Глава 42

У Скарлетт родилась девочка, лысая кроха, противная, как обезьянка без шерсти, и до смешного похожая на Фрэнка. Никто, кроме безумно счастливого отца, не мог разглядеть в ней ничего красивого, но соседи доброжелательно заявили, что все младенцы в конечном счете становятся хорошенькими. Новорожденную нарекли Эллой Лореной: Эллой в честь бабушки Эллен, а Лореной потому, что в то время это было самое популярное имя для девочек, точно так же, как имена Роберт Ли и Твердокаменный Джексон – для белых мальчиков или Авраам Линкольн и Эмансипация для негритянских ребятишек.

Девочка появилась на свет в середине недели, когда Атланту охватило дикое возбуждение и в воздухе запахло катастрофой. Негра, который хвастал, что изнасиловал белую женщину, уже арестовали, но, прежде чем он успел предстать перед судом, в тюрьму нагрянул ку-клукс-клан и без лишнего шума повесил его. Клан действовал так ради спасения неизвестной пока женщины от позорища открытого суда. Отец с братом скорее застрелили бы бедняжку, чем допустили бы огласку, поэтому линчевание негра казалось горожанам разумным, точнее говоря, единственно правильным решением. Но военные власти пришли в бешенство. Им было непонятно, почему девушке нельзя публично давать показания.

Солдаты принялись производить аресты направо и налево, клянясь искоренить эту тайную организацию, даже если для этого им придется посадить все мужское население Атланты. Перепуганные, угрюмые негры бормотали об отплате и поджогах. Атмосфера города пропиталась слухами о массовых репрессиях, которые янки осуществят, если не отыщут виновных, и о черном мятеже. Обыватели, заперев двери и закрыв ставни, сидели по домам. А мужчины боялись идти на работу, не желая оставить одних женщин и детей.

Измученная Скарлетт, лежа в кровати, тихо благодарила Бога за то, что Эшли достаточно умен, чтобы не связываться с ку-клукс-кланом, а Фрэнк для этого слишком стар и труслив. Было ужасно лежать и думать, что янки в любую минуту могут ворваться в дом и арестовать их! Почему этим недоумкам из клана не сидится дома, зачем обязательно лезть на рожон? Возможно, никто и не насиловал ту девушку? Возможно, она просто перепугалась до смерти, а теперь из-за нее многие мужчины могут поплатиться жизнью.

В этой обстановке нервного напряжения, напоминающей наблюдение за горящим бикфордовым шнуром, тянущимся к пороховой бочке, Скарлетт быстро восстановила силы. Неистощимая энергия, которая помогла ей пережить тяжелые дни в «Таре», на этот раз тоже сослужила хорошую службу, и уже через две недели после рождения Эллы Лорены она сидела в кровати и злилась на свое бездействие. А через три недели встала, заявив, что должна осмотреть лесопилки. Ее предприятия простаивали, так как Хью и Эшли опасались на весь день оставлять свои семьи.

И вскоре грянул гром.

Фрэнк, гордый тем, что стал отцом, собрал в кулак всю свою волю и запретил Скарлетт покидать дом, когда на улице творится невесть что. Слова мужа никак не подействовали на Скарлетт, и она отправилась бы по делам, если бы Фрэнк не поставил лошадь с повозкой на извозчичий двор, строго-настрого запретив давать ее кому-либо, кроме него. Вдобавок, пока она была прикована к кровати, Фрэнк с Мамми обшарили весь дом и нашли припрятанные ею деньги. Фрэнк положил их в банк на свое имя, так что теперь она не могла даже нанять двуколку.

Скарлетт тигрицей набросилась на Фрэнка и Мамми, потом принялась их умолять и под конец проплакала все утро, как капризный ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Все ее мольбы неизменно встречали один ответ.

– Успокойся, милая. Ты прямо как маленькая девочка, – говорил Фрэнк.

Мамми вторила ему:

– Мисс Скарлетт, перестаньте, а то у вас пропадет молоко, и тогда уж точно у крошки начнутся колики.

В порыве гнева Скарлетт бросилась в дом Мелани, где дала волю чувствам, во весь голос заявив, что отправится на лесопилки пешком и люди увидят, за какого негодяя она вышла замуж, но она не позволит, чтобы с ней обращались как с капризной дурочкой. Она возьмет с собой пистолет и пристрелит любого, кто к ней приблизится. Она уже пристрелила одного и с радостью, да, с радостью пристрелит другого!

Мелани, которая боялась даже высовывать нос на крыльцо, пришла в ужас от этих угроз.

– О, ты не должна рисковать собой! Я умру, если с тобой что-то случится! Прошу тебя!

– Я пойду! Пойду! Я должна!

Мелани вгляделась в нее и увидела, что это вовсе не истерика женщины, ослабленной родами. Та же самая безрассудная, не знающая преград решимость, какую Мелани часто замечала в лице Джералда О’Хара, когда он с чем-то определился. Она крепко обняла Скарлетт и сказала:

– Моя вина в том, что я не такая смелая, как ты, и все это время держала Эшли дома, хотя он должен был находиться на лесопилке. Какая же я глупая! Дорогая, я скажу Эшли, что больше ничуточки не боюсь. Я буду приходить к вам и оставаться с тобой и тетей Питти, а он сможет ходить на работу.

Даже самой себе Скарлетт не могла признаться, что одному Эшли там не справиться. Она воскликнула:

– Не смей так поступать! Какой от него прок на лесопилке, если он каждую минуту думает о тебе? Все такие противные! Даже дядя Питер отказывается ехать со мной! Ну и пусть! Я отправлюсь одна. Пойду пешком и где-нибудь наберу рабочих из негров!

– Не смей! Не смей этого делать! С тобой может случиться что-нибудь ужасное. Говорят, в поселке на Декатурской дороге полно негров, а тебе придется проезжать совсем рядом. Дай мне подумать. Дорогая, обещай мне, что сегодня ничего не предпримешь, а я тем временем что-нибудь придумаю. Обещай, что пойдешь к себе и ляжешь. На тебе лица нет. Обещай мне.

Без сил от собственной ярости и не зная, как быть, Скарлетт нехотя дала Мелани обещание и пошла домой, высокомерно отвергнув робкие попытки примирения со стороны домашних.

В тот же вечер от дома Мелани отделился странный тип и заковылял по заднему двору тети Питти. Очевидно, один их тех, о ком Мамми и Дилси отзывались не иначе, как об «оборванцах, которых мисс Мелли подбирает на улице и пускает ночевать в своем подвале».

В подвале дома Мелани было три комнаты; раньше там жили слуги и хранилось вино. Одну теперь занимала Дилси, через две другие проходил нескончаемый поток из несчастных оборвышей. Одна только Мелани знала, откуда они и куда направляются, и никто не ведал, где она их подбирает. Возможно, негритянки были правы, говоря, что Мелани находит их на улице. Получалось, что точно так же, как разные знаменитости или почти знаменитости стекались в ее небольшую гостиную, все обделенные судьбой находили дорогу к ее подвалу, где они могли поесть, переночевать и отправиться дальше с запасом еды на дорогу. Как правило, обитатели нижних комнат оказывались бывшими солдатами Конфедерации: они не умели ни читать, ни писать, остались без крова и семьи и бродили по стране в поисках работы.

Нередко останавливались на ночь почерневшие от солнца и лишений деревенские женщины с выводками притихших, нечесаных детей: ни мужей, ни хозяйства, и теперь они вынуждены искать родственников, разбросанных войной по далеким местам. Иногда соседи возмущались присутствием едва говоривших по-английски чужаков, которых манили на Юг красивые рассказы о том, что там легко нажить целое состояние. Однажды в подполе дома Мелли спал даже республиканец. По крайней мере, Мамми уверяла, что он республиканец: она чувствовала их за милю, как лошадь чувствует гремучую змею, но никто ей не поверил, поскольку это было бы слишком даже для сердобольной Мелли. Во всяком случае, все так хотели думать.

«Да, – безошибочно определила Скарлетт, сидевшая с ребенком на руках на боковом крыльце в то прохладное ноябрьское утро, – это один из побитых псов Мелани. И сильно побитых!»

Мужчина сильно хромал на одну ногу, которая, как и у Бентина, была у него деревянная. Он был старый, худой и лысый, а борода такая длинная, что ее можно засунуть за пояс; на солнце его лысина сверкала грязновато-розовым. По грубому морщинистому лицу ему можно было дать за шестьдесят, но он был строен, подтянут и даже на протезе двигался ловко, как змея.

Он поднялся на крыльцо и подошел к Скарлетт; еще до того, как он выдал себя гнусавым выговором и раскатистым «р», необычным для жителей равнин, она поняла, что этот человек родом из горцев. Несмотря на грязную, истрепанную одежду, в нем, как и в большинстве горцев, чувствовалась суровая молчаливая гордость, которая не допускает вольностей и не терпит глупости. Борода у него была заляпана жеваным табаком, большой кусок прессованного табака за щекой уродовал его лицо. Нос у мужчины был тонкий и с горбинкой, густые брови сходились на переносице, обильная растительность торчала из ушей, делая их похожими на рысьи, с кисточками. Одну пустую глазницу пересекал шрам, доходивший до подбородка. Второй глаз, маленький, бледный и холодный, взирал на Скарлетт не мигая и с явным неодобрением. За поясом у гостя торчал большой пистолет, а из-за голенища разбитого сапога выступала рукоятка охотничьего ножа.

Он долго разглядывал Скарлетт, потом сплюнул через перила, собираясь начать разговор. В его единственном глазу она прочитала презрение, но не лично к себе, а ко всему слабому полу.

– Меня послала мисс Уилкс поработать на вас, – заявил пришелец. Говорил он отрывисто, с трудом подбирая слова, как человек, отвыкший от общения. – Меня звать Арчи.

– Извините, мистер Арчи, но у меня нет для вас работы.

– Я Арчи.

– Прошу прощения, а как ваша фамилия?

Он снова сплюнул и ответил:

– Это ведь мое имя, так? Пусть будет просто Арчи.

– Мне это безразлично. Все равно я ничего не могу вам предложить.

– Пожалуй что можете. Мисс Уилкс жутко расстроена, что вы собираетесь разъезжать одна, как дура. Она-то и послала меня, чтоб я ездил с вами.

– Вот как?! – воскликнула Скарлетт, возмущенная грубостью мужчины и вмешательством Мелли.

Глаз Арчи буравил Скарлетт с безличной злостью.

– Да. К чему женщине тревожить мужиков, когда они о вас пекутся. Коли вам не сидится на месте, я буду возить вас. Негров я ненавижу – янки тоже.

Он переместил языком жвачку за другую щеку и, не дожидаясь приглашения, сел на ступеньку.

– Я, того, не очень-то люблю катать женщин, но коли мисс Уилкс была добра ко мне, пустя в свой погреб, вот и я ее уважил.

– Но… – начала Скарлетт и запнулась. Потом внимательно присмотрелась к протеже Мелани и невольно заулыбалась. На этого старого головореза страшно смотреть, зато один его вид решает массу проблем. Рядом с ним можно смело ездить по городу и на далекие лесопилки, наведываться к заказчикам. Теперь уже никому не придет в голову беспокоиться о ее безопасности; сама внешность этого человека способна в корне пресечь любой скандал. – Хорошо, договорились, – наконец сказала она. – То есть если разрешит мой муж.

После разговора наедине с Арчи Фрэнк неохотно дал свое согласие и распорядился, чтобы новому кучеру-охраннику выдали лошадь и коляску из платной конюшни. Он был недоволен и разочарован тем, что материнство не изменило Скарлетт. Но уж если жена решила вернуться к своим проклятым лесопилкам, то Арчи подвернулся как нельзя кстати.

Таким образом, образовалось партнерство, которое сперва напугало всю Атланту. Более странную пару было трудно вообразить: свирепый грязный старик с деревянной ногой, торчащей над крылом пролетки, и рядом с ним хорошенькая, аккуратно одетая молодая женщина с вечно нахмуренным лбом. Их можно было встретить в любое время и в любом месте, как в самой Атланте, так и в пригороде; между собой они почти не разговаривали, явно недолюбливали друг друга, но были связаны общими интересами: она платила ему деньги, он обеспечивал охрану. Во всяком случае, заключили городские дамы, это лучше, чем разъезжать бесстыдно с этим нахальным Батлером. Правда, они интересовались, куда это он подевался. Ретт исчез как-то неожиданно, месяца три назад, и где он теперь, не знала ни одна душа, в том числе и Скарлетт.

Арчи был молчалив, никогда не заговаривал первым, а если к нему обращались, обычно что-то мычал в ответ. Каждое утро он вылезал из подвала Мелани и садился на ступеньки парадного крыльца тети Питти, не переставая жевать и сплевывать, и ждал, когда появится Скарлетт и Питер выведет из конюшни запряженную лошадь. Дядя Питер боялся его лишь чуточку меньше, чем дьявола или ку-клукс-клана, и даже Мамми робко обходила его стороной. Он ненавидел негров, они знали об этом и страшились его. К своему арсеналу он добавил еще один пистолет, и слух о нем быстро распространился среди цветного населения. Он ни разу не вынимал оружия и даже руку на ремень не клал. Вполне хватало морального воздействия. Ни один негр не смел даже засмеяться, когда Арчи находился поблизости.

Однажды Скарлетт спросила Арчи из любопытства, почему он терпеть не может негров, и очень удивилась, не услышав привычного: «Пожалуй, это мое дело».

– Я ненавижу их, как и все, кто живет в горах. Мы никогда их не любили, и никто из наших ими не владел. Это из-за них, из-за черных, началась война. За это тоже я их ненавижу.

– А ведь ты воевал.

– Ну и что. Это мужское дело. Янки мне тоже ненавистны. Больше, чем черномазые. Почти как болтливые бабы.

Такая откровенная грубость повергла Скарлетт в тихое бешенство; ей безумно захотелось от него избавиться. Но как она будет обходиться без него? Кто еще обеспечит ей полную свободу действий? Да, он грязный, грубый, временами вонючий, но дело свое знает. Он возит ее от одной лесопилки к другой, объезжает с ней всех заказчиков, яростно сплевывая и уставившись в пространство, когда она говорит и отдает приказания. Если она выходит из коляски, он спускается следом и не отстает от нее ни на шаг. Когда она общается с грубыми рабочими, неграми или солдатами янки, он стоит рядом как вкопанный, локоть к локтю.

Вскоре Атланта привыкла видеть Скарлетт с телохранителем, а привыкнув, дамы стали завидовать ее свободе. После расправы, совершенной ку-клукс-кланом, они были практически замурованы в четырех стенах и даже в город за покупками выходили группой не меньше полудюжины человек. Лишенные общения, они не находили себе места и, отбросив в сторону свою гордость, начали просить у Скарлетт одолжить им Арчи. И когда он ей не был нужен, она милостиво предоставляла его другим дамам.

Так Арчи превратился в непременный атрибут Атланты, и дамы соревновались, претендуя на его свободное время. Редкое утро проходимо без того, чтобы ребенок или слуга-негр не являлся во время завтрака в дом Скарлетт с записками, содержание которых варьировалось следующим образом: «Если сегодня днем вам не потребуется Арчи, пожалуйста, предоставьте его мне. Я хочу отвезти цветы на кладбище», «Мне обязательно надо съездить к модистке…», «Я бы хотела взять Арчи, чтобы вывезти проветриться тетю Нелли», «Я должна наведаться на Питерскую улицу, а дедушке нездоровится. Нельзя ли, чтобы Арчи…».

Он развозил всех: старых дев, матрон и вдов, и к каждой относился с одинаковым, непреклонным презрением. Было очевидно, что он не любит женщин, за исключением Мелани, равно как не любит негров и янки. Шокированные вначале его грубостью, дамы постепенно притерпелись к нему и, поскольку Арчи почти не открывал рта, если только не нужно было выплюнуть очередную порцию табака, то они обращали на него не больше внимания, чем на лошадей, которыми он правил, и порой вообще забывали о его существовании. Дошло до того, что миссис Мерривезер принялась живописать миссис Мид роды у своей племянницы и только потом сообразила, что на переднем сиденье экипажа находится мужчина.

Ни в какое другое время подобная ситуация не была бы возможна. До войны порядочные женщины не пустила бы его даже в кухню. Ему подали бы еду с черного хода и отослали бы с богом. Теперь же они сами искали его общества, чувствуя себя при нем в полной безопасности. Грубый, неграмотный, грязный, он служил как бы барьером, отделявшим леди от ужасов Реконструкции. Это был наемный телохранитель, защищавший женщин, пока мужчин не было рядом: днем они работали, а по ночам, случалось, куда-то уходили из дому.

Скарлетт заметила, что с тех пор, как Арчи начал на нее работать, Фрэнк стал часто задерживаться на работе. Он объяснял это тем, что нужно составлять баланс, торговля идет бойко, вот и приходится засиживаться допоздна. К тому же время от времени нужно навещать заболевших друзей. Кроме того, он состоит в организации демократов, которая собирается каждую среду для выработки тактики за право участия в выборах, и Фрэнк не пропустил ни одного заседания. Скарлетт для себя решила, что эта организация мало что делает и только спорит о достоинствах генерала Джона Б. Гордона, который стоит на голову выше остальных генералов, исключая, разумеется, генерала Ли, и ведет воображаемые бои с янки. Скарлетт что-то не заметила, чтобы военные власти изменили свое решение не допускать демократов к выборам. Но видимо, Фрэнку нравилось присутствовать на этих заседаниях, если он возвращался домой под утро.

Эшли тоже посещал больных и присутствовал на собраниях демократов, причем задерживался он в те же вечера, что и Фрэнк. Тогда Арчи сопровождал Питти, Скарлетт, Уэйда и крошку Эллу к дому Мелани, где оба семейства коротали вечер. Дамы занимались шитьем, Арчи же растягивался на диване в гостиной и храпел, смешно потряхивая седой бородой. Никто не осмеливался предложить ему освободить диван, который являлся лучшим предметом мебели в доме, и дамам ничего не оставалось, кроме как тихо стонать, когда Арчи устраивался на нем, положив сапог на красивую обивку. Никому не хватало духу вступать с ним в перепалку. Особенно после того, как он заметил, что женщинам еще повезло, что он засыпает быстро, иначе от их кудахтанья определенно сошел бы с ума.

Скарлетт часто гадала, откуда родом Арчи и что за жизнь у него была до того, как он очутился в подвале у Мелли, но расспрашивать его она не решалась. Мрачное одноглазое лицо отбивало всякую охоту любопытничать. Она только смогла понять из отдельных слов, что раньше он жил севернее, в горах, и что в армии, незадолго до капитуляции, лишился ноги и глаза. И вот однажды припадок гнева против Хью Элсинга открыл правду о прошлом Арчи.

Как-то утром старик привез Скарлетт к Хью, и там обнаружилось, что лесопилка простаивает, негров не видно, а Хью с унылым видом сидит под деревом. Бригада на работу не вышла, и он не знал, что делать. Скарлетт взбеленилась и выплеснула на Хью всю свою злость, потому что как раз получила заказ на большую партию древесины, причем очень срочный. Чтобы добиться этого, она приложила немало сил, пустила в ход все свое обаяние и умение торговаться, и нате вам – лесопилка остановилась.

– Едем на другую лесопилку, – приказала она Арчи. – Да, я знаю, это далеко и мы не успеем пообедать, но за что я плачу тебе? Мистеру Уилксу придется все бросить и переключиться на выполнение этого заказа. Если только и его бригада не валяет дурака. Проклятье! Большего ничтожества, чем Хью Элсинг, я в жизни не видела! Сразу же выгоню его, как только Джонни Галлегер закончит у себя на стройке. Что из того, если Галлегер служил в армии янки? Он будет работать. Я еще не встречала ни одного ленивого ирландца. Эти вольные негры мне осточертели. На них нельзя положиться. Пусть Джонии раздобудет мне арестантов. Он-то заставит их работать. Он…

Арчи повернулся, зло сверкнул на нее глазом и холодно произнес скрипучим голосом:

– В тот день, когда вы возьмете арестантов, я вас брошу.

– Боже мой! – изумилась Скарлетт. – Почему?

– Я знаю о найме заключенных. Это все равно что убийство. Платить за людей как за мулов. Обращаться с ними хуже, чем с мулами. Бить их, морить голодом, доводить до смерти. И никому до того нет дела. Даже властям штата. Тето получают за них денежки. Людям, на которых вкалывают заключенные, тоже плевать. У них одно на уме: подешевле накормить и выжать все соки. Черт побери, мэм! Я и всегда-то был невысокого мнения о женщинах, а теперь вообще…

– Разве это твое дело?

– Да уж, мое, – отрезал Арчи. Потом добавил: – Я, почитай, отсидел сорок лет.

Скарлетт ахнула и невольно подалась назад. Так вот где ответ на тайну Арчи. Вот почему он не хотел назвать свою фамилию и место рождения. Вот почему он никому ничего не рассказывал о своей жизни. Этим объяснялась и его холодная озлобленность на весь мир. Сорок лет! Значит, он попал в тюрьму совсем молодым. Должно быть, его приговорили к пожизненному заключению, а пожизненное дают за…

– Это было… убийство?

– Да, – бросил Арчи и хлестнул лошадь вожжами. – Я убил жену свою.

От испуга Скарлетт быстро захлопала глазами.

Рот в бороде шевельнулся. Похоже, раздвинулся в мрачной улыбке.

– Не бойтесь, мэм, я не собираюсь вас убивать, если это вас напугало. Женщину стоит убить только за одно дело.

– Ты убил свою жену!

– Она спала с моим братом. Он успел удрать. Я не жалею, что порешил ее. С гулящими так и надо поступать. За это нельзя сажать, но меня посадили.

– А… как ты выбрался оттуда? Сбежал? Или тебя помиловали?

– Можно и так сказать. – Густые брови Арчи сошлись, словно связать вместе несколько фраз для него было настоящей мукой. – В шестьдесят четвертом, когда подступал Шерман, в милледжвильской тюрьме я уже отсидел сорок лет. Так вот, собрал нас начальник и говорит, мол, на город двигаются янки, убивают и жгут напропалую. Если я кого и ненавижу сильнее, чем негров и женщин, так это янки.

– Почему? Ты… ты знал хоть одного янки?

– Нет, мэм. Но я наслышан про них. Слыхал, лезут туда, куда их не просят. А я ненавижу тех, кто лезет туда, куда его не просят. Чего они приперлись в Джорджию освобождать черномазых, жечь наши дома да резать наш скот? А наш начальник, он и говорит, что армии нужны солдаты, и если кто пойдет воевать, того после войны освободят, если, конечно, раньше не убьют. Но мы, кто сидит пожизненно за убийство, начальник сказал, армии не нужны. Нас переведут в другую тюрьму. Тогда я и говорю, я не как другие пожизненные. Я только пришил жену, и пришил по делу. И хочу воевать против янки. Ну, начальник встал на мою сторону и отправил на фронт вместе с другими арестантами.

Он помолчал, хмыкнул.

– Да. Забавно вышло. За убийство меня засадили, а потом выпустили, дали ружье и благословили еще убивать. Было здорово снова стать свободным человеком да с ружьем в руке. Мы, из Милледжвилла, сражались, как надо, и убивали. Но и наших полегло немало. Ни один из наших не дезертировал. Ну а после капитуляции мы были на воле. Я вот потерял ногу и глаз. Но я не жалею.

– О! – только и выдавила Скарлетт.

Она попыталась вспомнить, что слышала об освобождении заключенных из Милледжвилла в последней отчаянной попытке остановить армию Шермана. Фрэнк упоминал об этом на Рождество 1864 года. Так что же он сказал? Но в голове у Скарлетт все путалось при воспоминании о тех днях, наполненных безумным ужасом и грохотом орудий. Перед ее мысленным взором снова прошли вереницы повозок, роняющих кровь на дорогу, она увидела колонны марширующего ополчения, состоящего из юных кадетов, мальчиков вроде Фила Мида, и стариков вроде дяди Генри и деда Мерривезера. Были с ними и заключенные, которые шли, чтобы умереть на закате Конфедерации, месить грязь и замерзать в снегах Теннеси в ходе последней кампании.

В какой-то момент Скарлетт решила, что этот старик очень глуп, если пошел воевать за штат, который вычеркнул сорок лет из его жизни. Джорджия отняла у Арчи его юность и зрелые годы за преступление, которое для него не было преступлением, а он по собственной воле отдал ногу и глаз за Джорджию. Ей припомнились горькие слова Ретта, произнесенные им в начале войны. Он сказал, что не будет сражаться за общество, которое сделало его парией. Но когда положение стало угрожающим, он, как и Арчи, отправился сражаться за это общество. Она пришла к выводу, что все мужчины-южане, высокого ли, низкого положения, просто сентиментальные дураки, которые меньше пекутся о собственной шкуре, чем о каких-то идеях, лишенных всякого смысла.

Она взглянула на грубые руки Арчи, на два пистолета и нож, и снова страх объял ее. Сколько по стране бродит таких вот бывших арестантов, убийц, бандитов, воров, помилованных во имя Конфедерации? Да любой незнакомец на улице может оказаться убийцей! Если Фрэнк узнает правду об Арчи, неприятностей не оберешься. А если тетя Питти? Да она сразу умрет от шока. Что касается Мелани… Скарлетт так и подмывало рассказать ей об Арчи. Будет знать, как подбирать всякую шпану и навязывать друзьям и родственникам.

– Я… я рада, Арчи, что ты рассказал мне это. И… я никому ничего не скажу. Если бы миссис Уилкс и другие леди узнали, они были бы потрясены.

– Ха! Мисс Уилкс знает. Я все рассказал ей в тот же вечер, когда она дозволила мне переночевать у нее в подвале. Неужто вы думаете, что от такой хорошей женщины я буду что-то утаивать?

– Господи, сохрани! – ужаснулась Скарлетт.

Выходит, Мелани знала, что этот человек убийца, что он убил женщину, и не выгнала его из дому. Она доверила ему родного сына, тетушку, невестку и всех своих друзей. Робкая из робких, она не побоялась оставаться с ним одна в доме.

– Мисс Уилкс для женщины вполне разумная. Она знает, что врун всегда будет врать, а вор всегда будет красть, но убивает человек раз в жизни. И она верно посчитала, что любой, кто воевал за Конфедерацию, искупил все свои грехи. Хотя я не сделал ничего плохого, прикончив жену… Да, мисс Уилкс вполне правильная – для женщины. Ну так вот, говорю вам: в тот день, когда вы наймете каторжников, меня тута не будет.

Скарлетт промолчала, а сама подумала: «Чем ты скорей уйдешь от меня, тем лучше. Убийца!»

Как Мелли могла! Как она могла! Надо же было додуматься – взять отпетого головореза и не сказать друзьям, что он сидел за решеткой. То есть служба в армии искупает все грехи? А не путает ли Мелани армию с обрядом крещения? В таком случае у нее очень глупое представление о Конфедерации, ее ветеранах и обо всем, что связано с ними. Скарлетт, в душе всегда проклинавшая янки, сделала против них еще одну зарубку. Это они виноваты в том, что женщина берет к себе в защитники убийцу.

Возвращаясь однажды в сумерках домой, Скарлетт еще издали увидела скопление оседланных лошадей, кабриолетов и повозок у салуна. Эшли сидел на лошади, напряженный и мрачный; братья Симмонсы, высунувшись из повозки, отчаянно жестикулировали; Хью Элсинг, растрепанный, размахивал руками. Видавший виды фургон деда Мерривезера стоял в центре толпы, и, приблизившись, Скарлетт заметила, что Томми Уэллберн и дядя Генри теснятся рядом с ним на сиденье.

«Не хотелось бы, чтобы дядя Генри возвращался домой на таком драндулете, – поморщилась Скарлетт. – Потом позора не оберешься. Как будто у него нет своего выезда. Просто ему так удобней каждый вечер отправляться с Мерривезером в салун».

Оказавшись рядом с толпой, Скарлетт почувствовала, как людское возбуждение передается ей, и от испуга схватилась за сердце: «Ой! Надеюсь, никого больше не изнасиловали. Если ку-клукс-клан линчует еще одного черномазого, янки сотрут нас в порошок!» Потом быстро проговорила Арчи:

– Останови. Что-то случилось.

– Негоже вам останавливаться у салуна, – пробурчал он.

– Ты что, не слышал? Останови. Всем добрый вечер. Эшли! Дядя Генри! Что случилось? Вы все такие…

Люди поворачивались к Скарлетт, касаясь пальцами головных уборов и улыбаясь; все были взвинчены.

– Может, хорошее, а может плохое! – гаркнул дядя Генри. – Это как посмотреть. На мой взгляд, законодатели и не могли поступить по-другому.

Законодатели? Скарлетт облегченно вздохнула. Законодатели ее интересовали мало, и то, чем они там занимаются, к ней не имеет никакого отношения. Это не бесчинствующие солдаты янки, явившиеся наводить новые порядки.

– А что натворили эти законники?

– Они наотрез отказались ратифицировать поправку, – пояснил дедушка Мерривезер с явной гордостью. – Для янки это послужит уроком.

– Черт, как бы это не обернулось неприятностями. Прошу прощения, Скарлетт, – сказал Эшли.

– Что за поправка? – с умным видом спросила Скарлетт.

Политика ее не касалась, и Скарлетт редко тратила на это время. Однако она слышала о тринадцатой поправке, ратифицированной. Вроде бы недавно, или, быть может, это была шестнадцатая поправка, но что означает слово «ратификация», она не имела представления. Непонимание отразилось на ее лице, и Эшли, улыбаясь, пришел на помощь:

– Знаете, это поправка, позволяющая неграм голосовать. Она была представлена законодательному собранию, и оно ее отклонило.

– И очень глупо с их стороны! Сами понимаете, что янки навяжут нам ее силой!

– Вот и я об этом, – согласился Эшли.

– А я горжусь нашим законодательным собранием! Горд их мужеством! – шумел дядя Генри. – Если мы не захотим, янки ничего нам не смогут навязать.

– Смогут и навяжут, – возразил Эшли. Голос его звучал спокойно, но в глазах была тревога. – И нам придется гораздо хуже, чем теперь.

– Ах, Эшли! Хуже, чем сейчас, уже некуда!

– Уверяю вас, может быть хуже. Гораздо хуже, чем сейчас. Предположим, что в законодательном органе будут негры? А если у нас изберут губернатора из черных? Предположим, у нас появится еще более жесткая военная власть, что тогда?

Постепенно до Скарлетт начал доходить смысл происходящего, и глаза у нее округлились от страха.

– Я долго думал, что будет наилучшим выходом для Джорджии… наилучшим выходом для всех нас, – продолжал Эшли, и лицо его напряглось. – Разумно ли нам следовать примеру законодательного собрания и дразнить Север, чтобы целая армию янки напустилась на нас и заставила-таки предоставить право голоса неграм, хотим мы того или не хотим. А может быть, лучше проглотить свою гордость, красиво подчиниться и поскорее забыть, что произошло. В конце концов, итог окажется одинаковым. Мы беспомощны. Нам ничего другого не остается, как только принять горькое лекарство, которое нам дают. Возможно, для нас будет лучше выпить его и не брыкаться.

Скарлетт почти не воспринимала слова Эшли. Конечно, он видит все стороны вопроса, она же – только одну: как эта пощечина северянам отразится на ней самой.

– Собрался стать радикалом и голосовать за республиканцев, Эшли? – резко и зло спросил дед Мерривезер.

Наступило тяжелое молчание. Скарлетт заметила, как рука Арчи метнулась к пистолету и остановилась. Арчи считал и часто говорил, что дед – старый пустозвон, и уже был готов вступиться за мужа мисс Мелани, даже если муж Мелани несет ахинею.

Растерянность во взгляде лице Эшли вдруг сменилась гневом, но, прежде чем он успел что-то сказать, дядя Генри набросился на деда:

– Ты, старый хрен! Прости меня, Скарлетт. Не смей, старый осел, так говорить об Эшли!

– Эшли может сам постоять за себя, и не надо его защищать, – холодно заметил дед. – Но говорил он как саквояжник. Подчиниться! Черт! Прощу прощения, Скарлетт.

– Я не верил в отделение, – возмущенно заговорил Эшли. – Но когда Джорджия отделилась, я был с ней. И я не верил в войну, но был на фронте. Не верю я и в то, что будет какая-то польза, если еще больше злить янки. Но если наше законодательное собрание постановило, я буду заодно с ним. Я…

– Арчи, – резко вмешался дядя Генри, – отвези мисс Скарлетт домой. Ей тут не место. Политика не женское дело, вдобавок сейчас начнется настоящая ругань. Давай, Арчи. Спокойной ночи, Скарлетт.

Они ехали Персиковой улицей, а сердце у Скарлетт все колотилось от страха. Чем может угрожать ей эта дурацкая выходка законодательного собрания? Вдруг янки так разозлятся, что отнимут у нее лесопилки?

– Да уж, – бормотал Арчи, – слыхал я, что кролики плюют в морды бульдогам, а сам до сего дня не видывал. Все равно что орать: «Ура Джеффу Дэвису и Южной Конфедерации». И что хорошего для них да и для нас? Эти янки, любители черномазых, так и так решили поставить черных над нами. Но мне по душе, что наши законники утерли им нос!

– По душе? Вот те на! Ему это по душе? Да их перестрелять мало! Теперь янки накинутся на нас, как утка на майского жука. Вот почему нельзя было рати… ради… в общем, сделать то, чего от них ждали, и успокоить янки, а не мутить опять воду! Янки решили нас согнуть, и нам все равно придется подчиниться, рано или поздно.

– Подчиниться без борьбы? У женщин гордости не больше, чем у коз.

Когда Скарлетт все же взяла себе из тюрьмы десять арестантов, по пять на каждую лесопилку, Арчи выполнил свою угрозу и отказался иметь с ней какие-либо дела. Ни мольбы Мелани, ни обещание Фрэнка увеличить ему плату не могли заставить его снова взять вожжи в руки. Арчи охотно сопровождал Мелани, Питти, Индию и их друзей в разъездах по всему городу, но только не Скарлетт. Он даже и других дам не возил, если у них в экипаже сидела Скарлетт. Ситуация создалась неприятная и щекотливая – иметь судьей над собой старого разбойника, а еще неприятней было сознание, что и семья, и знакомые согласны с ним.

Фрэнк чуть ли не на коленях умолял ее не делать этого. Эшли первоначально отказался работать с заключенными, а уступил только после долгих уговоров и слез, взяв со Скарлетт обещание, что с наступлением лучших времен она наймет вольных негров. Соседи выражали столь явное неодобрение, что Фрэнк, Питти и Мелани боялись поднять глаза. Даже Питер и Мамми заявили, что зря Скарлетт связалась с преступниками и ничего хорошего из этого не выйдет. Все открыто говорили, что нельзя строить свое благополучие на несчастных и обездоленных, даже если они попали в тюрьму.

– Но мы не возражали, когда на вас работали рабы! – возмущалась Скарлетт.

Ну, это другое дело. Разве они были несчастными и обездоленными? Во времена рабства неграм жилось намного лучше, чем после освобождения, а если она не верит, то пускай оглядится вокруг! Но, как всегда, встретив сопротивление, Скарлетт с еще большим упорством устремилась к намеченной цели. Она отстранила Хью от управления лесопилкой, поручив ему доставку готовых материалов, и оговорила все условия работы с Джонни Галлегером.

Один только Джонни одобрил ее решение привлечь к работе преступников. Он кивнул своей круглой упрямой головой и сказал, что она это ловко придумала. Скарлетт посмотрела на бывшего жокея, крепко стоящего на кривых коротких ногах, вгляделась в физиономию злого гнома и подумала: «Тот, кто доверял ему своих лошадей, не очень-то беспокоился об их судьбе. К своим лошадям я бы не подпустила его на пушечный выстрел». Но она не терзалась угрызениями совести, когда решила доверить ему бригаду заключенных.

– Мне будет предоставлена полная свобода действий? – спросил он, глядя на Скарлетт холодными, как серые агаты, глазами.

– Самая полная. Мне надо лишь одно: чтобы лесопилка работала и давала материал, и чем больше, тем лучше.

– Идет, – коротко бросил Джонни. – Я предупрежу мистера Уэллберна, что ухожу от него.

Он вразвалочку прошел между рабочими – каменщики, плотники и подручные уступали ему дорогу. Настроение у Скарлетт заметно поднялось. Джонни определенно тот человек, в котором она нуждалась. Жесткий и знающий. «Выпивоха-ирландец, решивший разбогатеть», – презрительно охарактеризовал его Фрэнк, но тем-то он и был хорош для нее. Она знала, что ирландец, намеренный чего-то добиться в жизни, – человек ценный, вне зависимости от его личных качеств. Скарлетт даже почувствовала в нем родственную душу, поняв, что Джонни знает, что такое деньги, и умеет их добывать, что многие люди в ее окружении делать не хотят или не могут.

В первую же неделю он оправдал все ее ожидания, добившись с пятью заключенными большего, чем удалось Хью с десятком вольных негров. У Скарлетт появилось много свободного времени. Раньше она без отдыха металась между лесопилками, но Джонни, которому не нравилось ее присутствие в его владениях, откровенно сказал ей:

– Вы занимаетесь реализацией, я занимаюсь производством. Лагерь заключенных не место для леди, и если вам никто не говорил это, то я, Джонни Галлегер, говорю вам сейчас. Я поставляю вам лес? Поставляю. В таком случае за мной нечего присматривать. Я не мистер Уилкс. Это за ним нужно присматривать, за мной нет.

Скарлетт скрепя сердце подчинилась, опасаясь, что из-за слишком частых ее наездов он уйдет, а это будет означать для нее крах. Ей не понравилось, как Джонни отозвался об Эшли. Обиднее всего было то, что он был прав. Заключенные у Эшли работали не намного лучше вольных негров, но почему, он не мог объяснить. Кроме того, он вроде бы стыдился работать бок о бок с преступниками и почти перестал разговаривать с ней последнее время.

Перемены, произошедшие с ним, не на шутку встревожили ее. Его светлые волосы стали седеть, а плечи устало опустились. И улыбался он теперь очень редко. Больше не было того чудесного Эшли, который несколько лет назад поразил ее воображение. Создавалось впечатление, что он едва сдерживает глубокую внутреннюю боль. Еще эта скорбная непонятная складка у рта… Ей хотелось взять его голову в ладони и, гладя седеющие пряди волос, сказать: «Расскажи мне, что беспокоит тебя! Я уберу твою тревогу. Увидишь, тебе станет легче».

Но она не смела, видя, как сухо и отчужденно он держится с ней.