Глава 40

В ту ночь Скарлетт не спалось. Когда занялся рассвет и солнце высветило темные верхушки сосен на холмах, она поднялась с примятой постели, села к окну, положила утомленную свою голову на руки и стала смотреть на хозяйство «Тары» – птичник, гумно, фруктовый сад и на хлопковые поля вдали. Такая свежесть и тишина кругом, и молодая зелень в росе. Хлопчатник рядками подействовал подобно капле бальзама, принес утешение скорбящей душе. В лучах восходящего солнца перед ней была вся «Тара» – мирная и спокойная, хорошо ухоженная, и видно, что любимая, хотя хозяин ее лежит мертвый…

Приземистый бревенчатый птичник обмазан глиной от крыс и ласок и чисто выбелен, как и конюшня. В огороде – ряды кукурузы, ярко-желтая тыква, грядки фасоли и репы – все прополото и аккуратно обнесено забором из дубовых кольев. В саду никаких лопухов и бурьяна, только маргаритки цветут на земле под длинными шеренгами деревьев. Солнце выхватывает то блестящий бок яблока, то розовый пушок персика, полускрытого в зелени листвы. А дальше расположились извилистыми полосами кусты хлопчатника, неподвижные, сверкающие свежей зеленью в золоте утреннего неба. Утки и куры переваливались, семенили со двора к полям – там под кустами, в мягкой, взрыхленной земле водились отборные червяки и слизни.

Скарлетт переполнилась нежностью и благодарностью к Уиллу: ведь это все он. Даже ее преданность Эшли не могла заставить ее поверить, что своим благоденствием и процветанием «Тара» обязана ему: это дело рук не плантатора-аристократа, а мелкого фермера, не знающего устали работяги, который полюбил эту землю. Сейчас «Тара» была, так сказать, двухлошадной фермой, а вовсе не господской плантацией иных времен, когда на пастбищах нагуливали бока мулы и брыкались прекрасные кони, а поля кукурузы и хлопчатника простирались насколько хватал глаз. Но то, что от всего этого сохранилось, было в хорошем состоянии, а те акры, что лежали невозделанными, можно будет вернуть к жизни, когда наступят лучшие дни; эта земля после отдыха станет еще плодороднее.

Уилл сделал больше, чем просто завел ферму в несколько акров. Он поставил суровый заслон двум главным врагам всех плантаторов Джорджии: сосняку-самосеву и ползучим зарослям ежевики. Они не пробирались тайком в сады и огороды, на пастбища и лужайки «Тары», не укоренялись наглым образом у самых крылечек, как это произошло на множестве плантаций по всему штату.

У Скарлетт сердце замерло при мысли о том, как близка была «Тара» к полному одичанию. Они с Уиллом сделали большое дело. Они отбились от янки, саквояжников и посягательств самой Природы. А в довершение ко всему Уилл сказал, что после уборки хлопка ей не будет больше необходимости присылать им деньги – если только еще какой-нибудь саквояжник не положит глаз на «Тару» и не поднимет в очередной раз налоги до небес. Скарлетт понимала, что Уиллу придется очень тяжело без ее помощи, но и восхищалась им, проникаясь уважением к его независимости. Пока он был на положении наемного работника, он мог брать у нее деньги, но теперь, становясь ее родственником и хозяином в доме, намерен был полагаться только на собственные силы. Да, Уилла им сам Господь Бог послал.

Прошлым вечером Порк вырыл свежую могилу рядом с могилой Эллен и теперь стоял с лопатой в руке над горкой влажной красной глины, которую уже скоро должен будет вернуть на место. Скарлетт стояла позади него, в кружевной тени искривленного, с низкими ветвями кедра, прячась от жгучего июньского солнца, острыми лучами пронизавшего хвою, и старательно отводя глаза от красного провала впереди. По тропе от дома, шагая медленно и неловко, приближались четверо: Джим Тарлтон, маленький Хью Манро, Алекс Фонтейн и младший внук старого Мак-Ра несли на двух дубовых досках гроб с телом Джералда. Следом на почтительном расстоянии брели соседи и друзья – большая, беспорядочная толпа плохо одетых молчаливых людей. Пока они шли садом, по залитой солнцем дорожке, Порк склонил голову, уперся лбом в черенок своей лопаты и заплакал. Скарлетт посмотрела на него без любопытства, но все же удивилась: за то не слишком долгое время, что она провела в Атланте, угольно-черные завитки на затылке у Порка подернулись сильной сединой.

Она устало поблагодарила Бога, что выплакала все слезы еще накануне и теперь может стоять прямо, с сухими глазами. У нее за плечом громко рыдала, давилась слезами Сьюлен, эти звуки раздражали невыносимо; Скарлетт сжала руки в замок, чтобы как-то удержаться и не залепить ей хорошую оплеуху по опухшей физиономии. Ведь это она, Сью, была причиной смерти отца, пусть это и не входило в ее намерения. Так должна же она хотя бы соблюдать приличия перед лицом враждебно настроенных соседей. Ни один человек не заговорил с ней в то утро, даже не взглянул сочувственно. Они подходили к Скарлетт, тихонько ее целовали, пожимали ей руку, шептали душевные слова Кэррин и даже Порку, но не Сьюлен – люди смотрели сквозь нее, как будто ее здесь нет.

По их разумению, она совершила нечто худшее, чем отцеубийство. Она старалась толкнуть Джералда на измену Югу. То есть пыталась обесчестить все это тесно спаянное, полное мрачной решимости сообщество. Она разрушила оплот, каковой являло собой графство в глазах всего мира. Своей попыткой получить деньги с правительства янки она уравняла себя с саквояжниками и перебежчиками, а это враги куда более ненавистные, чем были когда-то солдаты янки. Она, член семьи стойких сторонников Конфедерации, плантаторской семьи, – она перешла на сторону врага и таким образом навлекла позор на каждое семейство в графстве.

Под гнетом скорби в них бурлило негодование. Особенно выделялись трое: старый Мак-Ра, приятель и собутыльник Джералда еще с тех давних пор, когда тот перебрался в предгорья из Саванны; бабушка Фонтейн, любившая его за то, что он был мужем Эллен, и миссис Тарлтон, для которой Джералд был родной душой, поскольку, как она часто говаривала, только он во всей округе умел отличить жеребца от мерина.

Эта троица, стоявшая с агрессивным видом в затененной гостиной, где лежал Джералд перед погребением, обеспокоила Эшли и Уилла, и они удалились в кабинет Эллен посовещаться.

– Кое-кто собирается высказаться насчет Сьюлен, – напрямую заявил Уилл, перекусив пополам свою соломинку. – Они считают, сейчас это будет в самую точку, и повод есть. Может, и есть. Не мне судить. Но знаешь, Эшли, правы они или нет, а нам с тобой, как мужчинам этой семьи, придется давать им отпор, и тогда начнется свара. Со старым Мак-Ра никто не справится, он глухой, как пень, и ничего не услышит, хоть ты ори ему в ухо. И тебе известно, что не родился еще тот человек, кто мог бы помешать бабушке Фонтейн выразить свое мнение. Ну а миссис Тарлтон – ты сам видел, как она выкатывает свои рыжие глазищи, стоит ей только взглянуть на Сью. Так и прядает ушами, ждет не дождется подходящего случая. Если кто-то из них скажет хоть словечко, мы обязаны будем ответить, а у нас в «Таре» и без того бед навалом, не хватало только, чтобы все соседи отвернулись.

Эшли тоскливо вздохнул. Бешеный нрав соседей был знаком ему лучше, чем Уиллу: в довоенные времена от милого обычая говорить прощальные слова у гроба происходила добрая половина всех ссор в графстве, случались и перестрелки. По большей части в этих речах покойный представал чистым ангелом, однако бывало всякое. Издерганная, нервная родня покойного могла усмотреть в словах, проникнутых величайшим уважением, совсем иной смысл, и тут же вспыхивала распря – едва последние комья земли упадут на гроб.

В отсутствие священника провести панихиду предстояло Эшли – по молитвеннику Кэррин, без чьей-либо помощи, так как содействие протестантских и методистских проповедников из Джонсборо и Фейетвилла было отвергнуто. Кэррин, самая ревностная католичка среди сестер, страшно расстроилась, узнав, что Скарлетт не позаботилась привезти с собой священника из Атланты. Немного утешило ее лишь напоминание, что, когда к ним приедет святой отец венчать Сьюлен с Уиллом, он сможет и отслужить заупокойную по Джералду. Именно она воспротивилась участию служителей другой церкви и передала все дело в руки Эшли, отметив в своем молитвеннике места, которые следует читать. Эшли прислонился к старинному секретеру и наморщил лоб: он понимал, что ответственность за предотвращение неприятностей лежит целиком на нем, но, памятуя о взрывоопасном характере своих соседей, возможности такой не видел.

– Ничего тут не поделаешь, Уилл, – признался он и взъерошил свои льняные волосы. – Не могу же я посадить под замок бабушку Фонтейн и старого Мак-Ра. Или рот заткнуть миссис Тарлтон. А самое мягкое, что от них услышишь, – так это что Сьюлен убийца, предательница и, если б не она, мистер О’Хара сейчас был бы жив. Отвратительный все же обычай – произносить речи над покойником. Варварство какое-то.

– Послушай-ка, Эш, – осторожно начал Уилл. – Я ведь на то и целю, чтобы никто ничего не мог сказать против Сьюлен, а кто там чего думает, не важно. Предоставь это дело мне. Как закончишь с чтением и молитвами и спросишь, не желает ли кто-нибудь сказать несколько слов, то смотри прямо на меня, тогда я смогу говорить первым.

А Скарлетт, наблюдавшая за стараниями носильщиков протиснуть гроб сквозь узкий вход на кладбище, и в мыслях не имела, что за похоронами должны последовать какие-то еще неприятности. С тяжелым сердцем она размышляла о том, что вместе с Джералдом она хоронит одно из последних звеньев цепочки, соединявшей ее с прошлым, с порой беззаботного счастья.

В конце концов носильщики опустили гроб на землю у свежей могилы и теперь стояли, разминая ноющие пальцы. Эшли, Мелани, Уилл прошли гуськом в огороженное пространство и встали позади дочерей О’Хара. Дальше столпились ближайшие соседи – все, кто только сумел поместиться, а остальные стояли снаружи, за кирпичной стенкой. Размеры толпы удивили и тронули Скарлетт. При нынешних трудностях с транспортом… Да, это очень любезно с их стороны, что все-таки приехали. Человек пятьдесят – шестьдесят, причем многие из таких отдаленных мест, что приходится только гадать, как это они вообще узнали и успели ко времени. Тут были целые семьи из Джонсборо, Фейетвилла, Лавджоя, и с ними черные слуги. Много мелких фермеров откуда-то из-за реки, крекеры из лесной глухомани и жители болотных низин. Мужчины с болот выделялись ростом – худющие, долговязые бородачи в домотканой одежде, в енотовых шапках, под мышкой ружье, за щекой табачная жвачка. И женщины с ними – босые ноги утопают в мягком красноземе, на губах следы табака. Лица под чепцами – исхудалые, малярийно-желтые, но промытые до блеска, а свеженаглаженные ситцевые платья топорщатся и посверкивают от крахмала.

Ближние соседи явились в полном составе. Бабушка Фонтейн, ссохшаяся, сморщенная, нахохленная, как старая птица в пору линьки, стояла, опираясь на палку. Из-за спины ей что-то нашептывали Салли Манро-Фонтейн и молодая мисс: пытались, видно, усадить ее на кирпичную кладку, даже за юбку дергали, но тщетно. Бабушкиного мужа, Старого Доктора, с ними не было, он умер за два месяца до того, и жизнь почти перестала биться в ее старческих глазах, еще недавно таких ярких, зловредных и острых. Кэтлин Калверт-Хилтон стояла в одиночестве, как и положено той, чей муж способствовал этой трагедии; склоненное лицо укрылось под полями выгоревшего капора. Скарлетт с изумлением обнаружила, что ее перкалевое платье все в сальных пятнах, а руки грязные и веснушчатые. Даже с черными обводами под ногтями. В этой Кэтлин ничего не осталось от благородного семейства Калверт. Она выглядела как крекер, а то и хуже. Как белая шантрапа – неумелая, ленивая неряха, пустое место.

«Скоро дойдет и до того, что будет табак нюхать, если еще не дошло, – ужаснулась Скарлетт. – Боже правый! Какое падение!»

Она содрогнулась и отвела взгляд от Кэтлин, осознав внезапно, как узка непреодолимая, казалось бы, пропасть между благородством и жалкой нищетой.

«А меня выручает только здравый смысл и деловая хватка, – подумала она и ощутила прилив гордости, вспомнив, что после капитуляции они с Кэтлин находились в одинаковом положении и обе начинали с пустыми руками и с тем, что в голове. – Я выкрутилась не так уж плохо!» Скарлетт вздернула подбородок и заулыбалась.

Но улыбка застыла у нее на губах, не успев расцвести: Скарлетт наткнулась на возмущенный взгляд миссис Тарлтон. Карие глаза дамы покраснели от слез; укорив Скарлетт взором, она вновь вперилась в Сьюлен, и этот ее гневный, яростный, упорный взгляд не сулил сестрице ничего хорошего. Рядом с миссис Тарлтон стоял ее муж, а позади – четыре дочери. В этой торжественной и строгой обстановке их рыжие волосы смотрелись непристойным нарушением приличий. В рыжих глазах светилась энергия диких зверенышей, жизнерадостных и опасных.

Ноги перестали топтаться, шляпы были сняты, руки сложены, прекратилось даже шуршание юбок: это Эшли шагнул вперед с зачитанным молитвенником Кэррин в руке. С минуту он стоял, опустив глаза; солнце окружило его голову золотым нимбом. Глубокая тишина накрыла собравшихся – столь глубокая, что шорох ветра в жесткой листве магнолии донесся до них совершенно явственно, а далекий, однообразный крик пересмешника показался невыносимо громким и печальным. Эшли начал читать молитвы; его звучный, выразительный голос произносил ясные, полные величия слова, и люди склоняли голову.

У Скарлетт перехватило горло. «О, как прекрасен этот голос! Если уж кто-то должен совершить это для папы, я рада, что это выпало Эшли. По-моему, он лучше любого священника. Хорошо, что папу хоронит близкий человек, а не кто-нибудь посторонний».

Подойдя к молитвам о душах в чистилище – а Кэррин отметила и эту часть для чтения, – Эшли вдруг захлопнул книгу. Только Кэррин и заметила, что он что-то пропустил, и недоуменно подняла глаза, когда он вместо этого принялся за «Отче наш». Эшли знал, что половина из присутствующих и слыхом не слыхала ни о каком таком чистилище, а те, кто слышал, сочтут себя лично оскорбленными, если он намекнет, хотя бы и в молитве, что такой прекрасный человек, как мистер О’Хара, не попадет прямиком в рай. Поэтому, из уважения к общественному мнению, он опустил все упоминания о чистилище. Люди сердечно откликнулись на «Отче наш», стали молиться вместе, но их голоса скоро смешались и умолкли – он начал «Аве, Мария». Они не знали этой молитвы, ни разу ее не слышали и теперь украдкой посматривали друг на друга, пока девушки О’Хара, Мелани и слуги из «Тары» повторяли хором:

– Молись за нас, ныне и в наш смертный час. Аминь.

И тут Эшли поднял голову и замер в нерешительности. Соседи смотрели на него выжидающе, меняя позу, становясь поудобнее в предвкушении длинной проповеди. Они ждали от него продолжения обряда: никому и в голову не приходило, что католическая служба уже окончена. Похороны здесь всегда бывали долгими. Церемонию проводили баптистские и методистские служители, они не устраивали молебнов, а импровизировали по обстоятельствам, и редкий случай, чтобы они прекращали действо, пока все присутствующие не зальются слезами, а женская родня покойного не начнет издавать горестные вскрики. Соседи будут в шоке, они обидятся и рассердятся, если этими краткими молитвами и ограничится служба по их горячо любимому другу, и Эшли понимал это лучше всех. Событие будет неделями дебатироваться за обеденными столами, и в конце концов все графство сойдется во мнении, что девицы О’Хара не выказали должного уважения своему отцу.

Поэтому, бросив быстрый извиняющийся взгляд на Кэррин, Эшли опять склонил голову и стал читать по памяти из епископальной заупокойной – он не раз читал ее над рабами, которых хоронили в «Двенадцати дубах».

– Я есть воскрешение и жизнь… и всякий, кто верует в Меня… тот жив во Мне… и нет смерти для него.

Текст вспоминался не сразу, Эшли говорил медленно, иногда проваливаясь в молчание, затягивая паузы в ожидании, пока следующая фраза всплывет в памяти. Такая размеренная, взвешенная манера чтения придавала каждому слову еще большую значимость и производила сильное впечатление на слушателей. Те, кто стояли до сих пор с сухими глазами, полезли за платками. Убежденные баптисты и методисты, они сочли это продолжением католического ритуала и тут же переменили свое изначальное мнение, что у католиков службы холодные и насквозь папистские. Сьюлен и Скарлетт были равно невежественны в подобных вещах, слова казались им утешительными и очень красивыми. Только Мелани и Кэррин осознавали, что истого католика, ирландца провожают на вечный покой по обряду англичан. Но Кэррин была совершенно подавлена горем и обидой на вероломство Эшли, у нее не было сил вмешаться.

Закончив, Эшли обвел толпу печальным взглядом ясных серых глаз. Он увидел Уилла, их взгляды скрестились, и Эшли произнес:

– Есть среди вас желающие сказать прощальное слово?

Миссис Тарлтон нервически дернулась, но, прежде чем она успела что-то предпринять, Уилл тяжело шагнул вперед, встал у изголовья гроба и заговорил.

– Друзья, – начал он своим ровным, глуховатым голосом, – вы, наверное, считаете, я не по чину беру, лезу вперед, хотя и знал-то мистера О’Хара всего с годок, а вы все знакомы с ним лет по двадцать, если не больше. Но вот вам мое оправдание. Проживи он хоть месяцем дольше, я бы получил право назвать его отцом.

Вокруг прошелестел шумок удивления. Хорошие манеры не позволяли людям шептаться, но все выпрямились, вытянули шеи и уставились на склоненную головку Кэррин. Про его бессловесную привязанность к ней знали все. Увидев, в каком направлении устремились взгляды, Уилл продолжал как ни в чем не бывало:

– Ну и вот, раз я женюсь на мисс Сьюлен, как только приедет священник из Атланты, то я и подумал: наверно, это дает мне право говорить первым.

Конец фразы потонул в легком шипящем звуке, поднявшемся над толпой и быстро превратившемся в жужжание потревоженного улья. В этом звуке слышалось возмущение, досада, разочарование. Уилл здесь всем был по нраву, его уважали за то, что он сделал для «Тары». Всем и каждому было известно, что его нежность принадлежит Кэррин, и вдруг такое сообщение. В голове не укладывается! Старина Уилл, добрый малый – и вдруг женится на мелкой пакостнице, на этой отвратительной, подлой Сьюлен О’Хара!

В воздухе почувствовалось напряжение. У миссис Тарлтон сделался колючий взгляд, а губы зашевелились, произнося беззвучные слова. В тишине все услышали высокой голос старого Мак-Ра, требующего от внука объяснить ему, что такое было сказано. Уилл стоял перед всем народом, не изменившись в лице, по-прежнему спокойный и мягкий, но в светлой синеве его глаз появилось нечто новое: попробуйте, дескать, хоть слово сказать о моей будущей жене. С минуту весы общественного мнения колебались между искренней симпатией к Уиллу и презрением к Сьюлен. Выиграл Уилл. И он продолжал, как будто возникшая пауза была совершенно естественной:

– Я не знал мистера О’Хара в расцвете сил, не то что вы. Лично я знал только прекрасного старого джентльмена, несколько странного. Но я слышал ваши разговоры и рассказы про то, каким он был. И вот что хочу сказать. Это был настоящий ирландец, борец, и настоящий джентльмен-южанин, и такой верный конфедерат, каких еще поискать. А лучшего сочетания и быть не может. Нам, вероятно, таких людей больше встречать не придется, потому что времена, когда рождались такие люди, ушли в прошлое, как и он сам. Он родился в чужой стране, но человек, которого мы сегодня здесь хороним, по духу больше принадлежал Джорджии, чем любой из нас, кто сейчас скорбит о нем. Он жил нашей жизнью, он любил эту землю и, если на то пошло, погиб за наше Дело, как солдат. Он был одним из нас, в нем все было – и наша доброта, и наша дурь, и наша сила, и наши слабости. Если он в чем был убежден, стремился к чему-то всей душой – ничто его не могло остановить, и не боялся он ничего, что ходит в кожаных башмаках. И не существовало такой силы вне его, которая могла бы настичь и уничтожить его.

Он не убоялся английских властей, когда его разыскивали и хотели повесить. Просто взял и исчез, оставил родину. В эту страну он приехал бедняком, но и это его ничуть не обескуражило. Стал работать, нажил денег. И сюда не побоялся перебраться, когда тут еще был дикий край, индейцев только-только прогнали. Он обустроил большую плантацию на нетронутых землях. А когда пришла война и деньги у него начали таять, его не страшило, что опять обнищает. Потом янки нахлынули в «Тару», они вполне могли спалить его вместе с домом или так убить, не глядя, но он не дрогнул, ни на шаг не отступил. Просто встал перед ними, как в землю врос, и отстоял свое! Вот я и говорю: все наши хорошие, сильные стороны были и в нем. Ничто на свете не могло бы сокрушить нас извне.

Но было в нем и наше общее уязвимое место: его можно было подорвать изнутри. Я к чему клоню: то, чего не мог сделать с ним весь свет, сделало его собственное сердце. Когда умерла миссис О’Хара, то вместе с ней умерло его сердце, он был уничтожен. А то, что мы видели, бродило тут вокруг, – это уж был не он.

Уилл помолчал, обвел спокойным взглядом круг лиц. Люди стояли на припеке, не двигаясь, словно зачарованные; если в ком и кипела злость на Сьюлен, сейчас это забылось. На секунду он задержал взгляд на Скарлетт и чуть прищурился; от уголков глаз разбежались лучики – он как будто улыбался ей и утешал. И Скарлетт, изо всех сил старавшаяся не заплакать, загнать слезы внутрь, действительно почувствовала облегчение. Уилл говорил общепонятное, обращался к здравому смыслу, а не пустословил насчет воссоединения душ в ином, лучшем мире, не призывал смириться перед промыслом Божьим. Скарлетт же всегда черпала силы и утешение в здравом смысле.

– Я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь из вас подумал о нем хуже, раз он сломался. И вы все, и я тоже – мы все в этом смысле похожи на него, мы все одинаковы. У каждого внутри есть слабое место. Нас ничто подмять не может, и никакая напасть нас не уничтожила бы, а уж его-то и подавно. Ни янки, ни саквояжники, ни трудные времена, ни высокие налоги, ни даже самый жестокий голод. А вот сердечная слабость, сердечная привязанность – это скрутит тебя, и глазом не моргнешь. И не обязательно из-за потери человека, которого любишь, как случилось с мистером О’Хара. У каждого своя ходовая пружина, свой источник жизни. Я к чему веду: если этот источник разрушить, если сломать твою пружинку, то лучше и не жить. Такому человеку не найти себе места на земле, он счастливее будет в смерти. Потому я и говорю: сейчас у вас нет причины горевать по ушедшему. Самое время горевать было тогда, когда тут прошелся Шерман и мистер О’Хара потерял свою жену и свое сердце. Чего ж теперь скорбеть, что телесная оболочка соединилась с сердцем. Если только нам себя чересчур жалко, но едва ли мы такие уж законченные себялюбцы. Это говорю я, человек, который любил его, как родного отца… и хватит, наверное, речей, если вы не против. Родным его больно слушать, по отношению к ним это будет немилосердно. – Уилл повернулся к миссис Тарлтон и сказал, понизив голос: – Могу я попросить вас, мэм, увести Скарлетт в дом? Нехорошо ей стоять так долго на солнцепеке. И у бабушки Фонтейн не слишком бодрый вид – не подумайте только, что я проявляю к ней неуважение.

От такого резкого перехода к собственной персоне Скарлетт залилась краской смущения; все глаза устремились на нее. С какой стати Уилл оповещает о ее беременности? И без того уже не скрыть. Устыдившись, она бросила на него сердитый взгляд, но Уилл своим невозмутимым видом заставил ее утихомириться.

«Пожалуйста, – сказал он ей одними глазами. – Я знаю, что делаю».

Он уже стал мужчиной в доме, главой семьи! Не желая, однако, устраивать сцену, Скарлетт покорно повернулась к миссис Тарлтон. А эта леди, чьи мысли, как того и добивался Уилл, были внезапно переключены с ненавистной Сьюлен на вечно волнующую тему воспроизведения потомства, у животных ли, у людей, – да, миссис Тарлтон тут же подхватила Скарлетт под руку:

– Пойдем домой, душенька.

Она была теперь воплощением доброты и заинтересованности, и Скарлетт смиренно дала себя увести. Люди расступались перед ними, освобождая узкий проход, бормотали что-то сочувственное, а некоторые поглаживали, похлопывали легонько по руке, по плечу – утешали, подбадривали. Когда Скарлетт оказалась рядом с бабушкой Фонтейн, старая дама протянула к ней скрюченную, кожистую свою лапку и сказала:

– Дай-ка мне руку, детка. – Потом кинула свирепый взгляд на Салли и молодую мисс и добавила: – Нет, не подходите. Не надо мне вас.

Медленно продвигаясь сквозь толпу, смыкавшуюся у них за спиной, они выбрались на тенистую аллею, ведущую к дому. Миссис Тарлтон всей душой стремилась быть полезной и потому так крепко подпирала Скарлетт под локоть, что чуть не отрывала ее от земли.

– Нет, ну почему он так поступил? – возмущенно воскликнула Скарлетт, когда их уже не могли услышать. – Ведь практически он объявил: «Посмотрите на нее, она ждет ребенка!»

– И что такого особенного? Разве это не так? Он позаботился о живых, – возразила миссис Тарлтон. – Уилл прав, глупо было с твоей стороны стоять на жаре… Случился бы обморок, а там и выкидыш.

– Уилла не то беспокоило, что она не доносит, – сказала старая дама, с трудом ковыляя через лужайку к парадному крыльцу; мрачная всеведущая усмешка кривила губы, одышка мешала говорить. – Уилл большой хитрец. Ему нужно было удалить с кладбища нас с тобой, Беатрис. Он боялся, как бы мы чего не сказали, и понимал, что отделаться от нас можно только таким образом… И еще кое-что. Он не хотел, чтобы Скарлетт услышала, как падают на гроб комья земли. Вот тут он действительно прав. Запомни, Скарлетт: пока ты не услышишь этого звука, человек для тебя как бы и не умирал. Но стоит услышать… Да, это самый страшный звук на свете. Это конец… Помоги мне, детка, одолеть эти ступеньки. И ты тоже, Беатрис, дай мне руку. Скарлетт в твоей помощи нуждается не больше, чем в костылях, а вот я точно не слишком-то бодра, как заметил Уилл… Он знал, Скарлетт, что ты у отца была любимица, и не хотел ухудшать положение, тебе и без того плохо. Он заключил, что для твоих сестер это будет не так тяжко. Сьюлен только и думает что о своем позоре, это ее и ограждает, и поддерживает, а у Кэррин есть Бог, это ее спасение. А тебе ведь не на что опереться, так?

– Да, так, – ответила Скарлетт, помогая старой даме подняться на крыльцо и дивясь ее проницательности. – У меня вообще никогда не было опоры – кроме, конечно, мамы.

– Но, потеряв ее, ты поняла, что можешь и одна выстоять, правда? Некоторые не могут. Твой папа был такой. Уилл прав. И не надо горевать. Он не сумел бы и дальше жить без Эллен, ему там лучше, где он сейчас. Как и мне станет лучше, когда уйду к моему Старому Доктору.

Она говорила спокойно, без желания вызвать сочувствие, и они промолчали. Это звучало у нее совершенно естественно, как если бы ее муж был жив и находился где-нибудь поблизости, в Джонсборо, например: всего-то и нужно проехаться немного в открытой коляске, и они снова будут вместе. Бабушка была слишком стара и слишком много повидала на своем веку, чтобы бояться смерти.

– Но… вы ведь тоже можете выстоять одна, – сказала Скарлетт.

Старая дама сверкнула на нее быстрым, по-птичьи острым взглядом:

– Да, но порой испытываешь от этого большие неудобства.

– Послушайте, бабушка, – вмешалась миссис Тарлтон, – не надо так говорить со Скарлетт. Разве мало ей досталось? Она расстроена, подавлена, чего стоила одна поездка сюда, да еще это тесное платье, а тут горе такое и жара несусветная, того и гляди выкидыш случится, а вы еще добавляете своими разговорами про скорби и печали.

– Да что за божьи подштанники! – крикнула Скарлетт в крайнем раздражении. – И вовсе я не подавлена! Не из тех я дур, у которых вечно тошнота и выкидыши!

– Никогда нельзя знать заранее, – изрекла многоопытная миссис Тарлтон. – Я, например, потеряла своего первенца, когда увидела, как бык забодал одного из наших черных. А помните мою гнедую кобылу Нелли? На вид самая здоровая и крепкая кобыла, здоровей не бывает, а уж такая нервная, такая все время напряженная – да если б я не смотрела за ней постоянно, она бы…

– Уймись, Беатрис, – остановила ее бабушка. – Скарлетт доносит до срока, вот увидишь. Давайте-ка сядем здесь в холодке. Ну, вот и хорошо. Такой славный сквознячок. Ты бы сходила, Беатрис, на кухню да принесла пахты, если найдется. Или, может, в чулане вино какое есть, от стаканчика я бы ожила. А мы здесь посидим, пока народ не подойдет прощаться.

– Скарлетт должна быть в постели, – упорствовала миссис Тарлтон, ощупывая ее живот взглядом эксперта, умеющего определить срок беременности с точностью до минуты.

– Хватит, иди же, наконец!

Бабушка подтолкнула ее тростью, и миссис Тарлтон отправилась на кухню, по пути швырнув небрежно шляпу на буфет и запустив пальцы в свою взмокшую рыжую гриву. Скарлетт откинулась в кресле, расстегнула две верхние пуговки на тугом лифе платья и вздохнула свободней. В высоком холле было сумрачно и прохладно, из конца в конец дома гулял ветерок, приятно освежая после палящего зноя. Отсюда просматривалась большая гостиная, где совсем недавно лежал Джералд. С болью оторвавшись от него мыслями, Скарлетт взглянула на портрет бабушки Робийяр, висящий над камином. Этот поцарапанный штыком портрет женщины с высокой прической, полуобнаженной грудью и холодным вызовом во взоре всегда производил на Скарлетт бодрящее действие – и теперь тоже.

– Не знаю, какой удар был для Беатрис больнее – потеря мальчиков или лошадей, – говорила бабушка Фонтейн. – Девочкам своим и Джиму она, знаешь ли, никогда не уделяла особого внимания. Беатрис как раз из тех, о ком толковал Уилл. Ее пружина лопнула, главный источник жизни иссяк. Иногда я думаю, а не пойдет ли она той же дорожкой, что и твой отец. Для нее нет иного счастья, кроме как наблюдать за воспроизведением рода – у людей или животных. А девочки ее замуж не вышли, и в этом графстве у них нет никаких перспектив поймать мужа, так что Беатрис нечем занять свою душу и мысли. Не будь она истинной леди, она бы совсем опустилась… А что, Уилл правду сказал насчет женитьбы на Сьюлен?

– Да, – ответила Скарлетт и посмотрела ей прямо в глаза.

Боже милостивый, ведь было время, и не так давно, когда она, Скарлетт, до дрожи в коленках боялась бабушки Фонтейн. Что ж, с той поры девочка выросла, повзрослела и не замедлит послать ее к дьяволу, если старуха начнет вмешиваться в дела «Тары».

– Он мог бы сделать партию и получше, – напрямик высказалась бабушка.

– Вот как? – Скарлетт надменно подняла брови.

– Спустись на землю, мисс, оставь в покое своего норовистого коня, – пустила шпильку старая дама. – Я не собираюсь нападать на твою драгоценную сестрицу, хотя и могла бы, если б оставалась у могилы. Я другое имею в виду: при дефиците мужчин в нашей округе Уилл мог бы взять в жены практически любую девушку. Смотри-ка: у Беатрис эти четыре дикие кошки, у Манро есть девушки, у Мак-Ра…

– А он женится на Сью, вот так-то.

– Ей повезло с ним.

– Это «Таре» повезло с ним.

– Ты любишь это место, правда?

– Да.

– Так сильно любишь, что не возражаешь против брака своей сестры с человеком низшего класса, лишь бы он занимался «Тарой»?

– Класс? – переспросила Скарлетт, поразившись самой идее. – При чем здесь класс? И какое это теперь может иметь значение, если девушка получает мужа, который в состоянии позаботиться о ней?

– Это спорный вопрос, – сказала старая дама. – Одни признают, что вы рассудили здраво, другие – что вы опрокинули барьеры, которые нельзя было снижать ни на дюйм. Уилл отнюдь не родовит, а вот в вашей семье действительно была родовая знать.

И она стрельнула острым глазом в портрет мадам Робийяр. А Скарлетт представила себе Уилла: тощий, долговязый, невыразительный – обманчиво вялая наружность, похож на большинство крекеров. За ним не тянется длинная череда богатых, влиятельных, благородных предков. Первый из этой семьи, кто осел на земле Джорджии, вполне мог быть должником Оглторпа[8] или его батраком. В колледже Уилл не был. Четыре класса школы в какой-нибудь глухомани – вот и все его образование. Он честен и верен, он вынослив и упорен, его не пугает самый тяжкий труд. Но он, конечно, не из благородных. По стандартам Робийяров, Сьюлен опускается в низы общества, никаких сомнений.

– Так ты одобряешь приход Уилла в вашу семью?

– Да! – рявкнула Скарлетт, готовая диким зверем броситься на старушку при первом же слове осуждения.

– Можешь меня поцеловать, – вдруг заявила та и расплылась в самой довольной улыбке. – Я раньше недолюбливала тебя, Скарлетт. Ты всегда была тверда, как орех гикори, а мне не нравятся сильные, твердые духом женщины – я не в счет. Но мне очень, очень нравится, как ты принимаешь жизнь. Ты не взбиваешь пену, не поднимаешь шумиху по поводу того, чему уже не поможешь, даже если это тебе поперек горла. Ты берешь свои препятствия чисто, как хороший скакун.

Скарлетт неуверенно улыбнулась и клюнула подставленную ей морщинистую щеку. Приятно снова слышать, что тебя хвалят, пусть и не совсем понятно, за что именно.

– Тут у нас порядком людей, у которых найдется что сказать по поводу того, что ты разрешаешь Сьюлен выйти за крекера, хотя все они любят Уилла. Они в один голос будут твердить, какой он распрекрасный, ваш Уилл, и как это ужасно для девушки из семьи О’Хара выйти за человека ниже себя. Но пусть тебя не волнует людская молва.

– Вас-то никогда это не трогало.

– Да, я об этом слыхала. – В старческом голосе пряталась колкость. – Итак, не тревожься о том, что скажут люди. Очень может быть, что брак выйдет самый удачный. Конечно, Уилл всегда будет выглядеть крекером, и женитьба не добавит ему грамотности. Денег он сумеет заработать, но, озолоти его, он все равно не придаст «Таре» того блеска, что был при Джералде. Крекеры скупятся на блеск, нет у них этакого шикарного размаха. Но по натуре Уилл джентльмен. У него есть такт и верное чутье. Только джентльмен мог коснуться наших болячек так точно и аккуратно, как это сделал он, вот только что, там, на кладбище. Весь мир не может уничтожить нас, зато мы сами вполне на это способны – тоскуем о том, чего больше не имеем, и живем воспоминаниями о прошлом. Да, Уилл – это будет хорошо и для Сьюлен, и для «Тары».

– То есть вы меня одобряете, что даю согласие на этот брак?

– Ох, господи, конечно нет! – Надтреснутый, усталый голос обрел неожиданную напористость. – Допустить крекеров, голодранцев в родовитые семьи?! Я что, могла бы одобрительно отнестись к смешению крови ломовика и чистопородной кобылы? Ну да, крекеры бывают добрые, надежные, честные, но…

– Но вы же сказали, что, по-вашему, это будет удачный брак! – перебила Скарлетт, уже совершенно ничего не понимая.

– Повторю: по-моему, это будет хорошо для Сьюлен – выйти за Уилла, да хотя бы за кого угодно, по той простой причине, что ей страшно хочется заиметь мужа. А где еще ей его взять? И где еще ты нашла бы такого отличного управляющего для «Тары»? Но это не значит, что вся ситуация нравится мне хоть капельку больше, чем тебе самой.

«Но мне-то как раз это нравится, – подумала Скарлетт, стараясь проникнуть в ход мысли старой дамы. – Я просто рада. С чего она взяла, что я буду против? Она считает это само собой разумеющимся: раз у нее есть возражения, они должны быть и у меня».

Ей стало неловко, даже почему-то немного стыдно, как бывало всегда, если люди приписывали ей свои собственные чувства и побуждения, полагая, что она разделяет их.

Бабушка обмахивалась листом пальметто и продолжала с живостью:

– Нет, я не одобряю подобных браков, как, впрочем, и ты. Но я практична, и ты тоже. И когда наступает момент, прямо скажем, не очень приятный, а ты ничего с этим поделать не можешь, то какой смысл рыдать и топать ногами. Это не лучший способ встречать повороты судьбы. Я-то знаю, потому что наши семьи – и моя, и моего старика доктора – познали такие повороты, что не приведи господи. Но если есть у нас девиз, то вот он: «Не блажи. Не впадай в уныние. Улыбайся и жди своего часа». Вот так мы и пережили череду самых разных событий – улыбаясь и выжидая, и теперь нас можно считать специалистами по выживанию. А куда деваться? Надо было – и стали. Вечно мы ставили не на ту лошадь. Бежали из Франции с гугенотами, бежали из Англии с роялистами, бежали из Шотландии с принцем Чарли Красавчиком, в Гаити мы тоже не прижились – нас прогнали ниггеры, а здесь теперь задавили янки. Но всегда – проходит несколько лет, и мы опять поднимаемся, мы вновь наверху. А знаешь почему?

Она вскинула голову, взглянула как-то хитро, бочком, и Скарлетт подумала, что сейчас она больше всего похожа на древнего, премудрого попугая.

– Нет, конечно, не знаю. – Скарлетт дипломатично изобразила интерес, которого не испытывала вовсе, как в тот день, когда бабушка вывалила на нее воспоминания об индейском набеге.

– Тогда слушай: причина вот какая. Мы покоряемся неизбежному. Мы не пшеница, мы гречиха! У пшеницы стебли – полая, сухая солома, она не гнется под ветром, гроза ее ломает, стелет по земле. А у гречихи стебли очные, в них ее жизненная сила, они просто изгибаются, клонятся под ветром, а когда гроза пройдет, гречиха опять встает, распрямляется, такая же сильная и упругая, как раньше. В нашем роду не твердолобые упрямцы, которым трудно шею повернуть. Когда задует сильный ветер, мы умеем быть гибкими, потому что знаем: гибкость с лихвой окупается. Если приходит беда, мы принимаем неизбежное без стонов и жалоб, мы работаем, мы улыбаемся и ждем своего часа. Мы играем людьми – теми, кто ниже нас, и берем от них все, что можем от них получить. А когда становимся достаточно сильными, то даем им пинка, тем самым людям, по чьим шеям выбрались наверх. Это, дитя мое, и есть секрет живучести. – Немного помолчав, она добавила: – Теперь я передаю его тебе.

Старая дама закудахтала, как будто ее позабавили собственные слова, вопреки яду, пропитавшему их. Судя по виду, она явно ожидала от собеседницы какого-то отклика, но Скарлетт не поняла смысла ее речи и никак не могла придумать, что сказать в ответ.

– Вот так-то, – продолжала старая Фонтейн, – в моем роду люди могли лечь плашмя, но и подняться вновь, чего нельзя сказать про большинство из тех, что стоят сейчас вон там, невдалеке. Посмотри на Кэтлин Калверт. Это надо же, куда она скатывается! Белая шантрапа! Много ниже, чем тот, за кого она вышла замуж. Посмотри на семейство Мак-Ра. Втоптаны в грязь, беспомощные, ничего-то они не знают и не умеют, даже и не пытаются! Проводят жизнь свою в нытье по добрым старым временам. Или возьми хоть… да кого угодно в этом графстве, кроме разве что моего Алекса и моей Салли, тебя самой, конечно, ну еще Джима Тарлтона с дочерьми, вот и все, пожалуй. Остальные сломлены: нет в них жизненных соков и нет находчивости, смекалки, чтобы снова выпрямиться. У них никогда ничего и не было, только деньги и негры, а теперь, когда ни денег, ни негров не стало, они превращаются в крекеров, вот увидишь, что будет с ними в следующем поколении.

– Вы забыли Уилксов.

– Нет, не забыла. Я решила, что просто из вежливости не следует упоминать о них, учитывая, что Эшли живет гостем под твоим кровом. Но раз уж ты сама о них вспомнила, то изволь. Вот тебе Индия. Судя по всему, что я о ней знаю, это уже вконец иссохшая старая дева. Стюарт Тарлтон погиб, а она всячески делает вид, будто овдовела. Даже не дает себе труда забыть о нем и попытаться найти себе другого. Да, она немолода, но вполне могла бы найти вдовца с большой семьей на руках, если б только постаралась. Про бедную Душечку и говорить нечего – она как была, так и осталась помешанной на мужчинах дурой с куриными мозгами. Возьмем теперь Эшли…

– Эшли – очень достойный человек, просто прекрасный! – загорячилась Скарлетт.

– Не спорю, но ведь он беспомощный, как черепаха на спине. Если семейство Уилкс и прорвется сквозь нынешние времена, то вытянет их Мелани, а не Эшли.

– Мелли! Господи помилуй, да что вы такое говорите, бабушка! Я прожила рядом с ней достаточно долго, чтобы понять, что она слабенькая, болезненная и пугливая, сказать гусю «кыш!» и то не сумеет.

– Ну а что за нужда говорить «кыш» гусю? Мне это всегда казалось пустой тратой времени. И пусть она не скажет «кыш» гусю, зато очень даже скажет всему свету, правительству янки и чему угодно еще, если увидит в этом угрозу для своего драгоценного Эшли, для своего сыночка и своих представлений об истинном благородстве. Она не такая, как ты или я. Наверное, так вела бы себя твоя мать, Скарлетт, если б дожила. Мелли напоминает мне твою матушку в юности… И может быть, она-таки вытянет семью.

– Ох, да что такое Мелли? Благонравная маленькая простушка, и все. А к Эшли вы несправедливы. Он…

– Ну конечно, он – надежда и опора! Он был так воспитан, его учили книги читать, а больше ничему. Это не поможет мужчине выпутаться из трудного положения, в каком мы все сейчас бьемся. Я слышала, хуже его во всем графстве работника не сыскать. А сравни его с моим Алексом! До войны он был совершеннейший денди, никчемный абсолютно, и в голове у него только и были что новые галстуки, да кого бы подстрелить, да погоня за девицами не лучшего пошиба. А теперь – посмотри-ка на него! Прекрасно научился хозяйствовать, потому что жизнь заставила научиться. Иначе помер бы с голоду, и мы все тоже. А какой он выращивает хлопок – лучший в целом графстве, да, мисс! Куда лучше, чем в «Таре». И с курами умеет управляться, и со свиньями. Ха! Он отличный парень, хоть и горячего нрава. Он понимает, что нужно ждать своего часа, он меняется вместе с переменой порядков, и, когда закончится вся эта Реконструкция, вот увидишь, мой Алекс опять будет богат, подобно отцу своему и деду. А Эшли…

Но Скарлетт уже вся исстрадалась от пренебрежения к Эшли.

– Мне это ни о чем не говорит, – произнесла она холодно.

– А должно бы говорить, – сказала бабушка, стрельнув в нее острым взглядом. – Потому что это именно тот курс, которым ты следуешь, с тех пор как переехала в Атланту. Да, да! Мы хоть и похоронены тут, в деревне, а о твоих проказах наслышаны. Ты тоже меняешься вместе с переменами в жизни. Знаем, как ты лебезишь перед янки, перед всякой белой шушерой и нуворишами саквояжниками, чтобы вытрясти из них деньги. А я скажу: ну и правильно, и вперед! Выжми из них все до цента, а когда сколотишь хороший капиталец, гони их от себя прочь, пинай в открытую – больше они тебе никакой службы не сослужат. Сделать это надо обязательно, причем как следует, а то прилипнет всякая шваль – и конец тебе.

Скарлетт смотрела на нее исподлобья, силясь понять смысл ее речей и все еще злясь, что Эшли обозвали перевернутой на спину черепахой.

– По-моему, вы не правы насчет Эшли, – сказала она несколько невпопад.

– Скарлетт, ты просто кое-чего не улавливаешь.

– Это ваше мнение, – грубо оборвала ее Скарлетт, жалея, что хлестать по щекам старых дам считается непозволительным.

– О, в том, что касается долларов и центов, у тебя вполне хватает смекалки. Это мужской склад ума. Но женского ума, женского чутья ты лишена начисто. И в людях ты не смыслишь ни капли.

В глазах у Скарлетт разгорался огонь, пальцы беспокойно сплетались и расплетались.

– Что, здорово я тебя завела? – осведомилась с улыбкой бабушка Фонтейн. – Именно этого я и добивалась.

– Вы… вы правда… Но зачем же, скажите на милость?

– Были у меня на то причины.

Бабушка откинулась в кресле, и Скарлетт вдруг увидела перед собой страшно уставшее, неправдоподобно древнее существо. Тоненькие лапки, похожие на клешни, были сложены поверх веера, прозрачная кожа отсвечивала восковой желтизной, как у покойника. Вся злость разом пропала, к Скарлетт вернулась способность мыслить. Она наклонилась, взяла сморщенную ручонку в свои ладони и сказала:

– Вы ужасно милая старая лгунья. Вы же не придавали значения ни единому слову во всей этой болтовне. И говорили-то для того только, чтобы отвлечь мои мысли от папы. Ведь так?

– Нечего со мной заигрывать, – сварливо проскрипела старуха и выдернула руку. – Ну да, отчасти по этой причине, но вообще-то все, что я тебе говорила, так оно и есть, просто ты слишком тупа, чтобы в это вникнуть.

Однако слова ее больше не жгли, жало свое она убрала и даже чуть улыбнулась. Душа Скарлетт освободилась от возмущения и обиды за Эшли. Все-таки это чудесно – узнать, что на самом-то деле бабушка ничего такого не имела в виду.

– Все равно спасибо. Вы очень добры ко мне, так хорошо поговорили со мной, и я очень рада, что вы на моей стороне по поводу Сьюлен с Уиллом, пусть даже все прочие и отнесутся к этому неодобрительно.

В холл вошла миссис Тарлтон с двумя стаканами пахты в руках. К домашним делам она была совершенно не приспособлена, пахта у нее расплескалась, стаканы все были заляпаны.

– Пришлось аж в погреб лазить за этой штуковиной. Пейте скорее, а то народ с кладбища уже подтягивается. Скажи-ка, Скарлетт, а ты и правда собираешься выдать Сьюлен за Уилла? Это я не к тому, что он не слишком для нее хорош, но все же он крекер, как ни крути…

Скарлетт обменялась взглядом с бабушкой. В глазах у старой дамы плясали чертенята, и Скарлетт ответила ей тем же.