Глава 43

В декабре выдался один из тех редких дней, когда вдруг становится тепло, как в пору бабьего лета. Дуб во дворе у тети Питти еще шуршал сухими бурыми листьями, пожухлая трава кое-где отдавала зеленью. Скарлетт с ребенком на руках вышла на боковое крыльцо и села на солнышке в кресло-качалку. На ней было новое зеленое платье, пышно отделанное черной тесьмой, и новый кружевной домашний чепец, сшитый для нее тетей Питти. И то и другое очень шло ей, Скарлетт знала это и пребывала в отличном настроении. Как же приятно опять выглядеть красоткой после долгих месяцев ужасающего вида!

Покачивая девочку и тихо напевая, она услышала на улице стук копыт, с любопытством взглянула и сквозь заросли виноградной лозы увидела Ретта Батлера, скачущего к дому.

Его давно не было в Атланте – с тех пор, как умер Джералд, и задолго до появления Эллы Лорены. Скарлетт по нем скучала, но сейчас страстно хотела избежать встречи с ним. По правде говоря, при виде его смуглого лица в ее груди возникло паническое чувство вины. Дело касалось Эшли, ей было совестно, но говорить о нем с Реттом совершенно не хотелось, но она знала, что он все равно ее вынудит, несмотря на нежелание.

Ретт подъехал к калитке, легко спрыгнул на землю, и Скарлетт, с беспокойством его разглядывая, невольно вспомнила иллюстрации из книги, которую Уэйд часто просил ему почитать.

«Ему бы только серьгу в ухо и нож в зубы, – подумала она. – Что же, пират он или нет, но сегодня ему не удастся перерезать мне горло».

Когда Ретт шел по дорожке, она окликнула его, изобразив самую обворожительную улыбку. Как удачно, что сегодня на ней новое платье и чепец в тон, и все это ей очень к лицу. Он быстро оглядел ее с ног до головы, и Скарлетт с удовольствием отметила, что нравится ему.

– Еще одно чадо! Какой сюрприз, Скарлетт! – засмеялся он, наклоняясь и отворачивая край одеяла, закрывавшего личико Эллы Лорены.

– Не глупите! – вспыхнула она. – А как ваши дела, Ретт? Вы долго пропадали.

– Да, долго. Разрешите, Скарлетт, я подержу вашего ребенка. Не бойтесь, я знаю, как их держать. У меня масса странных достоинств. О, вылитый Фрэнк. Вот только не хватает бакенбардов, но это вопрос времени.

– Надеюсь, что нет. Это девочка.

– Девочка? Тем лучше. С мальчиками одни проблемы. Не заводите больше мальчишек, Скарлетт.

У нее на языке уже вертелся ответ, что она не собирается вообще больше иметь детей, ни мальчиков, ни девочек, но вовремя спохватилась и принялась быстренько подыскивать другой предмет светской беседы, чтобы как-то отдалиться от кошмарной темы, которой не желала касаться.

– Как съездили, Ретт? Где вы побывали на этот раз?

– О, на Кубе, в Новом Орлеане и других местах. Держите вашу малышку, Скарлетт. Она начинает пускать слюни, а платок достать я не могу. Какое милое дитя, но оно перепачкает мне всю манишку.

Скарлетт снова положила девочку на колени, а Ретт, небрежно прислонившись к стойке перил, вынул сигару из серебряного портсигара.

– Вечно вы ездите в Новый Орлеан, – заметила она и чуть надула губки. – Но никак мне не скажете, чем там занимаетесь.

– Я, знаете ли, трудолюбивый человек. Может быть, у меня там дела.

– Трудолюбивый! Вы! – язвительно засмеялась она. – Да вы в жизни никогда не работали. Вы слишком ленивы. Вы только и делаете, что финансируете воровские махинации саквояжников, забираете себе половину прибыли и подкупаете чиновников янки, чтобы вам позволяли грабить нас, честных налогоплательщиков.

Ретт откинул голову и расхохотался:

– Как бы вам хотелось иметь много денег, чтобы подкупать чиновников и поступать точно так же!

– Да сама мысль… – начала возмущенно Скарлетт.

– Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день у вас появятся деньги, и тогда уж вы развернетесь. Возможно, даже откажетесь от труда заключенных.

– О! – Она смутилась. – Каким же образом вы все так быстро разузнали?

– Я приехал вчера и провел вечер в «Веселой девчонке», где всегда услышишь последние сплетни. Вот где можно узнать все обо всех. Это получше дамского кружка кройки и шитья. Каждый счел своим долгом сообщить мне, что вы наняли бригаду заключенных и поставили над ними этого кривоногого коротышку Галлегера, а он заездит их до смерти.

– Ложь, – сердито сказала она. – Никого он не заездит. Я сама прослежу.

– Серьезно?

– Конечно! Как вы можете хотя бы допускать подобное?

– О, прошу меня извинить, миссис Кеннеди! Я знаю, ваши мотивы всегда безупречны. Однако Джонни Галлегер такая холодная тварь, каких свет не видывал. Присматривайте за ним, а то как бы вам не пришлось разбираться с инспектором, когда он нагрянет.

– Занимайтесь своими делами, а я буду своими, – резко ответила Скарлетт. – Я больше не хочу говорить о заключенных. Все так и кипят из-за них. Моя бригада – это мое дело… но вы все же не сказали, чем занимаетесь в Новом Орлеане. Вы так часто наведываетесь туда, что люди уже поговаривают… – Она осеклась: ей вовсе не хотелось заходить так далеко.

– И что же они говорят?

– Ну… что у вас там возлюбленная. Что вы собираетесь жениться. Это так, Ретт?

Любопытство так долго снедало Скарлетт, что она не смогла удержаться и спросила в упор. В ту же секунду она почувствовала странный укол ревности: Ретт – и вдруг женится. Хотя ей было непонятно, почему это должно волновать ее.

Он вдруг насторожился и пристально посмотрел на нее, так что она покраснела. Потом спросил:

– Для вас это так важно?

– Мне было бы жаль лишиться вашей дружбы, – чопорно ответила она, стараясь придать голосу оттенок безразличия, и затем наклонилась, чтобы поправить одеяло у головки дочери.

Ретт неожиданно улыбнулся:

– Посмотрите на меня, Скарлетт.

Она нехотя подняла на него глаза и покраснела еще сильнее.

– Вы можете передать вашим любопытным друзьям, что, если я и женюсь, то только потому, что другим путем не смог добиться женщины, которую желал. А я еще ни одной женщины не желал так сильно, чтобы жениться.

Теперь Скарлетт уже совсем смутилась и растерялась, потому что вспомнила, как однажды ночью во время осады на этом же самом крыльце он сказал: «Я не из тех, кто женится» – и небрежно предложил ей стать его любовницей… Она также вспомнила тот ужасный день, когда приходила к нему в тюрьму. Ее захлестнуло жгучее чувство стыда. Прочитав все по ее глазам, Ретт злорадно усмехнулся и проговорил:

– Но я удовлетворю ваше пошлое любопытство, раз уж вы спросили в лоб. Я не к возлюбленной езжу в Новый Орлеан, а к ребенку, маленькому мальчику.

– К мальчику? – Услышанное настолько поразило Скарлетт, что смущение как рукой сняло.

– Да. Я его законный опекун и несу ответственность за него. Он учится в школе. Я часто езжу повидаться с ним.

– И привозить ему подарки? – Так вот откуда он знает, что должно понравиться Уэйду, сообразила Скарлетт!

– Да, – нехотя согласился Ретт.

– Ну и ну! Он красивый?

– Даже чересчур. Это не очень-то хорошо для него.

– И слушается?

– Нет. Сущий чертенок. Лучше бы ему вообще не родиться на свет. От мальчиков забот полон рот. Это все или вы что-то еще хотели бы узнать?

Он помрачнел, брови сошлись на переносице. Похоже, он пожалел, что сказал лишнее.

– Ну, если только вы сами не хотите мне что-то еще сообщить, – сказала Скарлетт надменно, хотя сама прямо сгорала от любопытства. – Однако я никак не могу представить вас в роли опекуна, – улыбнулась она, надеясь выбить его из колеи.

– Я и не предполагал, что вы сможете. Ваше воображение весьма ограниченно.

Больше он ничего не сказал и какое-то время молча курил. Скарлетт хотела ответить ему такой же колкостью, но не нашлась.

– Вы меня очень обяжете, если не станете об этом распространяться, – наконец произнес он. – Хотя, конечно, просить женщину держать рот на замке – это значит просить о невозможном.

– Я умею хранить секреты, – заметила Скарлетт с чувством оскорбленного достоинства.

– Правда? Как славно открывать незнакомые стороны у своих друзей. Да перестаньте дуться, Скарлетт. Извините меня за грубость, но вы заслужили – не будете совать нос в чужие дела. Подарите мне вашу улыбку, и поговорим пару минут о чем-то приятном, прежде чем я перейду к неприятному.

«Боже мой! – ахнула она про себя. – Сейчас он возьмется за Эшли и лесопилку!» Чтобы отдалить этот момент, широко улыбнулась, демонстрируя свои прелестные ямочки на щеках:

– Ретт, где вы еще были? Вы же не сидели все время в одном только Новом Орлеане?

– В прошлом месяце я был в Чарлстоне. Мой отец умер.

– Извините.

– Не стоит извиняться. Я уверен, он умер, ни о чем не сожалея, ну и я не сожалею, что он скончался.

– Ретт, что за ужас вы говорите.

– Было бы гораздо хуже, если бы я притворялся, что сожалею, когда это не так. Мы с ним никогда не любили друг друга. Я не могу припомнить ни одного случая, чтобы старый джентльмен положительно отозвался обо мне. Я пошел по стопам его отца, а своего отца он, мягко выражаясь, осуждал. Со временем это осуждение перешло в неприязнь ко мне, которую, надо признаться, я не пытался развеять. Отец требовал, чтобы я поступал так, как хочет он, но это было исключительно скучно. В конце концов, он выгнал меня из дома, не дав ни цента и научив только тому, что обязан уметь джентльмен из Чарлстона – то есть метко стрелять и отменно играть в покер. Он воспринял как личную обиду, когда узнал, что я не подох с голоду, что покер сослужил мне отличную службу, а игра позволяет мне жить, ни в чем себе не отказывая. Он страшно оскорбился, что кто-то из рода Батлеров стал игроком, и, когда я впервые явился домой, он запретил моей матери видеться со мной. И всю войну, когда я бывал в Чарлстоне по блокадным делам, матери приходилось лгать, чтобы ускользнуть ко мне. Само собой разумеется, это не способствовало усилению моей любви к отцу.

– Я ничего этого не знала!

– Он являл собой пример так называемого образцового джентльмена старой школы, а это сводится к невежеству, тупоумию, нетерпимости и неспособности мыслить иными категориями, чем те, к которым привыкли другие джентльмены старой школы. Все крайне восхищались им, когда он лишил меня наследства, и сочли, что мне конец. Как сказано в Библии: «Коли твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его». Я был правым глазом, его старшим сыном, и он вырвал меня, не зная жалости.

Он чуть усмехнулся, но по глазам было видно, что воспоминания его не забавляют.

– Это я мог бы простить, но то, что он сделал с матерью и сестрой после войны, простить не мог. Фактически он обрек их на полную нищету. Усадьба сгорела, рисовые поля превратились в болота. Городской дом ушел за долги, а у них остались лишь две комнаты, в которых не стали бы жить даже негры. Матери я отсылал деньги, но отец возвращал их: грязные деньги, как вы понимаете! Несколько раз я приезжал в Чарлстон и передавал тайком деньги моей сестре. Но отец всегда узнавал об этом и страшно ругал ее, да так, что она, бедняжка, не взвидела света белого. Деньги, конечно, возвращались ко мне обратно. Я не знаю, как они жили… Нет, знаю. Мой брат поддерживал их, как мог, хотя он тоже сильно нуждался. Он тоже ничего не принял бы от меня: видите ли, деньги спекулянта приносят несчастья. Выручали, разумеется, друзья. Ваша тетя Юлалия, она была к ним очень добра. Как вы знаете, она очень близкая подруга моей матери. Она присылала им одежду… Боже милостивый! Моя мать жила на подачки!

Он сбросил привычную маску, и Скарлетт увидела, что он горит неприкрытой ненавистью к отцу и болью за мать.

– Тетя Лали! Как же так, Ретт! У нее же ничего нет, кроме того, что я ей присылала!

– Вот откуда все! Какая вы все-таки, моя дорогая, невоспитанная! Своим хвастовством еще больше унижаете меня. С меня причитается денежная компенсация!

– С удовольствием ее приму, – сказала Скарлетт, не сдержав улыбку.

– Ох, Скарлетт, как загораются ваши глаза при мысли о долларах. Вы уверены, что, помимо ирландской, в вас не намешана кровь шотландцев и евреев?

– Не будьте противным! Я не собиралась вас унижать, говоря о тете Лали. Хотя, если честно, она думает, что я чеканю деньги. Она засыпала меня письмами с просьбами прислать ей еще и еще, но, видит Бог, я не могу содержать всю чарлстонскую родню, когда здесь нужно кормить столько ртов. От чего умер ваш отец?

– Льщу себя надеждой, что от благородного истощения. Так ему и надо. Он хотел и мать с Розмари уморить голодом. Теперь, когда он умер, я могу помогать им. Я купил им дом на Бэттери и нанял слуг. Но, конечно, они помалкивают, откуда у них появились деньги.

– Почему?

– Моя дорогая, кому, как не вам, знать Чарлстон! Вы же бывали в этом городе. Мои родные могут быть бедны, но они обязаны считаться с условностями света. А как им быть, если вскроется, что они живут на деньги азартного игрока и спекулянта? В общем, был пущен слух, будто бы отец оставил огромную страховку, что он разорился и умер голодной смертью, но исправно платил за нее, ради того, чтобы потом его семья не знала нужды. Таким образом, он теперь предстал еще более истинным джентльменом старой школы, чем был прежде. По сути, мучеником, пожертвовавшим собой ради благополучия семьи. Надеюсь, он переворачивается в гробу от сознания того, как хорошо теперь устроились мать с сестрой, несмотря на все его старания… Отчасти мне жаль, что он умер, потому что он желал смерти… был даже ей рад.

– Но почему?

– Фактически он умер, когда Ли сдался. Знаете, есть такой тип людей. Он никак не мог приспособиться к новым порядкам и тратил свою жизнь, толкуя о добрых старых временах.

– Ретт, неужели старики все такие? – спросила Скарлетт, вспоминая отца и то, что о нем говорил Уилл.

– Да боже мой, нет, конечно! Посмотрите хотя бы на дядю Генри и этого старого облезлого кота, мистера Мерривезера. Они воспрянули духом, маршируя с ополчением, и мне кажется, что с тех пор у них прибавилось сил и появился блеск в глазах. Сегодня утром я встретил старого Мерривезера – он теперь развозит булочки и так костерит свою конягу, что любой армейский погонщик мулов позавидует. Говорит, что, взяв вожжи, помолодел на десять лет. Еще бы: сбежал из дому, где его допекала сноха. А взять вашего дядю Генри. Его хлебом не корми, дай только выступить в суде в защиту вдов и сирот против саквояжников – думаю, даже бесплатно. А не будь войны, он так бы и доживал век, кляня свой ревматизм. Они обрели вторую молодость, потому что снова приносят людям пользу и чувствуют, что нужны им. И рады, что новая жизнь дала старикам шанс проявить себя. Вместе с тем найдется немало людей, молодых людей, которые чувствуют себя так, как чувствовали наши с вами отцы. Они не могут и не хотят перестроиться, и здесь я вынужден перейти к неприятному вопросу, который хотел обсудить с вами, Скарлетт.

Резкая смена темы застала Скарлетт врасплох, и она, запинаясь, проговорила:

– А… что такое… – А про себя простонала: «Ну вот, дождалась! И как мне теперь изворачиваться?»

– Зная вас, я не должен был бы ожидать от вас ни честности, ни правдивости, ни порядочности в сделке. Но, как ни глупо, я вам поверил.

– Не понимаю, о чем это вы?

– Думаю, понимаете. Да и вид у вас очень виноватый. Когда я ехал к вам по Плющовой улице, меня окликнула из-за изгороди не кто иная, как миссис Уилкс! Конечно, я остановился поболтать с ней.

– Вот как?

– Да. Мы мило побеседовали. Она считает, что я поступил геройски, встав за защиту Конфедерации, пусть и в последнюю минуту, и давно хотела мне это сказать.

– Какая ерунда! Мелани просто дура. Из-за вашего геройства в ту ночь она могла умереть.

– Полагаю, она сочла бы, что отдала свою жизнь за правое дело. Я спросил, что она делает в Атланте. Она удивилась моей неосведомленности и пояснила, что теперь они живут здесь и что вы по доброте душевной взяли себе в партнеры Эшли.

– Что из того? – резко бросила Скарлетт.

– Когда я давал вам деньги на лесопилку, то поставил перед вами одно условие, с которым вы согласились, и это условие заключалось в том, что вы не будете поддерживать Эшли Уилкса.

– Вы невозможный человек. Я вернула вам все ваши деньги. Лесопилка принадлежит мне, и я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится.

– А не скажете ли мне, каким образом вы сколотили капитал, чтобы расплатиться со мной?

– Я сколотила его на продаже лесоматериалов.

– То есть с помощью тех денег, которые я вам ссудил, чтобы вы сумели открыть свое предприятие. И теперь мои деньги используются для содержания Эшли. Вы женщина, напрочь лишенная чести, и, если бы вы не расплатились со мной, я с огромным удовольствием потребовал бы заплатить долг сейчас, а если бы вы не смогли, то ваша лесопилка пошла бы с публичных торгов.

Ретт говорил небрежно, вроде бы не придавая большого значения своим словам, но его глаза гневно сверкали.

Скарлетт поспешила перенести боевые действия на территорию противника и спросила:

– Почему вы так ненавидите Эшли? Мне кажется, вы ревнуете к нему.

Она уже готова была прикусить язык за необдуманные слова. Ретт откинул голову и долго смеялся, заставив ее покраснеть от унижения, потом сказал:

– Можете к бесчестности добавить самомнение. Вы никак не хотите отвыкнуть от роли первой красавицы графства, ведь так? Вы всегда будете считать себя самой хитрой девочкой, которая может обвести вокруг пальца любого мужчину, сохнущего от любви.

– Ничего подобного! – с жаром произнесла она. – Я просто не понимаю, почему вы так сильно ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

– Ну, так подумайте своей хорошенькой головкой. Это объяснение не подходит. Что до Эшли… Я не испытываю к нему ни любви, ни ненависти. В принципе мое к нему отношение можно выразить одним словом – жалость.

– Жалость?

– Да, с примесью презрения. А теперь можете надуться как индюк и сказать мне, что он стоит тысячи таких мошенников, как я, и что это нахальство с моей стороны – испытывать к нему жалость или презрение. Когда же вы перестанете дуться, я скажу, что я имею в виду, если вам это интересно.

– Мне это ничуть не интересно.

– Я все равно скажу, поскольку мне будет невыносима мысль, что вы продолжаете тешить себя приятным заблуждением насчет моей ревности. Мне жалко его по той простой причине, что он должен был умереть, а не умер. А презираю за то, что он не знает, что ему с собой делать, когда его мир исчез.

Было что-то знакомое в его словах. Скарлетт смутно помнила, что нечто подобное она уже слышала, но не могла вспомнить, когда и где. Сейчас ей было не до того: гнев душил ее.

– Послушать вас, так все приличные люди Юга должны лежать в земле!

– А послушать их, так Эшли и ему подобные предпочли бы лежать в земле под красивыми надгробиями, на которых было бы высечено: «Здесь лежит воин Конфедерации, отдавший жизнь за страну полдневного солнца». Также можно было бы начертать: «Dulce et decorum est…» и тому подобное.

– Я не понимаю.

– А вы никогда и не поймете, если только вам не написать вот такими буквами и не сунуть под нос. Смерть означала бы для них конец всех мучений; не нужно было бы решать массу проблем, которые для них не имеют решения. К тому же их семьи из рода в род гордились бы ими. И я слышал, что умершие счастливы. Как по-вашему, Эшли Уилкс счастлив?

– Ну да, – машинально ответила Скарлетт и остановилась, припомнив взгляд Эшли.

– А Хью Элсинг или доктор Мид счастливы? Хоть немного счастливее моего или вашего отца?

– Может быть, не очень счастливы, потому что лишились всех денег.

– Радость моя, – рассмеялся Ретт, – дело не в потере денег. А в том, что они потеряли свой мир… мир, в котором выросли. Как рыбы на суше или кошки с крыльями. Их воспитывали, чтобы они стали определенными личностями, выполняли определенные вещи, занимали определенные ниши. И эти личности, вещи и ниши испарились, когда генерал Ли прибыл в Аппоматтокс. Ох, Скарлетт ну что за глупый вид! Чем может заняться ваш Эшли, если дом сгорел, плантация ушла за налоги, а утонченным джентльменам цена пенни за дюжину? Он может работать головой или руками? Готов поспорить, что, взяв его на лесопилку, вы потеряли массу денег.

– Не потеряла!

– Очень мило! Можно мне как-нибудь в воскресный вечерок, когда у вас окажется свободная минута, взглянуть на вашу бухгалтерию?

– У меня всегда найдется свободная минута послать вас к черту. Как, например, сейчас.

– Радость моя, я был у него в гостях, и это очень скучный тип. Мне не хотелось бы снова отправляться к нему, даже ради вас. Вы взяли мои деньги, когда они были вам очень нужны, и использовали их. У нас с вами была договоренность в отношении того, каким образом их следует использовать, и вы нарушили эту договоренность. Запомните, моя обворожительная плутовка, что придет время и вам захочется снова занять у меня. Вы захотите, чтобы я финансировал вас под невероятно низкий процент, чтобы приобрести новые лесопилки, закупить много мулов и построить салун, и вы получите их – после дождичка в четверг.

– Спасибо. Когда мне потребуются деньги, я займу их в банке, – холодно сказала Скарлетт, хотя в груди у нее все бушевало.

– Вот как? Попробуйте. У меня полно его акций.

– У вас?

– Да, я интересуюсь некоторыми честными операциями.

– Есть другие банки!

– Сколько угодно. Стоит мне захотеть, и вы ни черта у них не получите. Вам ничего другого не останется, как обратиться к ростовщикам.

– И охотно к ним обращусь.

– У вас пропадет охота, когда вы узнаете, какой процент они берут. Прелесть моя, в деловом мире за обман наказывают. Вам следовало играть со мной честно.

– Интересный вы человек. Такой богатый и влиятельный, а клюете тех, кто внизу, как Эшли и я!

– Не относите себя к этому классу. Вы не внизу. Вас не согнешь. Вот он согнулся и таким останется, если не найдется энергичный человек, который будет наставлять и оберегать его до конца дней. У меня нет ни малейшего желания субсидировать подобного типа.

– Но мне вы не отказались помочь в трудную минуту.

– Это был рассчитанный риск, моя дорогая, интересный риск. Вы спросите почему? Потому что жизнь не растоптала вас. Вы не сели на шею родственников-мужчин и не принялись оплакивать прошлое. Вы встали на ноги и, работая локтями, сумели собрать кругленькую сумму, украв для начала деньги из кошелька убитого и у Конфедерации. На вашем счету убийство, похищение чужого жениха, попытка адюльтера, ложь и всякого рода сутяжничество, которого лучше не касаться. Замечательные деяния, все без исключения. Они показывают, что вы – человек энергичный и решительный, и ради этого мне стоило рискнуть. Забавно помогать людям, которые и сами себе помочь в состоянии. Я даже без расписки ссудил бы десять тысяч этой римской матроне, миссис Мерривезер. Она начала с корзинки пирожков, а посмотрите на нее теперь! Пекарня и полдюжины рабочих, счастливый дед развозит готовую продукцию, а этот ленивый маленький креол, Рене, трудится в поте лица и вполне доволен своей судьбой. А взять этого горемыку-полчеловека Томми Уэллберна – тянет как миленький за двоих здоровяков. Или… но не буду больше, а то утомлю вас.

– Вы уже утомили меня. Утомили до смерти, – холодно обронила Скарлетт, надеясь вызвать у Ретта раздражение и тем самым отвратить его от разговора об Эшли.

Но он только улыбнулся мельком и, отказавшись поднять перчатку, продолжал:

– Таким людям стоит помогать. Но Эшли Уилксу – увольте! Этому племени нет места в нашем перевернутом мире. Всякий раз, когда мир переворачивается, оно погибает первым. А как иначе? Они не заслуживают права на выживание, потому что не боролись, не знали, как бороться. Мир летит кувырком не в первый раз и не в последний. Подобное случалось прежде, случилось и сейчас. И когда это происходит, каждый несет потери и все находятся в равных условиях. Каждый человек начинает с нуля, ничего не имея за душой. То есть ничего, кроме практической сметки и умелых рук. Но у отдельных экземпляров, вроде Эшли, нет ни практической сметки, ни умелых рук, но, даже если б и было, у них не хватило бы мужества пустить их в ход. Вот так они и оказываются в самом низу. И по заслугам. Это закон природы, и миру без них легче. Но всегда есть горстка упорных, они пробьются и, дайте срок, снова окажутся на прежних позициях, как будто мир и не перевернулся.

– Да вы же сами нуждались! Вы только что сказали, что отец оставил вас без цента в кармане! – возмутилась Скарлетт. – В таком случае вы должны бы понять Эшли и посочувствовать ему.

– Я очень даже понимаю, – сказал Ретт, – но будь я проклят, если начну сочувствовать. У Эшли было куда больше шансов, чем у меня за порогом дома. По крайней мере, у него были друзья, которые приютили его, в то время как я превратился в отщепенца. И чего же добился Эшли?

– И вы еще сравниваете его с собой, вы, самодовольный тип! Он не такой, как вы, и слава богу! Он не станет, как вы, марать руки, наживая деньги с помощью саквояжников и янки! Он честный и благородный!

– Но не очень честный и благородный, если принимает помощь и деньги от женщины.

– А что еще ему оставалось делать?

– Кто я такой, чтобы ему советовать? Я только знаю, как поступил я сам, когда меня выгнали, и как действую теперь. И знаю, чего достигли другие мужчины. Мы сумели разглядеть свой шанс на руинах цивилизации, и мы максимально использовали его, одни честно, другие – не очень. Мы до сих пор используем его. Но разные там Эшли имели точно такие же шансы – и что? Они не расторопные, Скарлетт, не смекалистые, а только расторопные заслуживают выживания.

Она не слушала его. В памяти воскресла сцена, замаячившая перед ней несколько минут назад, когда Ретт только начал говорить. Она вспомнила холодный ветер, гулявший по фруктовому саду, и Эшли, стоявшего у кучи кольев и глядевшего отрешенно вдаль поверх ее головы. Тогда он еще произнес… Что же он произнес? Какое-то нелепое немецкое слово, которое показалось ей ругательным, и долго рассуждал о конце света. Тогда она не поняла, что он имеет в виду, но теперь к ней пришла смутная догадка, и от этого ей стало больно и тяжело.

– Вот и Эшли сказал…

– Да?

– Как-то в «Таре» он говорил о… о сумерках богов, о конце света и прочей ерунде.

– Götterdämmerung! – В глазах Ретта отразился неподдельный интерес. – О чем еще?

– О, я точно не помню. Тогда я не обратила на это внимания. Ах да… Кажется, о том, что сильные выдерживают испытание, а слабые отсеиваются.

– Выходит, он все понимает. Тем хуже для него. Большая их часть не способна понять и никогда не поймет. Всю жизнь они будут удивляться, теряясь в догадках, куда же делось прежнее очарование. И будут гордо и молчаливо страдать от своей никчемности. Но он понимает. Он знает, что обречен.

– Ничего подобного! Нет! Пока я дышу!

Ретт спокойно посмотрел на нее; на смуглом лице не дрогнул ни один мускул.

– Скарлетт, как вам удалось уговорить его переехать в Атланту и заняться лесопилкой? Он очень сопротивлялся?

В воображении Скарлетт живо возникла сцена разговора с Эшли после похорон отца, но она быстро выбросила ее из головы.

– Какое там сопротивление! – негодующе воскликнула она. – Когда я объяснила ему, как нуждаюсь в его помощи, потому что не могу доверять тому жулику, который управляет лесопилкой, а Фрэнк слишком занят, чтобы помогать еще и мне, ну а я… жду Эллу Лорену, он охотно согласился.

– Сладки плоды материнства! Вот чем вы его взяли. Значит, вы добились чего хотели, и бедняга теперь прикован к вам обязательством, которое прочнее цепей на ваших заключенных. Желаю, чтобы у вас обоих все было хорошо. Но, как я говорил в начале нашей дискуссии, от меня вы, моя лицемерка, больше не получите ни цента на ваши недостойные леди делишки.

Скарлетт помрачнела от злости и досады. Она давно хотела снова призанять у Ретта денег, чтобы купить участок в городе под склад лесоматериалов.

– Обойдусь без вас! – выпалила она. – Лесопилка с Джонни Галлегером и без вольных негров принесет мне хороший доход. Еще кое-что набегает с тех денег, которые я получаю под залог имущества, да и черные несут свои доллары в лавку мужа.

– Да, я слышал. Ловко вы обдираете беспомощных, неграмотных, вдов и сирот. Но если вы должны красть, то почему не у богатых и сильных? Зачем же у бедных и слабых? Со времен Робин Гуда и до наших дней грабить богачей всегда считалось исключительно благородным делом.

– Потому что намного легче и безопаснее красть, как вы изволили выразиться, у бедных, – сухо ответила Скарлетт.

Плечи у него затряслись от беззвучного смеха. Отсмеявшись, он заявил:

– А вы продувная бестия, Скарлетт!

Бестия! Странно, но это слово не оскорбило ее. «Я никакая не бестия», – сказала она себе решительно. По крайней мере, она не хотела, чтобы ее считали таковой. Ей хотелось быть благородной дамой. На миг она живо представила себе Эллен в шуршащих юбках, от которых всегда исходил тонкий аромат духов; маленькие руки без устали трудились на благо других, и люди отвечали ей любовью, уважением и нежностью. Сердце заныло, и Скарлетт устало сказала:

– Если вы пытаетесь позлить меня, то напрасно стараетесь. Я знаю, что не так добросовестна, как мне следует быть. Не такая милая и приятная, какой меня воспитывали. Но, Ретт, я ничего не могу поделать с собой. Правда, не могу. А что еще мне оставалось делать? Что стало бы со мной, с Уэйдом, с «Тарой», со всеми нами, если бы я проявила мягкость, когда янки пришли в «Тару»? Я была бы… не хочу даже думать об этом. А когда Джонас Уилкерсон задумал отнять у нас дом, я что – должна была с умилением взирать на него? Где бы мы очутились сейчас? И если бы я оставалась милой глупышкой и не пилила бы Фрэнка нашими жуткими долгами… мы все… Ну да! Может быть, я бестия, но, Ретт, я не вечно буду такой. А все эти годы и, пожалуй, сейчас – что мне было делать? Как еще я должна была действовать? Мне казалось, что я сижу на веслах и стараюсь в шторм направить перегруженную лодку к берегу. У меня столько сил ушло на то, чтобы не пойти ко дну, что мне уже нет дела до других вещей… без которых я легко могла обойтись. Например, хорошие манеры и все такое. Я очень боялась, что мою лодку затопит, вот и выбрасывала за борт не самое необходимое.

– Гордость, честь, искренность, добродетель и доброту, – вкрадчиво подсказал он. – Вы правы, Скарлетт. Когда лодка тонет, не до них. Однако присмотритесь к вашим друзьям. Либо они благополучно доводят свои лодки до берега, сохраняя груз, либо идут ко дну с развевающимися флагами.

– Да это кучка дураков, – отрубила она. – Всему свое время. Когда у меня будет много денег, я тоже буду милой и хорошей. Тише воды, ниже травы. Тогда можно будет себе это позволить.

– Позволить-то можно, но не вам. Достать выброшенный за борт груз трудно, а если и достанешь, то он будет безнадежно испорчен. Когда вы приметесь вылавливать из морской пучины добродетель, честь и доброту, боюсь, они окажутся сильно подмоченными и не лучшего качества.

Ретт резко поднялся и взял свою шляпу.

– Вы уходите?

– Да. Вы рады? Оставляю вас наедине с остатками вашей совести.

Ретт помолчал и, взглянув на девочку, протянул ей палец. Она за него крепко ухватилась.

– Фрэнка, наверное, распирает гордость?

– О, конечно.

– Строит, наверное, массу планов?

– Не без этого. Вы же знаете, как глупо квохчут мужчины вокруг своих малышей.

– Тогда передайте ему, – сказал Ретт и остановился, как-то странно глядя на Скарлетт, – передайте ему: если он хочет, чтобы его планы осуществились, то пусть чаще по вечерам сидит дома.

– Что это значит?

– То, что я сказал. Передайте: пусть сидит дома.

– Какой вы испорченный! Намекать, что бедный Фрэнк…

– О господи! – загоготал Ретт. – Я не говорю, что он гоняется за женщинами! Фрэнк! О господи!

И, все еще смеясь, он спустился с крыльца.