Глава 41

Когда распрощались последние гости и звуки копыт и повозок затихли вдали, Скарлетт прошла в кабинет Эллен. Там, в одном из многочисленных ящичков секретера, среди старых бумаг она нашла блестящую вещицу, которую припрятала накануне вечером. Слышно было, как в столовой, накрывая на стол, тяжело вздыхает и хлюпает носом Порк; она позвала его. Порк вошел с разнесчастным видом приблудной собаки, потерявшей хозяина.

– Порк, – сказала она строго. – Вот только попробуй всхлипни еще хоть раз, и я… я тоже заплачу. Перестань сейчас же.

– Да, мэм. Я и стараюсь. Да ить кажный раз, как начну стараться, так сразу и подумаю про нашего миста Джералда, вот и…

– Значит, и не думай. Я могу выдержать чьи угодно слезы, только не твои. Ну, будет тебе, будет. – Она сменила тон, заговорила ласково. – Не понимаешь разве? Не могу я выдержать твоих слез, потому что знаю, как ты его любил. Давай-ка высморкайся, Порк. Я приготовила тебе подарок.

Порк громко высморкался. Глаза его отразили легкий интерес – точнее, не интерес даже, а вежливое внимание.

– Помнишь ту ночь, когда ты схлопотал заряд дроби за то, что шарил в чужом курятнике?

– Боже милостивый, мисс Скарлетт! Да я ни в жисть…

– Шарил, шарил, и нечего теперь изворачиваться передо мной задним числом. А помнишь, я тогда сказала, что подарю тебе часы за такую преданность?

– Да, мэм, я-то помню, только вот, по моему разумению, вы-то позабыли.

– Нет, я не забыла. Вот они.

Скарлетт протянула ему массивные золотые часы, богато изукрашенные рельефной резьбой; на длинной цепочке позвякивали печатки и брелки.

– Побойтесь Бога, мисс Скарлетт! – вскрикнул Порк. – Это ж часы миста Джералда, я мильон раз видел, как он смотрит на них.

– Да, это папины часы, и я дарю их тебе, Порк. Прими их.

– О нет, мэм! – Порк в ужасе шарахнулся от нее. – Это часы белого господина, да еще миста Джералда! И угораздило же вас сказать этакое, мисс Скарлетт! Ничего себе: прими их! Эти часы по праву принадлежат маленькому Уэйду Хэмптону.

– Они принадлежат тебе. Что такого сделал Уэйд Хэмптон для папы? Разве он ухаживал за ним, когда папа стал слаб и болен? Он что – купал его, одевал и брил? Может, это он поддерживал его, когда пришли янки, и воровал кур ради него? Не глупи, Порк. Если кто и заслужил часы, то это ты. Я знаю, папа меня одобрил бы. Ну же.

Она подхватила безвольно висящую руку Порка и вложила часы ему в ладонь. Порк устремил на них благоговейный взгляд, и постепенно лицо его менялось: он был в восхищении, он был доволен.

– Это и правда мне, мисс Скарлетт?

– Ну да, конечно.

– Э… м-м-м… Благодарствуйте, мэм.

– А хочешь, я возьму их с собой в Атланту и отдам в гравировку?

– Что значит граби… грабиловка? – осторожно, с подозрением спросил Порк.

– Это означает, что сделают тебе на память надпись на крышке, что-нибудь вроде: «Порку от семейства О’Хара. За безупречную и верную службу».

– Нет, мэм, спасибочки вам, не надо никакой грабиловки. – Порк отступил на шаг, крепко зажав в руке часы.

Улыбка чуть тронула ее губы.

– Что случилось, Порк? Не доверяешь мне, думаешь, что не получишь их обратно?

– Нет, мэм, я вам доверяю, только… вы ведь можете и передумать.

– Я не передумаю.

– Н-ну… можно их продать, поди, кучу денег выручишь.

– Ты действительно считаешь, что я способна продать отцовские часы?

– Да, мэм, – если б нуждались в деньгах.

– За это тебя следовало бы выпороть. Я склоняюсь к мысли забрать у тебя часы.

– Нет, мэм, уж я-то вас знаю! – Впервые за целый день слабое подобие улыбки проступило на скорбном лице. – Вы так не поступите. И, мисс Скарлетт…

– Что, Порк?

– Если б вы были хоть наполовину так добры к белым, как к ниггерам, я думаю, люди относились бы к вам гораздо лучше.

– Они и так ко мне неплохо относятся. Ну, все. Теперь ступай, найди мистера Эшли и передай ему, что я жду его здесь, и немедленно.

Эшли пристроился на изящном стульчике у письменного стола Эллен, и от его высокой фигуры хрупкая мебель словно бы еще уменьшилась в размерах. Скарлетт предложила ему стать совладельцем лесопилки – доходы пополам. Пока она говорила, он ни словом не перебил ее и ни разу не встретился с ней взглядом. Он сидел, глядя вниз, на свои руки, поворачивая их и так и этак, внимательно изучая сначала ладони, потом тыльную сторону – можно подумать, никогда их не видел. А руки у него, при тяжелом сельском труде, по-прежнему были тонкие, нежные и удивительно хорошо ухоженные.

Его молчание и опущенная голова немного обеспокоили Скарлетт, и она удвоила усилия, стараясь, чтобы ее предложение звучало позаманчивей. Она включила все свое обаяние, пустила в ход улыбку и особенный взгляд из-под ресниц, но – увы! – впустую: он так и не поднимал глаз. Ну, пусть бы хоть разочек посмотрел на нее! Она ничем не давала понять, что Уилл сообщил ей о намерении Эшли уехать на Север, и говорила таким тоном, точно нет и быть не может никаких препятствий, которые помешали бы ему согласиться с ее планом. Но он не отвечал ей, и в конце концов слова ее увязли в его молчании. Теперь уже она встревожилась по-настоящему: что-то такое читалось в тонкой линии его плеч… упорная решимость? Но не станет же он отказываться! С какой стати? И что за резоны у него могут быть для отказа?

– Эшли, – начала она снова и остановилась.

Она не хотела использовать в качестве предлога свою беременность, она просто содрогалась от одной только мысли, что Эшли видит ее раздутой уродиной. Но поскольку все прочие доводы, кажется, не произвели на него ни малейшего впечатления, она решилась выложить последнюю карту: свою полную беспомощность.

– Вы должны перебраться в Атланту. Мне очень, очень нужна сейчас твоя помощь. Я не могу больше следить за лесопилками, и пройдет неизвестно сколько времени, пока опять смогу, потому что… ну, ты понимаешь… потому что я…

– Прошу тебя! – остановил он ее довольно грубо. – Бога ради, Скарлетт!

Он вскочил, шагнул к окну и встал там, спиной к ней, наблюдая тожественное шествие уток через хозяйственный двор. Однако Скарлетт уже не могла прекратить свою отчаянную, почти безнадежную атаку:

– И поэтому, да?.. Именно из-за этого ты не хочешь посмотреть на меня? Понимаю, вид у меня…

Он мигом повернулся, взгляды их скрестились; в его серых глазах была такая неистовая сила, что у нее перехватило дыхание, и рука невольно потянулась к горлу.

– К черту твой вид! – взорвался он. – Знаешь ведь, для меня ты всегда прекрасна.

Счастье затопило ее, счастье до слез.

– Как славно ты это сказал! А я ужасно стыдилась показаться тебе на глаза.

– Ты стыдилась? Чего же тебе стыдиться? Это мне должно быть стыдно, и я действительно стыжусь. Если б не моя тупость, ты бы не попала в такое трудное положение. Ты никогда не вышла бы замуж за Фрэнка. Мне ни в коем случае нельзя было отпускать тебя из «Тары». О, до чего же я был глуп! Мне следовало лучше знать тебя и понимать, что ты в полном отчаянии и можешь натворить… Я должен был… должен был… – Он путался в словах, лицо осунулось и приняло загнанное выражение. У Скарлетт дико заколотилось сердце. Он жалеет, что не сбежал с ней! – В крайнем случае я должен был выйти на большую дорогу, совершить разбой, а то и убийство, но достать тебе денег для налогов, раз ты приютила нас, нищих и бездомных.

Сердце ее сжалось от разочарования, и счастье улетучилось: не тех слов она ждала от него.

– Я бы все равно уехала, – сказала она упавшим голосом. – Я бы не допустила, чтобы ты совершил нечто подобное. Да и о чем теперь говорить: что сделано, то сделано.

– Да, сделанного не вернешь, – произнес он медленно и горько. – Меня ты не допустила до бесчестья, зато сама продалась человеку, которого не любила, и носишь его ребенка. Поэтому мы с семьей не умерли с голоду. Это очень любезно с твоей стороны – прикрывать мою беспомощность и бесполезность.

Резкий тон выдавал затаенную боль от глубокой душевной раны, и Скарлетт опять охватил стыд. Заметив это, Эшли тотчас взял себя в руки и заговорил мягко и ласково:

– Бог ты мой, Скарлетт, уж не думаешь ли ты, что я осуждаю тебя или виню в чем-то? Храбрее тебя я не встречал женщины. А виню я только себя.

Он отвернулся и снова уставился в окно. Плечи, представленные ей на обозрение, больше не выражали прежней упорной решимости. Долгая минута прошла в тишине; Скарлетт надеялась, что к нему вернется то настроение, когда он назвал ее прекрасной, и он скажет еще какие-то слова, которые она сложит в свою сокровищницу. Она так давно его не видела, все это время она жила воспоминаниями, пока они не износились до дыр. Она знала, что он любит ее. Это было очевидно, это светилось в каждой его черточке, в каждом слове, которыми он клеймил самого себя, в его обиде на то, что она носит ребенка от Фрэнка. Она жаждала услышать это от него, хотела даже сама спровоцировать его на признание, но – не смела. Она помнила свое обещание, данное еще тогда, зимой, в голом, продуваемом ветром саду, что никогда больше не станет ему навязываться. Да, это печально, но, если она хочет удержать Эшли возле себя, обещание придется выполнять. Только пикни о своей любви и тоске, только выдай молящим взглядом жажду объятий – и все, прощай навеки. Эшли точно уедет в Нью-Йорк. А он не должен уехать.

– Ох, Эшли, не надо винить себя! Ну в чем тут твоя вина? И ты ведь приедешь в Атланту помочь мне, да?

– Нет.

– Но, Эшли… – Голос у нее стал пресекаться от разочарования и душевной муки. – Я рассчитывала на тебя. Ты действительно мне очень нужен. От Фрэнка не будет помощи – у него и так забот выше головы, на нем магазин. Если ты не приедешь, я просто ума не приложу, где мне взять человека! В Атланте все толковые люди заняты собственным делом, остальные же совершенно никчемны и…

– Скарлетт, этот разговор бесполезен.

– То есть ты хочешь сказать, что лучше уж податься в Нью-Йорк и жить среди янки, чем переехать в Атланту?

– Кто тебе об этом сообщил? – Он повернулся к ней лицом, чуть нахмурясь от досады.

– Уилл.

– Да, я решил уехать на Север. Старый друг, с которым мы до войны вместе путешествовали по Европе, предложил мне место в банке своего отца. Это будет лучше, Скарлетт. Тебе от меня никакого проку. Я ничего не смыслю в твоем бизнесе – доски, бревна…

– Но в банковском деле ты смыслишь и того меньше, а оно гораздо сложнее! И будь уверен, я твою неопытность буду оплачивать намного лучше, чем янки.

Он вздрогнул, как от удара, и она поняла, что выбрала неверные слова.

– Я не хочу для себя никаких поблажек, – глухо заговорил он, опять отвернувшись к окну. – Я хочу встать на собственные ноги и получать ровно столько, сколько буду стоить. Ну, что я сделал в своей жизни до этого самого момента? Пора что-то совершить самостоятельно… или смириться с падением по своей же вине. Я и так уже слишком долго был твоим иждивенцем.

– Но я же предлагаю тебе половину доходов от лесопилки, Эшли! И ты встанешь на ноги, ты будешь вполне самостоятелен, потому что… ну, понимаешь, это ведь будет твой собственный бизнес.

– И выйдет то же самое. Я бы не выкупил половинную долю. Я бы принял ее от тебя в дар. А ты и без того меня осыпала дарами, Скарлетт, ты дала нам с Мелани и малышом еду, кров и даже одежду. А я ничего не давал тебе взамен.

– Как это не давал? Уилл один бы не сумел…

– Да, я теперь замечательно могу наколоть лучины на растопку.

– О, Эшли! – воскликнула Скарлетт в отчаянии; от его глумливого тона у нее на глазах закипели слезы. – Что же произошло с тобой за то время, пока меня не было? В тебе столько горечи, ты холоден, безжалостен. Раньше ты не был таким.

– Что произошло? Одна весьма примечательная штука. Я задумался. Наверное, я вообще ни о чем не думал после капитуляции и до того дня, как ты отсюда уехала. Я был как заторможенный: есть еда на столе и постель, где поспать, и этого мне вполне хватало. Но когда ты поехала в Атланту, взвалив на свои плечи мужскую ношу, я вдруг увидел себя со стороны – что я и не мужчина вовсе, даже слабее женщины. Жить с такими мыслями не очень-то приятно, и я не захотел больше так жить. Другие возвращались с войны к меньшему, чем я, а посмотри-ка на них теперь. Словом, я еду в Нью-Йорк.

– Но… я не понимаю. Если ты ищешь работу, то не все ли равно, в Атланте или в Нью-Йорке. А моя лесопилка…

– Нет, Скарлетт. Это мой последний шанс. Я еду на Север. Если я буду жить в Атланте и работать у тебя – все, я погиб окончательно.

Пугающее слово «погиб, погиб, погиб» отозвалось у нее в душе похоронным звоном. Она быстро заглянула ему в глаза, но взгляд этих прозрачных серых глаз был устремлен сквозь нее, в неведомую и невидимую, непостижимую для нее даль.

– Почему ты должен погибнуть? Ты имеешь в виду какой-то поступок, из-за чего янки в Атланте могут тебя схватить? То есть ты помог Тони бежать или… или… Ох, Эшли, ты ведь не в ку-клукс-клане, нет?

Отстраненный его взгляд тут же вернулся к ней, на губах появилась мимолетная улыбка, ничуть не затронувшая глаз.

– Я и забыл, что ты воспринимаешь все настолько буквально. Нет, меня пугают не янки. Видишь ли, если я поеду в Атланту и снова приму помощь от тебя, то уже навсегда похороню надежду на самостоятельность.

Скарлетт немного перевела дух.

– А, ну если только это…

– Да, только это. – Он опять улыбнулся, но еще холодней. – Только моя мужская гордость, мое самоуважение и, если угодно, моя бессмертная душа.

– Но… – Она попыталась подойти к делу с другой стороны. – Ты же сможешь постепенно выкупить у меня лесопилку, она станет твоей собственной, и тогда…

– Скарлетт! – резко оборвал он. – Я же сказал: нет. У меня имеются и другие основания.

– Какие же?

– Об этом тебе известно лучше всех.

– О!.. Ты о том… Но и с этим будет все в порядке, – поспешно заверила она. – Я обещала, помнишь, там, в саду, зимой, и я выполню свое обещание.

– Значит, ты более уверена в себе, чем я. Сказать так твердо о себе, что выполню подобное обещание, я бы не смог. Мне вообще не следовало бы касаться этой темы, но я должен добиться, чтобы ты меня поняла. Я никогда больше не стану говорить об этом. Все кончено. Как только Уилл и Сьюлен поженятся, я уеду в Нью-Йорк.

На мгновение они встретились глазами – в его прямом, открытом взгляде бушевала гроза. Он быстро пересек комнату и взялся за ручку двери. Скарлетт смотрела на него в смертной муке. Разговор был окончен, и она проиграла. Она погибла! После напряжения этого горестного дня и последнего разочарования на нее внезапно навалилась слабость, натянутые нервы не выдержали, она упала на продавленный диван и, вскрикнув «О, Эшли!», разразилась бурными рыданиями.

Она услышала его нерешительные шаги от двери, потом потерянный, беспомощный голос, снова и снова повторяющий над головой ее имя. Потом со стороны кухни раздался топот бегущих ног, и в кабинет ворвалась Мелани с громадными от тревоги глазами:

– Скарлетт… У тебя что-то с ребенком?

Скарлетт глубже закопалась головой в пыльный диванный валик и стала оттуда выкрикивать бессвязное:

– Эшли!.. Он такой вредный! Такая упрямая вредина! Он злой, противный!

– Ой, Эшли, что ты ей сделал? – Мелани бросилась на пол возле дивана и принялась обнимать и тискать Скарлетт. – Что он тебе наговорил? Как ты мог, Эшли? Это же плохо для беби, могут быть преждевременные… Ну, будет уже, будет, родная, положи свою головку к Мелани на плечо, вот так. Ну и что у вас случилось?

– Эшли… Он такой тупоумный, вредный и злой!

– Эшли, ты меня удивляешь. До такой степени ее расстроить, в ее-то положении, да и мистера О’Хара едва успели похоронить…

– Не смей на него наседать! – вопреки всякой логике закричала Скарлетт, подняв голову с плеча Мелани; непокорные черные волосы выбились из-под сетки, лицо все было залито слезами. – Он вправе поступать как ему нравится!

– Мелани, – сказал белый как полотно Эшли, – позволь мне объяснить. Скарлетт любезно предложила мне место управляющего на одной из своих лесопилок в Атланте…

– Управляющего! – негодующе воскликнула Скарлетт. – Да я ему долю предложила, половину доходов, а он…

– А я сообщил ей, что у меня уже имеется договоренность, мы приготовились к отъезду на Север, а она…

– О!.. – простонала сквозь рыдания Скарлетт. – Я твердила ему, как сильно в нем нуждаюсь… и что не могу найти никого управлять лесопилкой… и что я жду ребенка – а он отказался помочь! И теперь… теперь надо продавать лесопилку, а приличной цены я за нее не сумею получить, так что нам, может быть, придется умирать с голоду, но ему наплевать. Он такой вредный!

Она опять уткнулась лицом в узенькое плечико Мелани; в душе пробудилась искра надежды, и боль потихоньку стала отпускать. В доброй, верной Мелани она, конечно, найдет себе союзницу: вон как малышка возмущена тем, что кто-то, пусть даже ее возлюбленный супруг, довел Скарлетт до слез. Кроткая голубка вдруг взъерошила перышки и решительно кинулась клевать Эшли – в первый раз в жизни:

– Эшли, как ты мог отказать ей? И это после всего, что она для нас сделала! По твоей милости мы теперь выглядим неблагодарными! А она такая беспомощная в ожидании беби… Где же твое рыцарство? Когда мы нуждались в поддержке, она помогала нам, а сейчас, когда она нуждается в тебе, ты отталкиваешь ее!

Украдкой взглянув на Эшли, Скарлетт увидела его изумление и явную растерянность перед темным пламенем, загоревшимся в глазах жены. Скарлетт тоже была поражена неожиданным напором Мелани: она хорошо знала, что жена считает Эшли безупречным идеалом и любое его решение принимает как слово Божие.

– Мелани… – начал он, но остановился и только беспомощно протянул к ней руки.

– И ты еще колеблешься! Вспомни, что она сделала для нас – для меня! Если б не она, я бы умерла в Атланте, когда Бо появился на свет. И она… да, она убила янки, защищая нас. Ты не знал об этом? Ради нас она убила человека! И до появления Уилла, а потом тебя она работала как негр, чтобы хоть что-то положить в наши голодные рты. Когда я вспоминаю, как она пахала землю, как собирала хлопок, я могу лишь… О, моя дорогая! – В приступе преданности Мелани принялась неистово целовать рассыпавшиеся волосы Скарлетт. – А теперь, когда она впервые попросила нас о чем-то для себя…

– Ты могла бы и не напоминать мне о том, что она сделала для нас.

– И еще, Эшли, ты только подумай! Кроме помощи ей, ты подумай, что это будет значить для нас самих! Жить в Атланте, среди своих, а не среди янки! Там тетушка, и дядя Генри, и все наши друзья, у Бо там будет полно товарищей по играм, там он пойдет в школу. А если мы уедем на Север, мы же не допустим, чтобы он ходил в школу вместе с детьми янки и сидел в одном классе с негритятами! Нам пришлось бы нанимать домашнего учителя, а я не представляю, как мы это осилим.

– Мелани, – сказал Эшли мертвенно-спокойным тоном, – ты действительно горишь желанием ехать в Атланту? Тебе это так необходимо? Ты ничего подобного не говорила, когда мы обсуждали отъезд в Нью-Йорк. Ты ни намеком…

– О, когда мы обсуждали поездку в Нью-Йорк, я же думала, что для тебя ничего нет в Атланте, а кроме того, я сознаю свое положение – мне не следовало тебе указывать. Долг жены – всюду следовать за мужем. Но теперь, раз Скарлетт так нуждается в нас и у нее есть для тебя место, причем именно и только для тебя, мы можем поехать домой. Домой! – Мелани в упоении тесно прижимала к себе Скарлетт. – Я опять увижу Пять Углов, и Персиковую дорогу, и… и… О, как же я соскучилась по всему этому! И может быть, у нас будет свой собственный домик! Мне все равно, пусть он будет мал и тесен, но – наш собственный дом!

Глаза ее светились энтузиазмом и счастьем, а эти двое молча смотрели на нее: Эшли в странном отупении, Скарлетт – удивляясь и немного стыдясь. Ей никогда не приходило в голову, что Мелани так сильно скучает по Атланте, рвется назад и страстно желает иметь свой очаг. Мелани производила впечатление вполне довольной своей жизнью в «Таре», и для Скарлетт стало настоящим шоком, что она, как выяснилось, хочет свить свое гнездо. Как обычно, столкнувшись с манерой Мелани приписывать ей высокие побуждения, которых и в помине не было, Скарлетт почувствовала стыд и досаду. Внезапно она поняла, что не сможет посмотреть в глаза ни Мелани, ни Эшли.

– У нас будет свой домик! Ты отдаешь себе отчет, что мы уже пять лет женаты, но еще не жили своим домом?

– Вы можете жить с нами у тети Питти, это же твой родной дом, – пробормотала Скарлетт, теребя подушку и старательно пряча глаза, чтобы скрыть триумф: она своего добилась!

– Нет, но все равно спасибо тебе, дорогая. С нами там будет ужасная толчея. Мы подыщем себе какой-нибудь домик. Эшли, ну скажи, наконец, «да»!

– Скарлетт, – произнес Эшли бесцветным голосом. – Посмотри на меня.

Она вздрогнула и подняла голову. Серые глаза были полны горечи и бесконечной усталости от сознания бессмысленности всех усилий.

– Скарлетт, я приеду в Атланту… Сражаться против вас обеих я не в состоянии.

Он отвернулся и вышел из комнаты. Триумф в душе Скарлетт потускнел от ноющего, тоскливого страха: когда он говорил, что погибнет, согласившись на Атланту, выражение глаз у него было точно такое же.

После того как Уилл и Сьюлен поженились, а Кэррин отправилась в Чарлстонский монастырь, Эшли с Мелани и Бо приехал в Атланту. С ними была и Дилси – ее взяли готовить, нянчить ребенка и прочее. Порка с Присси оставили в «Таре», пока Уилл не найдет себе в помощь других негров, а потом они тоже должны будут переехать в город.

Эшли снял для семьи кирпичный дом на Плющевой улице, прямо за домом тети Питти – их задние дворы разделяла только живая изгородь из разросшейся бирючины. Это и была основная причина, почему Мелани остановила на нем свой выбор. В первое же утро по возвращении в Атланту, обнимая Скарлетт и тетю, она говорила сквозь смех и слезы, что слишком долго была оторвана от своих любимых и теперь уж ни за что от них не отдалится.

Поставленный на высокий цоколь с обширным подвалом внутри, дом изначально имел два этажа, но верхний снесло снарядом во время осады; хозяин, вернувшись после капитуляции с пустым карманом, восстановить свой дом не смог. Он ограничился тем, что настелил плоское покрытие на оставшийся этаж, отчего дом стал непропорционально низким, как игрушечный домик, сооруженный ребенком из обувной коробки. Строение словно бы припало к земле, и совсем уж нелепо выглядела просторная лестница, поднимавшаяся ко входу шикарным полукругом. Правда, впечатление придавленности скрадывали два прекрасных дуба, затенявшие жилище своими ветвями, и растущая у переднего крыльца магнолия, сплошь покрытая белыми звездами цветков. Широкая лужайка густо поросла клевером, ее обрамляла давно не стриженная живая изгородь из бирючины и сладко пахнущей жимолости. В траве там и сям тянулись из старых, поломанных кустов молодые побеги роз, и мирты невинно и дерзко поднимали свои пунцовые и белые головки, как будто и не было никакой войны и янки не втаптывали их в землю конскими копытами.

Скарлетт подумала, что никогда в жизни не видела жилища безобразнее этого, но для Мелани с ним не сравнился бы даже особняк «Двенадцати дубов» во всей его величавой красе. Ведь это был ее, их дом, и они с Эшли и Бо оказались наконец под собственным кровом.

Индия Уилкс вернулась из Мейкона, где жила вместе с Душечкой с 1864 года, и поселилась у брата, потеснив обитателей небольшого дома. Эшли и Мелани приняли ее радушно. Времена изменились, денег – кот наплакал, но оставалось незыблемым правило южан: семья должна давать пристанище близким, оказавшимся в нужде, или незамужним родственницам.

А Душечка вышла замуж, по словам Индии, за человека низшего круга, неотесанного и грубого, выходца с Дикого Запада, откуда-то с Миссисипи, обосновавшегося в Мейконе. За краснолицего, громогласного весельчака. Индия не одобряла эту партию, а не одобряя, не могла быть счастлива в его доме. Она обрадовалась, узнав, что у Эшли теперь свой дом, а значит, она может избавиться от неподобающего окружения, равно как и от огорчительного зрелища глупого счастья сестрицы.

Остальные в семье решили про себя, что простенькая хохотушка Душечка устроилась в жизни куда лучше, чем можно было ожидать, и диву давались, как это она вообще сумела поймать мужчину. Ее муж был джентльмен, человек со средствами и влиянием, но для Индии, рожденной в Джорджии и воспитанной в виргинских традициях, любой человек не с Восточного побережья считался дикарем и варваром по определению. Вероятно, Душечкин супруг тоже был счастлив освободиться от общества Индии, потому что сосуществовать с ней в те дни было очень непросто.

Она решительно и бесповоротно вжилась в образ старой девы. Ей было двадцать пять лет, на столько она и выглядела, а потому считала, что больше нет нужды стараться быть привлекательной. Бесцветные, без ресниц глаза смотрели на мир прямо и несговорчиво, тонкие губы всегда поджаты в надменную ниточку. В ней чувствовалась горделивость и степенность, что, как ни странно, шло ей больше, чем милые девичьи повадки времен «Двенадцати дубов». Держалась она почти как вдова. Все знали, что Стюарт Тарлтон женился бы на ней, если б не был убит при Геттисбурге, и оказывали ей уважение, приличествующее женщине, которая кому-то была желанна, пусть и не стала женой.

Вскоре шесть комнат дома на Плющевой были кое-как обставлены сосновой и дубовой мебелью из магазина Фрэнка – самой дешевой, какая у него нашлась, потому что Эшли, вынужденный из-за полного безденежья покупать в кредит, отказывался от лишних трат и брал только остро необходимое. Фрэнка, любившего Эшли, это вгоняло в смущение, а Скарлетт ужасно расстраивалась. Они с Фрэнком охотно бы отдали – и бесплатно! – самую лучшую мебель со своего склада, а у них было и красное дерево, и резное розовое дерево, – но Уилксы упорно отказывались. У них был не дом, а сплошная жалость – неказистый и голый, и Скарлетт мучилась при виде Эшли, живущего в комнатах без ковров и штор. Но он, кажется, ничего такого и не замечал, а Мелани, впервые после замужества получившая свой дом, просто порхала от счастья и даже гордилась им несказанно. Скарлетт умерла бы от унижения, если бы знакомые застали ее в доме без драпировок, ковров и диванных подушек, в доме, где не хватает стульев, чайных чашек и ложек. А Мелани благоговела перед своим домом – можно подумать, дворец с бархатными портьерами и парчовыми диванами.

При всем этом очевидном счастье Мелани чувствовала себя не слишком хорошо. Малыш Бо стоил ей здоровья, а тяжелый труд в «Таре» после его рождения еще больше подорвал ее силы. Она до того исхудала, что становилось страшно, как бы косточки не выскочили наружу сквозь прозрачную белую кожу. Когда она возилась за домом с ребенком, то на расстоянии ее можно было принять за девчушку-подростка: талия у нее была тонка до неправдоподобия, и в фигуре отсутствовали даже намеки на женственность. Бюста не было вовсе, а бедра такие же плоские, как у малыша Бо. А поскольку Мелани не заботилась о своей внешности и не сообразила (по мнению Скарлетт) даже подшить рюшки под баску на грудь и подушечки-толщинки сзади к корсету, то худоба ее прямо бросалась в глаза. Как и тело, лицо ее было худощаво, и на слишком бледной коже темные бровки, тонко очерченные и шелковистые, как усики бабочки, выделялись резкой чернотой. Для такого мелкого личика глаза были чересчур велики, а от темных теней, залегших под ними, казались непомерно огромными. Однако выражение этих бархатных глаз ничуть не изменилось со времен беспечного девичества. Война, болезни, тяжелый труд – все было бессильно перед их невозмутимым спокойствием. То были глаза счастливой женщины: пусть бушуют грозы – они не потревожат глубинного покоя в ее душе.

И как только ей удается сохранять такое выражение, с завистью думала Скарлетт, отлично зная, что у нее самой иногда бывает взгляд голодной кошки. Что там такое сказал однажды Ретт насчет глаз Мелани, какую-то глупость типа «они как свечи»? Ах да, что они как лучики света в этом тошнотворном мире. Они и правда были как свечи – свечи, заслоненные от всех ветров, два теплых огонька, сияющие счастьем: Мелани снова дома, среди друзей.

Маленький дом всегда был полон народу. Мелани с детства пользовалась всеобщей любовью, и теперь город приветствовал ее возвращение. Все тащили в дом подарки: картины, безделушки, одну-две серебряные ложечки, полотняные наволочки, салфетки, лоскутные коврики – то, что удалось припрятать от солдат Шермана; люди очень дорожили этими вещицами, но клялись и божились, что они им совершенно ни к чему.

Старики, прошедшие вместе с ее отцом Мексиканскую кампанию, захаживали повидать ее и приводили с собой еще гостей – «познакомиться с милой дочкой старого полковника Гамильтона». Давние подруги матери так и роились вокруг Мелани, потому что она с большим уважением относилась к старшим, а это, согласитесь, большая редкость в наше время, когда «молодежь совсем одичала и забыла о приличных манерах». Ее ровесницы – молодые жены, матери, вдовы любили Мелани за то, что она, пережив те же испытания, не ожесточилась и всегда готова была к сочувствию. Бывали в ее доме и молодые люди – просто потому, что молодые всегда бывают там, где можно приятно провести время и встретить друзей, которых ты хочешь встретить.

Мелани была тактична, никогда не выставляла свою персону на первый план, и вокруг нее быстро образовалась сплоченная группа людей – лучшее, что уцелело от довоенного общества. Молодые ли, старые, все они были бедны как церковные мыши, однако полны фамильной гордости и упорной решимости противостоять превратностям судьбы. Получалось так, словно бы общество Атланты, разметанное и порушенное войной, истощенное смертями, сбитое с толку переменами, нашло в Мелани некое неделимое ядро, вокруг которого можно вновь обрести себя.

Она обладала всеми свойствами, столь высоко ценимыми этим бастионом прошлого: хоть и бедствовала, но гордилась своей бедностью, в ней было мужество – истинное, не напоказ, она умела быть веселой, приветливой, гостеприимной, доброй, а главное – хранила верность старым традициям. Мелани отказывалась меняться, отказывалась даже признавать, что есть какие-то причины, чтобы меняться в этом изменчивом мире. Похоже, под ее кровом время повернуло вспять, и люди воспрянули духом, проникаясь еще большим презрением к бешеным деньгам и образу жизни богатых саквояжников и нуворишей республиканцев.

Вглядываясь в спокойное юное лицо и видя в нем нерассуждающую верность былому, друзья забывали, пусть на краткий миг, о предателях из собственной среды, вызывавших гнев, страх и сердечную боль. А их было много. Были мужчины из хороших семей: доведенные до отчаяния нищетой, они переходили в стан врага, становились республиканцами, принимали должности от завоевателей, лишь бы их родным не пришлось протягивать руку за подаянием. Были и молодые, недавние солдаты, которых пугала перспектива затратить долгие годы на то, чтобы сколотить состояние. По примеру Ретта Батлера юнцы стали ради денег якшаться с саквояжниками, обделывая совместно темные делишки.

Но хуже всего было предательство со стороны девушек из наиболее заметных семейств Атланты. Они вошли в пору уже после капитуляции, сохранив о войне лишь детские воспоминания и не ведая горечи, что поддерживала стойкость духа в старшем поколении. Они не теряли ни мужей, ни возлюбленных. В памяти оставались какие-то отблески прошлого богатства и роскоши – а офицеры янки были так красивы, так шикарно одеты и так беззаботны! А какие балы они задавали, на каких лошадях выезжали! И девушек Юга просто боготворили! Южанка для них – это королева, они чрезвычайно почтительны к ней и внимательны к себе, дабы не задеть ненароком ее легко ранимой гордости. Так почему бы и не подружиться с ними?

Они гораздо привлекательней местных ухажеров; здешние и одеты так себе, и всегда серьезны, и трудятся в поте лица, и на забавы у них нет времени. Вот вам и побег с молодым офицером, а семья пусть страдает от разбитого сердца. Случалось, брат проходил по улице мимо сестры и не обменивался с ней ни словом; были семьи, где родители вообще не упоминали о своих сбежавших дочерях. Подобные трагедии леденили души тех, чьим девизом было «не сдаваться», – но холодный этот ужас истаивал от одного только вида Мелани, с ее нежным личиком и несгибаемым характером. Вот, говорили матроны, превосходный и совершенный образец, пример для подражания всем юным девицам в городе. Но даже и девицы не таили зла на нее, поскольку сама она своими достоинствами не кичилась.

Мелани и в голову не приходило, что она стала центром и главой нового общества. Она считала, что люди всего лишь оказывают ей любезность, посещая ее дом и приглашая в кружки шитья, в клубы котильона и музыкальные собрания. Атланта всегда отличалась музыкальностью и любила хорошую музыку, хоть и слыла среди своих высокомерных южных соседей бескультурным городом. Теперь же былой интерес воскресал с необыкновенным подъемом, а житейские невзгоды еще подстегивали его. Слушая музыку, было как-то легче забыть о наглых черных физиономиях на улице и синих мундирах гарнизона.

Оказавшись неожиданно для себя во главе новообразованного кружка «Субботние музыкальные вечера», Мелани была изрядно смущена. Ей нечем было объяснить свое возвышение, кроме разве что умения аккомпанировать на пианино кому угодно, даже барышням Маклюр, которые при полном отсутствии музыкального слуха хотели все-таки петь дуэтом.

Истинная же причина заключалась в том, что Мелани, с присущим ей дипломатическим тактом, удалось соединить несоединимое: кружок дам-арфисток, джентльменов из клуба любителей пения, девичий кружок «Мандолина» и общество любителей гитары, так что на «Субботних вечерах» Атланта получила возможность внимать музыке, достойной услаждать слух подлинных ценителей. Многие утверждали, что уровень исполнения «Богемы» на «Субботних вечерах» оставлял далеко позади профессиональные труппы Нью-Йорка и Нового Орлеана. Именно после того, как Мелани ухитрилась заманить дам-арфисток, миссис Мерривезер сказала миссис Мид и миссис Уайтинг, что следует поставить Мелани во главе «Субботних вечеров». Если уж она смогла поладить с арфистками, то сможет поладить с кем угодно, объявила миссис Мерривезер. Эта леди играла на органе в методистской церкви и, владея органом, не слишком-то жаловала арфу и арфисток.

Мелани сделали также секретарем двух почтенных организаций: Ассоциации по уходу за могилами славных павших воинов и Швейного кружка в пользу вдов и сирот Конфедерации. Такой чести она была удостоена после бурного общего собрания двух организаций, грозившего превратить связующие их узы дружбы в жестокую и беспощадную вражду. Вопрос, поднятый на собрании, касался бурьяна на могилах солдат Союза, расположенных рядом с могилами воинов Конфедерации: выпалывать его или нет. Вид запущенных холмиков над захоронениями янки сводил на нет все старания дам из ассоциации приукрасить родные могилы. Огонь, тихо тлевший до поры под тугими лифами, воспылал вдруг жарким пламенем, собрание раскололось надвое, через пропасть полетели испепеляющие взгляды. Швейный кружок склонялся к тому, чтобы удалять сорняки, дамы из Ассоциации по уходу за могилами составили непримиримую оппозицию.

Мнение последних выразительно сформулировала миссис Мид, сказав звенящим голосом:

– Вырывать сорняки с могил янки? Да я бы лучше вырыла их самих, этих янки, и вышвырнула на городскую свалку!

Слова эти послужили сигналом к началу открытых военных действий. Два лагеря поднялись стенка на стенку. Каждая леди кричала, стараясь донести до всеобщего сведения свою позицию, и ни одна не слушала другую. Собрание происходило в салоне миссис Мерривезер, и, как рассказывал впоследствии дедушка Мерривезер, выдворенный на это время на кухню, шум оттуда несся страшный – прямо битва при Франклине. Правда, добавлял он, при Франклине-то наверняка было много спокойней, чем на этом дамском собрании.

Каким-то образом Мелани пробралась в самый центр бушующей толпы, и обычно мягкий ее голосок стал слышен над всеобщим гвалтом. От страха, что приходится обращаться к разгневанному сборищу, сердце ее билось где-то в горле, голос дрожал и пресекался, но она упорно твердила свое:

– Леди! Прошу вас! Леди! Пожалуйста!

И так до тех пор, пока шум и гам не прекратился. Тогда она заговорила:

– Я хочу сказать… Понимаете, я уже давно думаю, что нам следовало бы не только выдирать сорняки, но и сажать цветы на… Я… Мне безразлично, что вы об этом подумаете, но я всякий раз, когда иду с цветами на могилу моего дорогого Чарли, я обязательно кладу цветы и на могилу неизвестного янки, рядом. У той могилы такой заброшенный вид!

Возбуждение вновь прорвалось в громких криках, но на этот раз враждующие стороны слились вместе и заговорили в один голос:

– На могилу янки! О, Мелли, да как ты можешь?!

– Они убили Чарли!

– Ты что, янки вполне могли убить и Бо при самом рождении!

– Они тебя чуть не убили!

– Они хотели поджечь «Тару» и сжить вас со света!

Едва держась на ногах, Мелани ухватилась за спинку стула; она вся съежилась перед валом неодобрения, с каким никогда не сталкивалась прежде.

– О, леди! – взмолилась она. – Позвольте мне докончить! Я понимаю, что не имею права затрагивать эту тему: ведь из моих близких никто не погиб, кроме Чарли, и я знаю, слава богу, где он покоится. Но среди нас сегодня очень много таких, кто не ведает, где лежат их сыновья, мужья, братья, и они не…

Дыхание перехватило, она не смогла продолжать. В комнате повисла мертвая тишина.

Горящий взгляд миссис Мид стал сумрачным. Она проделала долгий путь в Геттисбург после битвы, чтобы забрать домой тело Дарси, но никто не мог ей сообщить, где он похоронен. Где-то на вражеской земле, в наспех вырытой, неглубокой яме. А у миссис Аллан сморщились губы. Ее муж и брат участвовали в том злополучном рейде Моргана в Огайо, и последнее, что она услышала о них, – это что оба пали на берегах реки, когда конница янки пошла в атаку. Ей неизвестно было, где они лежат. Сын миссис Элисон умер в лагере у северян, а она, беднейшая из бедных, не имела возможности привезти его тело домой. Другие прочли в скорбных сводках: «Пропал без вести – считается погибшим», – и это все, что им суждено было узнать о мужчинах, которые когда-то ушли от них походным шагом.

Женщины смотрели на Мелани с безмолвным вопросом в глазах: «Зачем ты снова бередишь наши раны? Такие раны никогда не затягиваются. Не знать, где лежат твои близкие…»

В тишине голос Мелани обрел силу:

– Их могилы где-то там, в краю янки, точно так же, как могилы солдат янки находятся здесь, у нас, и как страшно было бы узнать, что какая-то женщина янки сказала: выкопать бы их да и…

Миссис Мид издала короткий сдавленный стон. Мелани продолжала:

– И как утешительно было бы знать, что какая-то добрая женщина янки… Ведь должны же быть у них добрые женщины! Не верю я людской молве, не могут они все быть дурными! Как отрадно было бы знать, что с могил наших солдат выпалывают сорную траву и приносят цветы, пусть они и были врагами. Если бы Чарли погиб на Севере, меня бы утешало сознание, что кто-то… Мне все равно, что вы, леди, подумаете обо мне… – Голос ее опять пресекся. – Я выхожу из обоих ваших клубов, и знайте: я буду выпалывать каждую травинку на всех могилах янки, какие только увижу, и буду сажать цветы, да… И пусть кто-нибудь попробует остановить меня!

Бросив под конец этот дерзкий вызов, Мелани залилась слезами и неверным шагом двинулась к дверям.

Часом позже дед Мерривезер, надежно укрывшись в мужской компании за стенами «Веселой девчонки из салуна», докладывал дяде Генри Гамильтону, что после этих слов там все принялись плакать и тискать Мелани, а закончилось все это торжеством любви, и Мелани назначили секретарем обеих организаций.

– И ведь действительно собираются воевать с бурьяном. Ладно, пускай, но Долли, вот ведь чертова баба, она говорит, что мне пойдет на пользу и доставит удовольствие помогать им, раз мне все равно больше нечем заняться. Я лично против янки ничего не имею и считаю, что мисс Мелли была права, а эти ведьмы гнули не туда. Но представить себе только, чтоб я гнул спину и полол траву – в мои-то годы и с моим люмбаго…

Мелани входила также в число дам – попечительниц сиротского дома и помогала собирать книги для недавно созданной молодежных библиотек Ассоциации. Даже Драма, дававшая раз в месяц любительские спектакли, заискивала перед ней, стараясь залучить к себе. Мелани была слишком робка, чтобы появляться на сцене в свете керосиновых ламп, зато она умела мастерить костюмы хоть из мешковины, раз другого материала не имелось. И это она подала решающий голос за то, чтобы в Шекспировском кружке наряду с творениями этого барда читали произведения мистера Диккенса и мистера Булвер-Литтона, а не поэмы лорда Байрона, как предлагал один молодой и, по мнению Мелани, чересчур раскованный холостяк.

К концу лета по вечерам ее маленький, слабо освещенный дом всегда был полон гостей. Стульев обычно не хватало, и зачастую леди устраивались на ступеньках переднего крыльца, а мужчины вокруг них – кто на перилах, кто на ящиках, кто просто на лужайке. Глядя на гостей, сидящих на травке с чашками чаю в руках – а ничего другого Уилксы им предложить были не в состоянии, – глядя на эту картину, Скарлетт порой диву давалась, что Мелани так бесстыдно выставляет напоказ свою бедность. Сама же она не имела ни малейшего намерения принимать гостей, тем более таких видных, какие бывали у Мелани, пока не соберется с силами обставить дом тети Питти, как было до войны; своим гостям она будет подавать хорошее вино, виски со льдом и мятой, буженину, холодную дичь.

У Мелани действительно собирались очень заметные люди. Часто бывал с семьей генерал Джон Б. Гордон, герой Джорджии. Отец Райан, священник и поэт Конфедерации, если проезжал через Атланту, никогда не упускал случая заглянуть сюда. Он покорял общество своим красноречием и редко заставлял себя упрашивать с чтением стихов; «Сабля генерала Ли» и бессмертное «Поверженное знамя» всякий раз вызывали слезы у дам. Алекс Стивенс, недавний вице-президент Конфедерации, бывая в городе, непременно наносил визит, и, как только проносился слух, что он у Мелани, в домик набивался народ: люди часами готовы были внимать звенящему голосу тщедушного инвалида. На коленях у родителей клевали носом дети, которым давно уже пора было в постель. Какая же семья не захочет, чтобы ребенок получил возможность спустя годы говорить, что его поцеловал великий человек или что он пожимал руку, направлявшую Дело. Все сколько-нибудь примечательные личности, приезжавшие в город, непременно попадали в дом Уилксов и часто оставались на ночь. Это создавало тесноту и неудобства, Индия спала на циновке в каморке, служившей для Бо детской, Дилси трусила через задний двор занимать у кухарки тети Питти яиц на завтрак, но Мелани принимала всех широко и радушно – можно подумать, она хозяйка во дворце.

Нет, ей не приходило в голову, что люди сплачиваются вокруг нее, как вокруг знамени – истрепанного на семи ветрах, но дорогого сердцу. Так что она была поражена и порядком смущена, когда однажды доктор Мид, приятно проведя у нее вечер и выступив в очень благородной манере с чтением отрывка из «Макбета», перед уходом поцеловал ей руку и возвышенным тоном, каким имел обыкновение славословить Наше Правое Дело, произнес следующий спич:

– Моя дорогая мисс Мелли, для меня большая честь и удовольствие бывать в вашем доме, ибо вы, как и леди, подобные вам, – это наша сердцевина, самая наша суть, и это все, что у нас осталось. Янки забрали цвет нашей мужественности и смех наших юных женщин. Они подорвали наше здоровье, перевернули всю нашу жизнь, растоптали наши устои и обычаи. С нашим процветанием покончено, мы отброшены на пятьдесят лет назад, и слишком тяжелое бремя легло на плечи наших мальчиков, коим надо бы еще ходить в школу, и стариков, коим самое время дремать на солнышке. Но мы поднимемся, мы воспрянем, ибо у нас есть золотые сердца, подобные вашему. И доколе у нас это есть, пусть янки владеют всем прочим.

Пока фигура у Скарлетт не достигла таких пропорций, что даже большая черная шаль тети Питти не могла бы скрыть ее положения, они с Фрэнком частенько пробирались сквозь живую изгородь, чтобы присоединиться к вечерним посиделкам у крыльца Мелани. Скарлетт всегда садилась подальше от света, где она не только не привлекала к себе ненужного внимания, но и могла, оставаясь невидимой, услаждать свою душу созерцанием лица Эшли.

Только из-за Эшли ее и тянуло к этому дому, разговоры же наводили на нее тоску и печаль. Все беседы шли по одной, накатанной колее: во-первых, трудные времена, далее – политическая ситуация, после чего неизбежно – война. Леди сокрушались по поводу высоких цен на все и вся и спрашивали у джентльменов, как они думают – вернутся ли когда-нибудь лучшие дни. Всезнающие джентльмены уверенно заявляли, что да, безусловно. Просто вопрос времени. Это ведь временные трудности. Леди знали, что джентльмены лгут, а джентльмены знали, что леди знают, что они лгут. И все равно лгали, бодро и жизнерадостно, а леди притворялись, что верят им. И каждый понимал: трудные времена – это всерьез и надолго.

После того как вопрос о трудных временах бывал подвергнут всестороннему рассмотрению и закрыт, леди переходили к растущей наглости негров и оскорбительному виду саквояжников, говорили и о том, какое это унижение – на каждом шагу натыкаться на солдат янки. Неужели янки никогда не закончат в Джорджии эту свою Реконструкцию? Что думают джентльмены? И джентльмены с полной убежденностью доказывали, что с Реконструкцией будет покончено в два счета – ну, то есть как только демократы вновь получат право голоса. Дамы были достаточно тактичны, чтобы не спрашивать, когда же именно это случится. И, поставив точку на политике, джентльмены начинали про войну.

Когда и где бы ни встречались двое бывших конфедератов, разговор обязательно сводился к войне, а уж если собиралось вместе с дюжину или больше, то можно было заранее сказать, что всю войну они с большой энергией и знанием дела перевоюют заново. Главным же словечком в дебатах становилось «если бы».

– Если бы Англия признала нас…

– Если бы Джефф Дэвис реквизировал весь хлопок и переправил в Англию до того, как ужесточилась блокада…

– Если бы Лонгстрит в Геттисбурге подчинялся приказам…

– Если бы Джеб Стюарт не ввязался в тот рейд, когда был так нужен Бобу…

– Если б мы не потеряли Несокрушимого Джексона…

– Если б не падение Виксбурга…

– Если б нам выстоять еще хоть годок…

И уж непременно:

– Если б не заменили Джонстона Худом…

Или:

– Если бы в Долтоне поставили командующим Худа, а не Джонстона…

Если бы! Если бы! Обычно мягкая, протяжная речь убыстрялась, становилась отрывистой, возбужденной, подгоняемая воспоминаниями о тех днях, когда все они – пехотинцы, конники, артиллеристы – были на самом гребне; они говорили и говорили, возрождая перед закатом, на пороге безнадежной и неизбежной своей зимы полуденный жар своего неповторимого лета.

«Они ни о чем другом и не говорят, – думала Скарлетт. – Для них ничего другого не существует. Только война. Вечно война. Так и будут говорить о войне, до самой смерти».

Она огляделась вокруг и увидела мальчишек на коленях у отцов – глазенки горят, рты открыты, дыхание участилось – они впитывают в себя рассказы о ночных вылазках, о лихих кавалерийских налетах, о флагах, воткнутых во вражеский бруствер. В жужжании голосов им слышится мятежный клич, они видят наяву солдат, идущих под дождем, с израненными босыми ногами, с намокшими драными знаменами.

«И эти дети тоже ни о чем другом говорить не смогут. Они будут думать, как это было прекрасно, как доблестно – сразиться с врагом и вернуться домой слепыми, калеками, а то и не вернуться вовсе. Всем нравится вспоминать войну, говорить о ней. А мне нет. Я не хочу даже думать о ней. Забыла бы все, если б могла – о, если б только могла!»

Поеживаясь, она слушала, как Мелани рассказывает случаи из их жизни в «Таре», выставляя ее героиней, когда Скарлетт встала перед захватчиками и не позволила им забрать саблю Чарлза или когда тушила пожар. Воспоминания об этом не доставляли Скарлетт радости, не тешили ее гордость, она вообще не хотела думать о таких вещах.

«Ну почему они не могут забыть? Почему не хотят, не могут смотреть вперед, а не назад? Мы были дураки, что ввязались в эту войну, и чем скорее ее забудем, тем будет лучше всем».

Но никто не хотел забывать, никто, кроме, похоже, ее одной, так что Скарлетт, не кривя душой, могла сказать Мелани, что стесняется появляться на людях, даже и в темноте. Такое объяснение было принято с готовностью, поскольку Мелани отличалась сверхчувствительностью во всем, что касалось деторождения. Мелани страстно желала второго ребенка, но и доктор Мид, и доктор Фонтейн в один голос заявили, что ребенок будет стоить ей жизни. Поэтому, лишь отчасти покорившись судьбе, она значительную часть времени проводила со Скарлетт, радуясь хотя бы чужой беременности. Скарлетт же совсем не жаждала вынашивать ребенка и досадовала, как это все не ко времени; естественно, что отношение Мелани представлялось ей верхом сентиментальной глупости. Но было у Скарлетт и некое запретное удовольствие: врачебный приговор делал невозможной интимную близость Эшли с женой.

Теперь Скарлетт видела Эшли часто, но никогда – одного. Он заходил к ним по пути домой с лесопилки и докладывал о работе за день, но при этом всегда присутствовали Фрэнк и Питти или, того хуже, Индия и Мелли. Скарлетт могла задавать лишь сугубо деловые вопросы, что-то предлагать и под конец произносить: «Было очень мило с вашей стороны заглянуть к нам. Спокойной ночи».

Если б она не ждала ребенка! Ведь была бы возможность – сам Бог велел! – выезжать с ним каждое утро на лесопилку, ехать безлюдной лесной дорогой, вдали от испытующих глаз, и можно было бы представить себя опять в своем графстве, в те бестревожные, несуетные довоенные дни.

Нет, она не стала бы и пытаться вытянуть из него хоть слово любви! Вообще не касалась бы любви ни словом, ни взглядом, ни жестом. Она же дала себе зарок – больше никогда этого не делать. Но может быть, если они окажутся наедине, еще хоть разочек, он сбросит эту маску безличной учтивости, которую носит с самого приезда в Атланту. Может быть, он опять станет самим собой, тем Эшли, которого она знала до барбекю, до того как между ними впервые возник разговор о любви. Если им нельзя быть возлюбленными, можно ведь опять стать друзьями, и она согревала бы свое застывшее, одинокое сердце в тепле его дружелюбия.

«Ах, родить бы скорей, и дело с концом, – носились нетерпеливые мысли. – Тогда я могла бы ездить с ним каждый день, и мы говорили бы, говорили…»

Но не только желание быть рядом с ним заставляло ее терзаться от беспомощности в своем заточении. Она явно нужна была на лесопилках. Ее предприятия стали терять деньги с того самого момента, как она отошла от деятельной роли управляющего, переложив ответственность на Эшли и Хью.

От Хью совершенно не было толку, хоть он и старался изо всех сил. Торговец он был никакой, а босс на производстве и того хуже. Кто угодно мог провести его с ценами. Если какому-нибудь ловкачу подрядчику приходило на ум сказать, что, мол, доски ниже качеством, чем было оговорено, и не стоят запрошенной цены, Хью, как и положено джентльмену, немедленно извинялся и сбавлял цену. Узнав, сколько он выручил за тысячу футов полового настила, Скарлетт разразилась злыми слезами. Доски наивысшего сорта, а он спустил их практически даром! И с рабочей силой он не управляется. Негры настояли, чтобы он платил им каждый день, и частенько получку свою пропивали сразу, так что на следующее утро не могли поднять головы, какая уж там работа. В подобных случаях Хью вынужден был охотиться за новыми работниками, а лесопилка тем временем простаивала. В результате Хью не с чем было приезжать в город, лес у него по нескольку дней не продавался.

Видя, как выгода скользит у него между пальцев, Скарлетт приходила в бешенство от его тупости и собственного бессилия. Вот прямо сразу, как только родится ребенок и можно будет снова заняться делом, в тот же миг она избавится от Хью и наймет кого-нибудь другого. Любой человек будет лучше этого недотепы. И больше она не сглупит с этими вольными неграми – то и дело отлынивают от работы. Да разве с ними вообще можно на что-то рассчитывать, у кого это, интересно, получится?

– Знаешь что, Фрэнк, – сказала она однажды после бурного объяснения с Хью по поводу очередной неявки рабочих. – Я почти готова ставить на лесопилки заключенных. Мы недавно разговорились с Джонни Галлегером, он десятник у Томми Уэллберна, так вот, мы говорили, до чего же трудно заставить черных сделать что-либо путное, а он и спрашивает, почему бы мне не использовать арестантов. Мне показалось, идея неплохая. Говорит, обойдется это почти даром, кормить их можно чем попало, а работу с них требовать любую, и никакое такое вольное бюро не напустит на меня своих шершней, их законы к этим вещам отношения не имеют. В общем, как только у Галлегера закончится контракт с Томми, я намерена нанять его вместо Хью. Если человек сумел заставить прилично работать шайку неотесанных ирландцев, то уж из арестантов наверняка выжмут все.

«Из арестантов»! Фрэнк онемел. Ничего более дикого еще не зарождалось в голове у Скарлетт. Это было даже хуже, чем ее идея с постройкой салуна. Да, скверней не придумаешь – во всяком случае, по меркам Фрэнка и тех консервативных кругов, в которых он вращался. Система подряда заключенных возникла из-за нищенского положения штата после войны. Не имея средств на содержание заключенных, штат сдавал их внаймы тем, кому требовались большие партии рабочей силы, например на лесоповале, на заготовке скипидара или на строительстве железных дорог. Фрэнк и его тихие, богобоязненные друзья осознавали необходимость такой системы, но все равно считали ее в высшей степени предосудительной. Многие из них и рабства не одобряли, а уж это казалось им куда хуже.

И Скарлетт захотела взять заключенных! Фрэнк знал, что, если она так поступит, он уже никогда больше не сможет ходить с высоко поднятой головой. Это будет гораздо хуже, чем самой владеть и управлять лесопилками, хуже всего, что она до сих пор делала. Его прежние возражения всегда диктовались вопросом: «Что скажут люди?» Но тут… Тут дело было не в боязни общественного мнения, дело было серьезней. Он усматривал в этом торговлю человеческим телом, сродни проституции, и считал, что возьмет грех на душу, если позволит ей такое.

Будучи убежден в неправоте жены, Фрэнк даже набрался храбрости запретить ей эту затею, причем высказался так строго, что она примолкла от изумления. Потом, чтобы успокоить его, Скарлетт пробормотала смиренно, что на самом-то деле вовсе этого не хотела. Просто Хью совершенно вывел ее из себя с этими вольными неграми, вот она и сорвалась. Однако про себя продолжала это обдумывать, и довольно упорно. Труд заключенных мог бы разрешить одну из самых тяжких ее проблем, но если Фрэнк так это воспринимает…

Скарлетт вздохнула. Если б хоть одна лесопилка была доходной, можно было бы как-то выстоять. Но у Эшли дела обстояли не намного лучше, чем у Хью.

Сначала ее неприятно поразило, что в руках у Эшли лесопилка не стала немедленно приносить вдвое больше дохода, чем под ее собственным управлением. Как же так: он такой умный и проницательный, он прочел такую уйму книг! Совершенно непонятно, что могло бы ему помешать добиться блестящих успехов и заработать кучу денег. Однако преуспел он ничуть не больше Хью. Неопытность, ошибки, полное отсутствие деловой хватки плюс невероятная щепетильность, абсолютно лишняя в торговле, – та же история, что и с Хью.

Любящее сердце Скарлетт тут же нашло оправдание для Эшли; она ни в коем случае не желала ставить этих двоих на одну доску. Хью безнадежно глуп, а Эшли просто новичок в бизнесе. И тем не менее являлась непрошеная мысль, что Эшли никогда не смог бы так быстро произвести в уме подсчеты и дать верную цену, как она сама. Порой она гадала, научится ли он вообще когда-нибудь отличать дранку от бруса. А поскольку он был джентльмен и сам по себе достоин исключительного доверия, то доверял любому встречному мошеннику и не раз терпел бы по этой причине убытки, если б не ее своевременное тактичное вмешательство. Когда ему человек нравился – а ему, похоже, нравилась уйма народа, – он отпускал древесину в кредит, даже не подумав выяснить, имеются ли у того деньги в банке или какая-то собственность. В этом смысле они с Фрэнком оказались одного поля ягоды.

Но разумеется, он всему научится! А пока он учится, она должна любовно опекать его и терпеливо, по-матерински прощать ему ошибки. Каждый вечер, когда он заходил к ним в дом, измотанный и обескураженный, она, желая ему помочь, без устали изощрялась в тактичных, ненавязчивых предложениях. Но, несмотря на все старания подбодрить и поощрить его, в глазах у него стояло какое-то мертвенное выражение. Для нее это было непостижимо и страшно. Он был другой, совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Вот если бы удалось побыть с ним наедине, возможно, ей открылась бы причина этой перемены.

Такое положение стоило ей многих бессонных ночей. Она волновалась из-за Эшли, понимая, что он несчастлив и что это его состояние мешает ему стать хорошим дельцом. Вот уж форменное мучение – обе ее лесопилки находятся в руках таких бестолковых людей, как Хью и Эшли, а конкуренты уводят у нее из-под носа самых лучших заказчиков! А ведь она так потрудилась, так тщательно все спланировала на время своей беспомощности. Ах, если бы можно было вернуться к работе! Она бы не дала Эшли распускаться, и тогда бы он быстренько всему обучился. А Джонни Галлегер управлял бы второй лесопилкой, сама же она ведала бы продажей, и все стало бы на место. А Хью, если еще хочет работать на нее, пусть водит фургон, для этого он в самый раз.

Правда, Галлегер производит впечатление человека не слишком чистоплотного, при всей своей смекалке, но… где взять другого? Почему, спрашивается, если человек и ловок и честен, он ни за что не желает работать у нее? Вот бы одного такого залучить вместо Хью – и уже можно было бы перестать беспокоиться, но…

Томми Уэллберн хоть и скрюченный, а слывет лучшим подрядчиком в городе, деньги прямо чеканит, так люди говорят. Миссис Мерривезер и Рене теперь процветают, у них своя пекарня и кондитерская. Рене устроил там все с французским шиком, а дед Мерривезер, довольный, что вылез из своего закутка у печки, водит вместо него фургон с пирогами. У младших Симмонсов кирпичный заводик, работа идет круглые сутки, в три смены. А Келлс Уайтинг гребет денежки на своем выпрямителе волос: удумал внушать неграм, что с курчавой головой их не допустят к выборам.

И у всех так, у всех толковых молодых людей, кого она знала: у врачей, адвокатов, лавочников. Апатия, охватившая их сразу после войны, прошла бесследно, все озабочены, как сколотить состояние, у каждого своих дел по горло, не до нее. Не при деле оказались только люди типа Хью… и Эшли.

Вот незадача – пытаться наладить бизнес, когда ты с животом!

«Хватит с меня детей, – решила Скарлетт. – Я не собираюсь уподобиться другим женщинам: что ни год, то младенец. Святые угодники, да я же на полгода должна забросить свои лесопилки, а теперь я вижу, что их нельзя оставить ни на день. Скажу Фрэнку, что больше у меня детей не будет».

Конечно, Фрэнк хочет большую семью, но уж с Фрэнком она как-нибудь справится. Она определилась твердо. Это ее последний ребенок. Лесопилки гораздо важнее.