чтобы встретить гостей.

Человек сторонний мог бы подумать, что она скорбит о погибших сыновьях, но девушкам из «Тары» ясно было, что в мыслях у нее лошади.

– Все мои прекрасные лошадки погибли. И бедняжка Нелли! Если б хоть Нелли у меня осталась! Так нет же: один только треклятый мул в паддоке. Треклятый мул, – повторила она, глядя возмущенно на мосластую животину. – Это же оскорбление памяти моих дивных чистокровок – держать мула в их загоне. Мулы – это помесь, ошибка природы, противоестественные твари, их разведение следует запретить законом!

Джим Тарлтон, заросший до самых глаз кустистой бородой и совершенно неузнаваемый, вышел из коттеджа расцеловать девочек, а за отцом устремились четыре девицы, все рыжие и в залатанных платьях. Под ногами у них крутилась добрая дюжина черных и рыжих псов – заслышав чужие голоса, собаки с громким лаем выкатывались из дверей. Семью окружала атмосфера заученной и непреклонной жизнерадостности, от которой мороз пробирал до самых костей, – для Скарлетт это было похлеще невысказанной горечи «Мимозы» и дыхания смерти над «Сосновой рощей».

Тарлтоны настаивали, чтобы девушки остались пообедать: у них так мало гостей в эти дни, а хочется узнать все новости. Скарлетт не хотела задерживаться, на нее давил дух этой семьи, но сестры и Мелани горели желанием побыть подольше. Поэтому все вчетвером остались к обеду и отведали блюдо из гороха с бережливо нарезанными кусочками мяса.

Посмеялись над скудостью стола, потом девицы Тарлтон наперебой стали рассказывать, как они наловчились переделывать свои старые платья, и сами при этом заливались смехом, словно над забавнейшей шуткой. Мелани подхватила их легкий тон и, удивляя Скарлетт небывалой живостью, уморительно рассказала об испытаниях, выпавших на долю обитателей «Тары», – получалось, вроде бы и тяготы им не в тягость, а в радость. Скарлетт вообще не могла говорить. Комната полна народу, а ей она казалась пустой: не было мальчиков, не было четверых братьев, а они должны были бы расположиться с ленцой, вытянув длинные ноги, пуская колечки дыма и подтрунивая друг над другом и над девочками. А уж если даже она ощущала пустоту, то каково же было самим Тарлтонам, занявшим круговую оборону и отгородившимся от соседей одной сплошной улыбкой?

Кэррин во время еды говорила мало, но, когда вставали из-за стола, мигом оказалась рядом с миссис Тарлтон и что-то шепнула ей на ухо. Миссис Тарлтон изменилась в лице, хрупкая улыбка погасла. Беатрис взяла Кэррин за талию, и они вместе вышли из комнаты. Скарлетт потянулась следом, в доме она не выдержала бы больше ни минуты. Они шли по садовой дорожке, и скоро Скарлетт поняла, что направляются они к семейному кладбищу. Ну, что поделаешь, не возвращаться же теперь в дом. Это может показаться оскорбительным. Но зачем, скажите на милость, Кэррин тащит миссис Тарлтон к могилам мальчиков, когда Беатрис и так храбрится из последних сил?

На обнесенном кирпичной оградой участке, под сенью кладбищенских кедров виднелись две новых мемориальных доски, совсем новые – дождь не успел забрызгать их ошметками красной грязи.

– Мы получили их на прошлой неделе, – произнесла миссис Тарлтон с гордостью. – Мистер Тарлтон ездил в Мейкон и доставил их сюда в фургоне.

Надгробные плиты! И сколько же они должны стоить? Внезапно Скарлетт перестала жалеть Тарлтонов. Тот, кто разбрасывается такими деньжищами ради надгробий, когда еды не достать из-за дороговизны, – тот не заслуживает сочувствия. И на каждой плите высечено несколько строк. Чем больше надпись, тем больше денег. Да они с ума сошли, всей семьей! А привезти домой тела трех братьев – это тоже стоит денег. Бойда так и не нашли, и никаких следов.

На доске между могилами Стюарта и Брента была надпись: «Они были красивы и веселы при жизни, и смерть не разлучила их».

На другом памятнике стояли имена Тома и Бойда и какое-то латинское изречение: «Dulce et…» – дальше Скарлетт прочесть не смогла, да это ей ничего и не говорило, так как за время своего пребывания в Фейетвиллской школе она ухитрилась обойтись без латыни.

Сколько же денег вбухано в эти камни! Нет, ну что за дураки! Скарлетт была так возмущена, как будто промотали ее собственные деньги.

У Кэррин странно сияли глаза.

– По-моему, очень красиво, – прошептала она, указывая на первый камень.

Для Кэррин, конечно, это будет красиво. У нее от всякой сентиментальной чепухи душа переворачивается.

– Да, – сказала миссис Тарлтон нежно. – И мы думаем, это как раз то, что нужно. Они погибли почти одновременно – первым Стюарт, а за ним Брент, подхвативший его знамя.

На обратном пути в «Тару» Скарлетт некоторое время молчала, размышляя о том, что видела в разных домах, и вспоминая против воли графство в самом расцвете, когда дома велись на широкую ногу, у всех жили гости, денег – не счесть, в негритянских кварталах кишели слуги и полевые работники, а ухоженные поля давали великолепный хлопок.

«Через год здесь все поля покроются маленькими сосенками, – подумала она и, обведя взглядом подступающий со всех сторон лес, поежилась. – Без негров нам ничего не сделать. Не дать бы только душе с телом расстаться. Без негров никто не сможет вести большую плантацию. Громадные площади вообще не будут обрабатываться, их опять отберет себе лес. Настоящего хлопка нам уже не видать. И как тогда быть? Что станется с сельским людом? Городские как-нибудь устроятся. Они всегда устраиваются. А мы, сельские жители, будем отброшены на сто лет назад и уподобимся первым поселенцам, пионерам, которые жили в маленьких хижинах, выцарапывали у лесов свои несколько акров и… просто существовали.

«Ну нет, – сказала она себе сурово. – «Тара» такой не станет. Я сама впрягусь в плуг, если на то пошло. Пусть хоть весь край, весь штат зарастет лесом, если кому-то так хочется, но «Тару» я до этого не допущу. И я не намерена тратить свои деньги на могильные камни, а свою жизнь – на оплакивание того, что забрала война. Так или иначе, но мы выберемся. Я знаю, мы сумели бы выбраться, если бы мужчин не поубивали. То, что негры вырвались на волю, еще не самое страшное. Утрата мужчин, молодых мужчин – вот в чем вся беда».

Она снова перебрала в памяти ушедших, вспомнила о братьях Тарлтон, о Джо Фонтейне, о Рейфорде Калверте, братьях Манро и мальчиках из Фейетвилла и Джонсборо, чьи имена встречала в списках погибших. Если бы осталось достаточно мужчин, можно было бы выйти из положения, но…

Тут новая мысль поразила ее: а предположим, она бы захотела снова выйти замуж? На самом деле она не захочет. Одного раза вполне хватило. Кроме того, единственный мужчина, который ей нужен, – это Эшли, а Эшли женат. И неизвестно, жив ли. Но предположим. И за кого бы она могла выйти? Разве есть за кого? Мысль ужаснула.

– Мелли, – позвала она. – И что теперь будет с нашими девушками, южанками?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказала. Что с ними будет? Им не за кого выходить замуж. Слушай, Мелли, ведь столько мальчиков погибло, значит, тысячи девушек по всему Югу так и умрут старыми девами.

– И не будут иметь детей, – добавила Мелани, для которой это было важнее всего.

Очевидно, такая мысль не была новой для Сьюлен. Из глубины фургона, где она сидела, послышался плач. Вестей от Фрэнка Кеннеди она не получала с самого Рождества. Она не знала, было тому причиной отсутствие почтовой связи или он просто поиграл ее чувствами, а потом забыл о ней. А может быть, его убили в последние дни войны? Последнее было бы определенно предпочтительней, чем оказаться забытой и брошенной. Оборванная смертью любовь, по крайней мере, несет в себе какое-то величие, вон как у Кэррин или у Индии Уилкс, а что хорошего в сбежавшем женихе?

– Ой, ради бога, утихни! – сказала Скарлетт.

– Ну да, тебе легко говорить, – рыдала Сьюлен. – Ты была замужем, у тебя есть ребенок, и все видят: какой-то мужчина тебя любил. А посмотри на меня! Это ты меня имела в виду и нарочно бросила мне в лицо, что я старая дева, раз я ничего с этим не могу поделать. Я думаю, ты просто всех ненавидишь.

– Да замолчи ты! Знаешь ведь, как я ненавижу людей, которые только и знают что ныть. Тебе прекрасно известно, что наш старик Рыжие Баки не погиб на войне, что он вернется и женится на тебе. Ни на что другое у него ума не хватит. Хотя лично я уж лучше бы осталась старой девой, чем вышла за него.

В глубине фургона установилась тишина; Кэррин утешала сестру, рассеянно поглаживая ее пальчиками, но в мыслях была далеко – в мыслях она скакала по лесным тропинкам, и рядом был Брент Тарлтон. Глаза ее сияли восторгом.

– Ах, – вздохнула печально Мелани, – на что похож будет наш Юг без прекрасных наших юношей? И каким бы он был, если б они остались живы? Мы должны воспринять их мужество, их энергию, их ум и вырастить наших малышей такими, чтобы они могли занять место ушедших. Вырастить их настоящими мужчинами, как те.

– На свете больше не будет мужчин как те, – тихо проговорила Кэррин. – Никто не сможет занять их место.

Остаток пути они провели в молчании.

Однажды на закате, довольно скоро после этого, в «Тару» приехала Кэтлин Калверт. Ее дамское седло было надето на жалкого мула – самого жалкого из мулов, когда-либо виденных Скарлетт, – хромого, увечного и лопоухого. Да и сама Кэтлин выглядела не лучше своей несчастной скотины. Платье на ней было из какой-то линялой тряпки, того типа, что когда-то носила прислуга, к шляпке от солнца вместо ленты был привязан кусок бечевки. Она подъехала к парадному крыльцу, но с седла не спустилась, и Скарлетт с Мелани, любовавшиеся закатом, сошли с веранды встретить ее. Кэтлин была очень бледная – как Кейд в тот день, когда Скарлетт заезжала к ним, – бледная, твердая и словно бы ломкая; кажется, если заговорит, лицо разлетится в осколки. Но спину она держала прямо, а голову – высоко. Кэтлин не поклонилась, лишь слегка кивнула им.

– Я не буду спускаться, благодарю, – сказала она. – Я приехала только сообщить вам, что выхожу замуж.

– Как!

– За кого?

– Вот здорово, Кэти!

– Когда?

– Завтра. – Кэтлин промолвила это спокойно, но что-то в ее голосе стерло их нетерпеливые улыбки. – Я приехала сообщить вам, что выхожу замуж, завтра, в Джонсборо, и никого из вас не приглашаю.

Они переваривали это молча, в совершенном недоумении. Затем Мелани заговорила:

– Это кто-то, кого мы знаем, да, дорогая?

– Да, – сухо проронила Кэтлин. – Это мистер Хилтон.

– Мистер Хилтон?..

– Да, мистер Хилтон, наш надсмотрщик.

У Скарлетт перехватило горло, она даже не охнула, но Кэтлин, внезапно вперив свирепый взгляд в Мелани, сказала тихо и жестко:

– Если ты заплачешь, Мелани, я не выдержу. Я умру.

Мелани промолчала, только похлопала тихонько ногу в нелепой домодельной обуви, свесившуюся из стремени. Головы она не подняла.

– И нечего меня похлопывать! Это тоже невыносимо!

Мелани уронила руку, но на Кэтлин не посмотрела.

– Ну, я должна ехать. Я только и заскочила сообщить вам.

Кэтлин подобрала поводья; на лице опять появилась белая хрупкая маска.

– А как Кейд? – спросила Скарлетт, вся уже во власти потери, но цепляющаяся за слова, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Он умирает, – просто ответила Кэтлин. По голосу не понять, чувствует ли она что-нибудь. – И умирать он будет, насколько это зависит от меня, в относительном комфорте и в покое, не тревожась по поводу того, что обо мне некому будет позаботиться, когда его не станет. Видите ли, моя мачеха отбывает завтра на Север, окончательно, с детьми. Ну, мне пора.

Мелани подняла голову и встретила жесткий взгляд Кэтлин. На ресницах у Мелли дрожали прозрачные слезы, в глазах было понимание. Кэтлин изогнула губы в улыбке – получилось криво, как у ребенка, который храбрится, стараясь не заплакать. Скарлетт стояла ошеломленная, все пытаясь постичь непостижимое: как это Кэтлин Калверт, дочь богатого плантатора, выходит замуж за надсмотрщика, та Кэтлин, у которой кавалеров было больше всех в графстве, после Скарлетт, естественно.

Кэтлин наклонилась, Мелани встала на цыпочки. Они поцеловались. Потом Кэтлин резко дернула поводьями, и старый мул затрусил по аллее. Мелани, вся в слезах, смотрела ей вслед. Скарлетт по-прежнему ничего не понимала.

– Мелли, она что, с ума сошла? Ведь не может быть, чтобы она в него влюбилась.

– Влюбилась? Ох, Скарлетт, да как ты можешь хотя бы предполагать такое?! Бедная Кэтлин! Бедный, несчастный Кейд!

– Что за ерунда такая! – крикнула Скарлетт, начиная выходить из себя.

Все-таки Мелани ужасно умеет действовать на нервы. Вечно у нее такой вид, будто все она схватывает на лету и в любой ситуации разбирается лучше, чем она сама. Положение Кэтлин представлялось Скарлетт скорее поразительным, чем катастрофическим. Конечно, приятного мало – выйти за янки, белую шваль, но, в конце-то концов, девушка не может жить на плантации в одиночестве. Ей нужен муж, нужна его поддержка, помощь в делах.

– Мелли, вспомни, как раз об этом я и говорила тебе на днях. Девушкам не за кого выходить замуж, вот и приходится за первого попавшегося.

– О, да не обязательно им выходить замуж! Ничего нет постыдного в положении незамужней дамы. Посмотри на тетю Питти. О, да по мне так лучше бы Кэтлин умереть. И я знаю, что для Кейда тоже это равносильно смерти. Это конец рода Калвертов. Подумать только, кем будут ее – нет, их, их – дети. Ох, Скарлетт, вели Порку сейчас же седлать лошадь и скачи за Кэтлин, скажи, пусть переезжает жить к нам!

– Боже милостивый! – вырвалось у Скарлетт, потрясенной той легкостью, с какой Мелани распоряжается «Тарой». Она хотела твердо заявить, что не имеет ни малейшего намерения кормить лишний рот, уже даже начала было говорить, но что-то в лице Мелани заставило ее сдержаться. – Кэтлин не поедет, Мелли, – поправилась она на ходу. – Сама ведь знаешь. Она такая гордячка, еще подумала бы, что это из милости.

– Это правда. Это правда, – рассеянно повторила Мелани, наблюдая, как исчезает вдали маленькое облачко красной пыли.

«Ты-то живешь у меня уж сколько месяцев, – уныло подумала Скарлетт, искоса глянув на Мелани. – Тебе никогда и в голову не приходило, что живешь ты здесь из милости. Полагаю, и не придет. Ты ведь из тех, кого война ничуть не изменила, ты мыслишь и действуешь, словно ничего не произошло – можно подумать, что мы богаты, как Крез, и еды у нас девать некуда, и гости пусть живут, не важно сколько. Кажется, я посадила тебя к себе на шею на всю оставшуюся жизнь. Но еще и Кэтлин? Нет».