Глава 39

Поезд сильно запаздывал, и синие июньские сумерки уже окутали землю, когда Скарлетт сошла в Джонсборо. Желтые огоньки ламп зажигались в окнах уцелевших домов и лавок; правда, в поселке их осталось совсем немного. Тут и там между домами на главной улице зияли пустоты и ямы на месте жилья, разрушенного снарядами или сгоревшего в пожаре. Молчаливые и темные, смотрели на нее развалины домов со снесенной напрочь крышей и пробитой стеной. У лавки Булларда стояли на привязи лошади под седлом и мулы в упряжках. Пыльная красная дорога была пуста и безжизненна, и никаких звуков не слышно во всем поселке, только иногда взрывы пьяного смеха доносились с дальнего конца, из салуна.

Сгоревший во время сражений вокзал так и не восстановили, на его месте был простой деревянный навес, без стен, от непогоды особо не укроешься. Скарлетт прошла туда и устроилась на пустом бочонке – они были поставлены там явно для этой цели. Она всматривалась в темнеющую улицу, ожидая увидеть Уилла Бентина. Уилл должен был встретить ее. Должен был понять, что она сядет в первый же поезд, как только получит известие о смерти отца. Второпях она сунула в саквояжик ночную сорочку да зубную щетку, забыла даже смену белья. Ей было неудобно в тесном черном платье, одолженном у миссис Мид, но шить для себя траур времени не хватало. Миссис Мид похудела, а Скарлетт раздалась от беременности, так что платье было неудобно вдвойне. Даже в скорби по Джералду Скарлетт не забыла о своей внешности и теперь с отвращением оглядела свое тело. Фигура у нее пропала совершенно, лицо и лодыжки отекли. Вообще-то она не слишком переживала из-за своего вида, но сейчас, перед встречей с Эшли, это ее беспокоило, и даже очень. Хоть и горюя об отце, она все равно съежилась при мысли о том, как посмотрит в глаза Эшли, если носит ребенка от другого. Она любит его, и он любит ее, а этот нежеланный ребенок стал казаться ей доказательством ее неверности этой великой любви. Она бы очень не хотела, чтобы он увидел ее такой, как сейчас, – утратившей стройность талии и легкость походки, но это уже неизбежно.

В нетерпении она потопала ножкой. Уилл должен ее встречать. Можно, конечно, пойти к Булларду и осведомиться о нем или попросить кого-нибудь отвезти ее в «Тару», если выяснится, что он приехать не смог. Но ей претило идти к Булларду. В субботний вечер там наверняка собралось мужчин с полграфства. Ей не хотелось демонстрировать им свое положение, тем более что это бедное, плохо сидящее платье скорее подчеркивало, чем скрадывало недостатки фигуры. И не хотелось слышать слова сочувствия, а они посыплются со всех сторон. Не нужно ей сочувствия. Она боялась, что заплачет, даже если кто-нибудь просто упомянет при ней имя Джералда. А плакать ей нельзя. Стоит только начать, и будет как в тот раз, когда она плакала в лошадиную гриву, той жуткой ночью, когда пала Атланта, а Ретт бросил ее на темной дороге где-то за городской чертой; слезы надрывали ей сердце, жгучие слезы, и остановить их было невозможно.

Ну нет, плакать она не станет! К горлу опять поднялся комок; он то и дело подкатывал с той минуты, как пришло известие, но что толку в слезах! С ними все силы растеряешь. Ох, ну почему, почему ни Уилл, ни Мелани, ни сестры не написали ей, что Джералд болен? Она бы приехала первым же поездом ухаживать за ним, доктора привезла бы из Атланты, если необходимо. Какие дураки – все, все! Выходит, ни с чем они не могут справиться без нее? Что же ей – разорваться между двумя домами? Видит бог, она у себя в Атланте старается изо всех сил – для них же!

Скарлетт поерзала на своем бочонке, начиная нервничать. Отчего же Уилла все нет и нет? Вот где он, спрашивается? Она услышала хруст шлака на железнодорожном полотне у себя за спиной, быстро повернулась и увидела Алекса Фонтейна с мешком овса на плече – он перебирался через рельсы, направляясь к фургону.

– Боже милостивый! Ты ли это, Скарлетт! – Он уронил мешок, кинулся к ней и схватил за руку, просияв всем своим горько сморщенным, маленьким смуглым лицом. – Как же я рад тебе! Я видел Уилла, он в кузнице, заехал подковать лошадь. Поезд опаздывал, вот он и подумал, что еще есть время. Сбегать за ним?

– Да, Алекс, пожалуйста. – Она улыбнулась, несмотря на печаль. Все-таки увидеть вновь своего земляка – это такая отрада.

– О… э… Скарлетт, – начал он стесненно, все еще держа ее за руку. – Мне очень, очень жаль твоего отца.

– Спасибо, – откликнулась она, желая, чтоб он не говорил этого. Его слова воскресили цветущий облик и зычный голос Джералда.

– Если это хоть сколько-нибудь утешит тебя, Скарлетт, то знай: мы все здесь очень им гордимся, – продолжал Алекс, выпустив ее руку. – Он… Мы считаем, он умер как солдат. Как солдат на поле боя.

О чем это он, подумала Скарлетт, ничего не понимая. Почему солдат? Его что, застрелили? Или он ввязался в драку с этими прихвостнями, как Тони? Нет, хватит его слушать. Она расплачется, если заговорит об отце, а плакать ей нельзя. Во всяком случае, пока не усядется в фургон к Уиллу и не окажется на пустынной сельской дороге, где никто посторонний ее не увидит. Уилл не считается. Он все равно что брат.

– Алекс, я не хочу об этом говорить, – сухо и решительно произнесла она.

Темная кровь гнева бросилась ему в лицо.

– Я нисколько не осуждаю тебя, Скарлетт. Если б это была моя сестра, я бы… Знаешь, Скарлетт, я никогда худого слова не говорил о женщине, но лично я думаю, что кто-то должен дать Сьюлен отведать хорошего кнута.

А теперь-то о чем он толкует, что за глупости? Зачем он Сьюлен сюда приплел? Скарлетт совсем запуталась.

– Извини, что так говорю, но тут все чувствуют к ней то же самое. Уилл единственный, кто за нее заступается, ну и, конечно, мисс Мелани, правда, она святая и ничего плохого не видит ни в ком…

– Я сказала: я не хочу больше говорить об этом, – холодно оборвала его Скарлетт.

На Алекса, похоже, отпор не подействовал. Он смотрел на нее с таким видом, точно ему была понятна ее грубость, а это раздражало. Она не хотела слышать ничего плохого о своей семье от посторонних. Не хотела, чтоб он узнал об ее неведении. Что же там все-таки произошло? И почему Уилл не стал посвящать ее в подробности?

Хорошо бы Алекс перестал смотреть на нее таким тяжелым взглядом. Она чувствовала, что он догадался о ее положении, и ей было не по себе. Но Алекс, разглядывая в сумерках ее лицо, думал только о том, как сильно она переменилась, и удивлялся, что вообще узнал ее. Может быть, это из-за того, что она ждет ребенка? Вот уж правда, женщины в таких случаях выглядят как черт знает что. Ну и, конечно, ей должно быть паршиво из-за старого О’Хара. Она была его любимицей. Хотя нет, перемена в ней гораздо глубже. На самом-то деле она смотрится лучше, чем когда они виделись в последний раз. По крайней мере, у нее теперь вид человека, который три раза в день ест досыта. И взгляд загнанного зверя почти пропал. Глаза, когда-то полные страха и отчаяния, теперь смотрят твердо. В ней есть уверенность, решительность, привычка командовать. Это видно, даже когда улыбается. Можно что угодно поставить, она сама окрутила старину Фрэнка! Да, она переменилась. Красивая женщина, нет слов, но вся ее милая мягкость куда-то подевалась. И полностью исчез тот неповторимый мерцающий взгляд из-под ресниц, которым она смотрела на мужчину – точно он умнее и сильней самого Господа Бога.

Неужели и все они так переменились? Алекс глянул вниз, на свои отрепья, и привычные горькие морщины снова обозначились на его лице. Бывало, он не мог уснуть ночами напролет, все гадал, как сделать матери операцию, как дать образование сынишке покойного брата Джо и где раздобыть денег на нового мула. В такие ночи ему хотелось, чтобы война не кончалась. Шла бы и шла себе. Не понимали они тогда своей удачи! В армии всегда была хоть какая-то еда, пусть просто кукурузный хлеб, и всегда кто-то отдавал приказы, не было этого мучительного ощущения, что ты один на один с неразрешимой проблемой. В армии вообще не о чем беспокоиться – только бы не подставиться, не дать себя прикончить. А тут еще Димити Манро. Алекс хотел жениться на ней, но понимал, что не сможет, когда и без того вон сколько людей ищут в нем поддержку и опору. Он так давно любил ее – уже и румянец растаял у нее на щеках, и радость погасла в глазах. Вот если бы Тони не нужно было бежать в Техас. Еще один мужчина в доме – и все в их жизни пошло бы по-другому. А его любимый взрывоопасный братец мается, бедолага, где-то на Западе, без дома, без денег. Да, они все переменились. А как не перемениться?

Он тяжело вздохнул:

– Я не поблагодарил вас с Фрэнком за то, что вы сделали для Тони. Это ведь вы помогли ему бежать, верно? Вы просто молодцы. До меня окольными путями дошел слух, что он теперь в Техасе, жив и здоров. Я опасался писать и спрашивать у вас… Вы с Фрэнком давали ему денег? Я хочу возместить…

– Ой, Алекс, перестань, прошу! Не теперь! – Скарлетт кричала. Впервые деньги ничего не значили для нее.

Алекс помолчал немного. Потом сказал:

– Пойду за Уиллом. А завтра мы все будем на похоронах.

Пока он поднимал свой мешок с овсом, из боковой улочки выкатился, вихляя колесами, фургон и заскрипел по направлению к ним. Раздался голос Уилла:

– Прошу прощения, Скарлетт, я запоздал.

Неловко соскочив с сиденья, он подковылял к ней, наклонился и поцеловал в щеку. Прежде Уилл никогда не целовал ее и никогда не опускал слово «мисс» перед именем. Скарлетт очень удивилась, но на сердце стало тепло и приятно. Он бережно подсадил ее в фургон, и, приглядевшись, она поняла, что это все та же старая, расхлябанная повозка, в которой она бежала из Атланты. Надо же, как долго держится колымага, давно пора бы развалиться по частям. Наверняка Уилл постоянно чинит ее и латает. При виде фургона опять вспомнилась та ночь; у Скарлетт немного закружилась голова. «Таре» нужен новый фургон, и он будет, даже если она останется без обуви, а тетя Питти – без вкусной пищи на столе. Да, будет, а этот подлежит сожжению.

Уилл помалкивал, и Скарлетт была ему за это благодарна. Он зашвырнул в фургон свою потрепанную соломенную шляпу, поцокал лошади, и они тронулись в путь. Уилл был все такой же – долговязый и неуклюжий, морковно-рыжий, с мягким взглядом и терпением ломовика.

Поселок остался позади, они свернули на красную дорогу, ведущую в «Тару». Тонкая розовая полоска медлила уходить за горизонт, перистые облака отливали золотом на яблочно-зеленом, прозрачном небе. Предвечерняя тишь опускалась на землю, умиротворяющая, как молитва. Вдыхая свежий дух вспаханной земли и сладкие ароматы летнего вечера, Скарлетт не могла постичь, как же она обходилась без всего этого столько времени? Запах влажной красной земли был так хорош, так знаком и дружелюбен, что ей захотелось выскочить и набрать пригоршню. Жимолость, обрамлявшая дорогу непроходимыми зарослями, издавала пронзительный аромат – как всегда после дождя, – самый дивный аромат на свете. Прочирикает над головой и унесется быстрокрылая стайка ласточек, а то кролик выскочит на дорогу, замрет испуганно и задаст деру – только хвостик мелькнет белейшей пуховкой. Когда они проезжали меж обработанных полей, она любовалась рядами хлопчатника – крепкие зеленые кусты упрямо продирались к свету из красной почвы. Какая красота! Сероватая дымка тумана в болотистых низинах, красные холмы и зеленый хлопчатник, опоясывающий их изогнутыми рядами, а вокруг зубчатой стеной стоят темные сосны. И как же она могла застрять в Атланте так надолго?!

– Скарлетт, прежде чем рассказать вам о мистере О’Хара – а я хочу все рассказать вам по дороге домой, – мне надо узнать ваше мнение по одному вопросу. По моему разумению, вы теперь глава этого дома.

– О чем, Уилл?

Он пристально посмотрел на нее своим спокойным, ясным взглядом:

– Я просто хотел вашего одобрения моей женитьбе на Сьюлен.

Скарлетт обеими руками вцепилась в сиденье, до того удивленная, что чуть не опрокинулась назад. Жениться на Сьюлен! Вот уж не думала, что кто-то возьмет Сьюлен в жены – ведь Фрэнка Кеннеди она у нее увела. Кому нужна Сьюлен?

– Ну и чудеса, Уилл!

– Я так понимаю, вы не против?

– Против? Нет, но… Уилл, да у меня прямо дух вон! Ты женишься на Сьюлен? Мне всегда казалось, что ты таешь от Кэррин.

Уилл уставился на лошадь и ослабил вожжи. В лице вроде ничего не изменилось, но Скарлетт уловила, что он чуть слышно вздохнул.

– Может, и таял, – сказал он.

– Значит, она не захотела?

– Я никогда ее не спрашивал.

– Ой, Уилл, ну ты и дурачок. Спроси ее. Она стоит двух Сьюлен!

– Скарлетт, вы многого не знаете, как и что тут у нас в «Таре». Последнее время вы не слишком баловали нас своим вниманием.

– Это я-то, я? – вскинулась Скарлетт. – Что, по-твоему, я делаю в Атланте? Катаюсь в карете четвериком и пропадаю на балах? Не я ли посылала вам деньги каждый месяц? Не я ли уплатила налоги и сохранила наш кров, купила новый плуг и мулов? Не я ли…

– Ну, будет вам, не надо убегать от сути, укоротите свой ирландский нрав, – перебил он невозмутимо. – Если кто-то и знает, что вами сделано, так это я. Вы столько совершили, двум мужикам не под силу.

Немного смягчившись, она спросила:

– Хорошо, тогда что же ты имел в виду?

– Ну, благодаря вам у нас есть крыша над головой и припасы в кладовке, я этого и не отрицаю, но вы не особо задумывались над тем, что творится у нас в головах и в душах. Я вас не виню, не осуждаю, Скарлетт. Просто вы такая. Вас вообще не очень-то интересует, что там у кого в голове. Но я-то пытаюсь о чем вам сказать, Скарлетт? Я потому не спрашивал мисс Кэррин, что знал: это бесполезно. Она мне как сестренка, и я думаю, она ни с кем не бывает откровенней, чем со мной. Но для нее тот погибший парень никогда не уйдет в прошлое, она его не отпустит. И теперь я уж могу вам сказать: она собирается уйти в монастырь в Чарлстоне.

– Разыгрываешь меня?

– Нет, я говорю сейчас, чтобы это не застало вас врасплох, и хочу только попросить вас, Скарлетт: не спорьте с ней, не убеждайте, не браните и не смейтесь. Пусть идет. Это все, что ей теперь нужно. У нее сердце разбито.

– Вот божьи подштанники! У массы людей сердце разбито, однако же они не бегут в монастыри! Посмотри на меня. Я мужа потеряла.

– Но у вас-то сердце не разбито, – меланхолично заметил Уилл и, подобрав со дна телеги соломинку, принялся ее покусывать.

Этой своей репликой он выбил у нее почву из-под ног. Так всегда бывало: если ей говорили правду в глаза, пусть самую неприятную правду, то природная, изначальная честность заставляла ее признавать, что так оно и есть. Она помолчала, стараясь свыкнуться с мыслью, что Кэррин станет монахиней.

– Обещайте не устраивать ей головомойку.

– Ой, да ладно, обещаю.

Тут она посмотрела на него совсем иным взглядом, открывая в нем нечто новое и поразительное. Уилл любит Кэррин, так любит, что принимает ее сторону и старается сделать легче ее уход. И все-таки хочет жениться на Сьюлен.

– Да, но как быть со Сьюлен? Ведь ты равнодушен к ней. Или нет?

– Нет, не совсем так. – Он вынул свою соломинку и стал внимательно ее изучать, как будто она крайне его заинтересовала. – Сьюлен не такая дурная, как вам представляется, Скарлетт. Думаю, мы вполне поладим. У Сьюлен одна проблема: ей просто хочется иметь мужа и детей, а это любой женщине нужно.

Фургон трясло и болтало на рытвинах дороги, оба примолкли, и Скарлетт погрузилась в размышления. Тут должно быть что-то большее, чем видно на первый взгляд, что-то более глубокое и важное. Иначе наш невозмутимый добряк с тихим голосом никогда бы не взял в жены эту плаксивую ворчунью, настоящую пилу.

– Ты не сказал мне действительной причины, Уилл. А если я глава семьи, то имею право знать.

– Это верно. И я так думаю, вы меня поймете. Я не могу оставить «Тару». Она стала мне домом, это мой единственный настоящий дом, я здесь каждый камень люблю. Я и работал здесь как на себя. А если вкладываешь во что-то свой труд, то начинаешь это любить. Понимаете, о чем я?

Она понимала, еще как понимала, у нее сердце чуть не выскочило наружу в приливе горячей нежности к нему! Ведь он сказал, что любит то, что и ей дороже всего на свете!

– Я как рассудил: раз мисс Кэррин станет монахиней, то после ухода вашего отца в «Таре» остаемся только я да Сьюлен. Понятное дело, я не смог бы жить тут, не женившись на ней. Вы же знаете, как народ любит поговорить.

– Но… но, Уилл, здесь еще Мелани и Эшли…

При имени Эшли он повернулся и посмотрел на нее своими прозрачными, бездонными и непостижимыми глазами. И снова у нее возникло ощущение, что Уилл знает все про них с Эшли, все понимает, но не осуждает и не одобряет.

– Они скоро уезжают.

– Уезжают? Куда? «Тара» их дом, как и твой.

– Нет, это не их дом. Вот что точит Эшли. И дом не его, и он чувствует, что не отрабатывает своего содержания. Фермер из него никудышный, он и сам знает. Бог свидетель, он старается изо всех сил, да только он не того покроя, не фермерства. Начнет дрова колоть на растопку – так и норовит себе ногу оттяпать. За плугом пойдет – борозды ровной не проложит, у малыша Бо и то лучше бы вышло. О том, чего он знать не знает, не умеет и не научится, можно книгу толстенную исписать. Но вины его в том нету. Просто он не для того был воспитан. И его мучает, что он, мужчина, живет в «Таре» милостью женщины, а отдача от него не ахти какая.

– Милостью? Он что же, когда-нибудь жаловался?..

– Нет, никогда и ни словом. Это ведь Эшли, вы же понимаете. Но я знаю. Вчера вечером, когда мы пришли посидеть возле вашего покойного отца, я сказал Эшли, что сделал предложение Сьюлен и она согласилась. А Эшли и говорит, мол, для него это большое облегчение, потому что он чувствовал себя в «Таре» дворовой собакой и понимал, что раз мистер О’Хара умер, то придется им с мисс Мелли и дальше тут оставаться, просто чтоб не дать людям языком чесать про меня и Сьюлен. Вот так я и узнал, что он собирается уехать из «Тары» и найти работу.

– Работу? Какого рода работу? И где?

– Чем он будет заниматься, я точно не знаю, но он сказал, поеду, говорит, на Север. У него в Нью-Йорке есть приятель, янки, вот этот дружок и написал ему насчет работы в каком-то банке.

– О нет! – вырвалось у Скарлетт из глубины души, и Уилл опять уставился на нее все тем же непроницаемым взглядом.

– А может, так оно будет лучше для всех, если он уедет на Север.

– Нет! Нет! Я так не считаю!

Голова у нее лихорадочно работала. Нельзя, чтобы Эшли уехал на Север. Она может больше никогда его не встретить. Пусть она месяцами его не видит, пусть даже ей ни разу не удалось поговорить с ним наедине после той роковой сцены в саду, но не проходило и дня, чтобы она не думала о нем, счастливая уж тем, что он живет в тепле и уюте под ее кровом. Не было случая, чтобы, посылая деньги Уиллу, она не испытывала удовольствия от мысли, что таким образом облегчает жизнь Эшли. Конечно, от него как от фермера толку чуть. Эшли создан для лучшего. Он рожден быть господином, жить в большом доме, скакать на прекрасных рысаках, читать поэтические книги и повелевать неграми. И тот факт, что нет больше дворцов, рысаков и рабов, а книг осталось совсем мало, существа дела не меняет. Эшли воспитан не для того, чтобы ходить за плугом и тесать колья ограды. Ничего удивительного, что он хочет уехать из «Тары».

Но из Джорджии она ему не даст уехать. Если необходимо, она надавит на Фрэнка, чтобы дал ему работу в магазине, а мальчишку, который сейчас у него за прилавком, пусть выставит. Хотя… Нет, Эшли не место за прилавком, равно как и за плугом. Уилкс – лавочник! Нет, такому не бывать. Но должно же быть что-то… Ну конечно, ее лесопилка! И сразу на душе стало так легко, что она улыбнулась. Только вот примет ли он это предложение от нее? Не сочтет ли очередной милостью? Надо устроить все так, чтобы он подумал, что делает ей одолжение. Она рассчитает мистера Джонсона и поставит Эшли на старую лесопилку, а Хью пусть работает на новой. Она объяснит Эшли, что Фрэнк слаб здоровьем и напряженная работа в лавке не дает ему возможности помогать ей. Можно сослаться на свое состояние – вот еще одна причина, почему она нуждается в его помощи.

Она ясно даст ему понять, что не сумеет обойтись без его поддержки в такое время. И выделит ему половину доходов от лесопилки – если он примет. Что угодно отдаст, лишь бы он был рядом, лишь бы видеть, как расцветает улыбкой его прекрасное лицо, что угодно – за шанс перехватить незащищенный взгляд, который покажет ей, что она по-прежнему дорога ему. Но никогда, пообещала она себе, никогда больше не станет она пытаться подтолкнуть его к признаниям в любви, никогда больше не будет заставлять его отбросить эту дурацкую честь, которую он ценит превыше любви. Как-то поделикатней надо донести до него это ее решение. Иначе он может отказаться. Испугавшись повторения той ужасной сцены.

– Я могу найти ему занятие в Атланте, – сказала она.

– Что ж, это ваше с ним дело, – откликнулся Уилл и опять сунул в рот свою соломинку. – Шевелись, Шерман! А теперь, Скарлетт, я еще кое о чем хочу попросить вас, прежде чем рассказать о вашем папе. Не буду говорить, что хорошо бы вам смягчиться по отношению к Сьюлен, войти в ее положение. Что она сделала, то сделала. И какой толк теперь таскать ее за волосы – мистера О’Хара этим не вернешь. К тому же она честно думала, что поступает как нельзя лучше.

– Об этом я и хотела тебя спросить. Что там такое натворила Сьюлен? Алекс говорил загадками, но сказал, что ее следует выпороть. В чем дело-то?

– Да, люди здорово на нее разозлились. Все, кто попадался мне сегодня в Джонсборо, грозятся прирезать ее при первой же встрече, но, может быть, со временем они это дело переживут. Пообещайте мне не накидываться на нее. Не хочу я сегодня никаких свар, когда мистер О’Хара лежит в гостиной.

«Это он, ОН не хочет никаких свар! – возмутилась в душе Скарлетт. – Так разговорился, словно «Тара» уже его!» Потом подумала о Джералде, лежащем в гостиной, и вдруг расплакалась. Она рыдала горько, в голос, захлебываясь слезами. Уилл обнял ее одной рукой и притянул к себе, утешая без слов.

Так они и тащились потихоньку ухабистой дорогой; Скарлетт положила голову ему на плечо, шляпка у нее съехала набок. И постепенно она забыла, каким стал Джералд за последние два года, – забыла старого рассеянного джентльмена, не сводящего глаз с дверей в ожидании женщины, которая уже никогда не войдет в них. Она вспоминала полного жизни, сильного, мужественного человека с гривой жестких белых кудрей, громогласного, энергичного, громко топающего сапогами по дому, любителя глупых шуток, щедрого и великодушного. Когда она была маленькая, он казался ей самым чудесным человеком на свете, ее неистовый, хвастливый, не знающий удержу отец. Он сажал ее впереди себя в седло и брал препятствия, он шлепал ее по попке, если не слушалась, а потом плакал вместе с ней и давал четвертак, чтобы утихомирилась. Она вспоминала, как он приезжал из Атланты или Чарлстона, обвешанный подарками, которые никому не годились; еще припомнила, чуть улыбнувшись сквозь слезы, его полуночные возвращения из Джонсборо после присутственных дней – пьяный как сто чертей, он перемахивал на своем громадном жеребце через все изгороди и пел раскатисто «Увитую плющом». И как потом смущался, увидевшись утром с Эллен. Ну вот, теперь он опять вместе с Эллен.

– Почему ты не написал мне, что он заболел? Я бы тут же приехала.

– А он и не болел, ни минуты. Ну, довольно плакать, душенька, возьмите вот мой платок, а я буду рассказывать.

Она высморкалась в его бандану, потому что умчалась из Атланты даже без носового платка, и устроилась поудобнее в кольце его руки. Какой он все же славный, Уилл! Ничем не выведешь его из равновесия.

– Значит, дело было так. Вы посылали нам сюда деньги, а мы с Эшли уплатили налоги, да, и купили мула, семян и всякого такого, а еще кур и поросят. Мисс Мелли отлично управлялась с курами, да-с, господа хорошие, она сумела. Мисс Мелли, доложу я вам, превосходная женщина. Ну и вот, когда мы всего такого накупили для «Тары», то на тряпки и финтифлюшки мало что осталось. Правда, никто не жаловался. Кроме Сьюлен.

Мисс Мелли и мисс Кэррин сидят себе дома и носят старую одежду с какой-то даже гордостью, но вы же знаете Сьюлен. Не может она обходиться без нового. Это у нее как кость в горле – что всякий раз, когда я беру ее с собой в Джонсборо или там в Фейетвилл, ей приходится надевать старые платья. Особенно если учесть, что леди саквояжников… их женщины то есть, они вечно трясут оборками. А жены этих чертовых янки, которые заправляют в вольном бюро, – вот кто одевается-то, с ума сойти! Тогда для наших леди из графства стало вроде как делом чести надевать в город самое неприглядное, что у них есть, только ради форсу: дескать, это их не волнует, даже наоборот – они этим гордятся. А Сьюлен – нет. И еще она хочет лошадь и экипаж. Говорит, у вас же есть.

– Какой там экипаж, обыкновенная старая бричка, – сказала Скарлетт, начиная сердиться.

– А это не имеет значения. Сьюлен не забыла и не простила вам Фрэнка Кеннеди, и, по-моему, ее нельзя винить. Вы ведь понимаете, какую подлую штуку сыграли с сестрой.

Скарлетт подняла голову с его плеча, разозленная, как гремучая змея перед броском:

– Подлую штуку, да? Буду вам признательна, Уилл Бентин, если вы воздержитесь от грубостей. А чем я могла бы помочь, если он предпочел ей меня?

– Вы красивая и умная девушка, Скарлетт, и я думаю, вы таки помогли ему предпочесть вас. Наверняка это ему польстило. От вас дух захватывает, вы можете быть чертовски привлекательной, когда захотите. Но ведь он был женихом Сьюлен. Всего за неделю до вашего отъезда в Атланту она получила от него письмо, он прямо таял, как сахар, и все распространялся, как они заживут семейной жизнью, вот только подкопит еще немного деньжат. Она мне показывала это письмо.

Скарлетт молчала; она знала, что это правда, и не могла придумать, что на это ответить. Она никак не ожидала, что Уилл будет ей судьей. Уж кто-кто, только не он. Да и та ложь, с помощью которой она провела Фрэнка, никогда не лежала камнем на ее совести. Если девушка не может удержать поклонника, значит, она его и не заслуживает.

– Знаешь что, Уилл, перестань вредничать, – сказала она. – По-твоему, если бы Сьюлен вышла за него, она потратила бы хоть пенни на «Тару» или на кого-нибудь из нас?

– Я просто сказал, что вы можете быть неотразимой, когда вам нужно. Возможно, вы правы. – Уилл повернулся к ней со спокойной усмешкой. – И я думаю, что не видать бы нам ни пенни из денег старины Фрэнка. Но все равно это не довод: как ни крути, а штука подлая. Если вы собирались таким путем добиться своей цели, то это не мое дело, да и мне ли жаловаться? Только вот Сьюлен с тех пор стала как оса. Не думаю, чтобы она сильно убивалась по старине Фрэнку, но это вроде как задело ее самолюбие. Ей говорили, какая хорошая у вас одежда и выезд, и живете вы в Атланте, а она вот похоронила себя в «Таре». Она ведь страшно любит ездить по гостям, бывать на приемах и, конечно, хорошо одеваться. Я ее не осуждаю. Все женщины в этом смысле одинаковы.

И вот, значит, с месяц назад взял я ее с собой в Джонсборо и оставил на время, пусть зайдет к кому-нибудь, пока я улажу дела. А когда вез ее домой, она притихла, как мышка, но я-то видел, что она жутко чем-то взволнована, вот-вот лопнет. Ну, думаю, обнаружила, что кто-то забере… гм… услышала какие-то сплетни интересные, и перестал особо обращать на нее внимание. Примерно неделю она ходила по дому, раздуваясь от возбуждения, но в основном помалкивала. Потом съездила к мисс Кэтлин Калверт – вот на кого без слез смотреть невозможно, бедная девочка, лучше бы ей умереть, чем выходить за этого малодушного янки, за Хилтона. Вы знаете, что он заложил имение, все потерял и теперь им придется съехать?

– Нет, не знаю и знать не хочу. Я хочу узнать о папе.

– А я к этому и веду, – невозмутимо сказал Уилл. – Словом, вернувшись оттуда, она заявила, что все мы тут недооцениваем Хилтона, называла его при этом «мистер Хилтон» и говорила, что он большой ловкач, но мы только посмеялись над ней. Потом она принялась за вашего отца – стала водить его после обеда на прогулки, и я на пути домой с поля много раз видел, как она сидит с ним на кладбищенской ограде, что-то упорно ему втолковывает и руками разводит. А старый джентльмен смотрит на нее вроде как ошарашенно и головой трясет. Вы же знаете, Скарлетт, какой он стал за последние два года. Он все больше и больше уходил в себя и почти не понимал, где он и кто мы такие. А один раз, смотрю, она показывает ему на могилу вашей мамы, и старый джентльмен заплакал. Домой она явилась вся из себя счастливая и возбужденная, и я ее отчитал, очень резко, прямо так и сказал: «Мисс Сьюлен, за каким дьяволом вы мучаете своего несчастного папашу памятью о маме? Он ведь по большей части не сознавал, что она умерла, а вы растравляете ему рану». А она голову вскинула, засмеялась и говорит: «Занимайся своими делами. Когда-нибудь вы все будете радоваться, что я так поступила». Вчера вечером мисс Мелли сказала мне, что Сьюлен делилась с ней своими планами, но мисс Мелли понятия не имела, что она это всерьез. Мисс Мелли потому и не рассказывала никому из нас, но сама идея очень ее расстроила.

– Что за идея? Ты когда-нибудь доберешься до сути? Мы уже полпути до дому проехали. Я хочу знать про папу.

– А я и пытаюсь рассказать. Только мы теперь уже так близко к дому, боюсь не успеть. Наверное, лучше постоять, вот хоть прямо здесь, пока я не докончу.

Он натянул вожжи, лошадь всхрапнула и встала. Они были у живой изгороди из диких апельсинов, отмечавшей границу владений Макинтоша. Скользнув взглядом, Скарлетт различила призрачные очертания труб, все еще торчащих над мертвыми руинами. Она пожалела, что Уилл не выбрал другого места, где остановиться.

– В общем, она удумала заставить янки заплатить за хлопок, который они сожгли, за угнанную скотину, за порушенные амбары и заборы.

– Янки?

– А вы разве не слышали о таком? Правительство янки оплачивает претензии за ущерб, причиненный имуществу тех южан, которые были на стороне Союза штатов.

– Об этом я, конечно, слышала. Но к нам-то какое это может иметь отношение?

– Очень большое, по мнению Сьюлен. В тот день, когда я брал ее в Джонсборо, она побежала к миссис Макинтош, и, пока они там сплетничали, Сьюлен не могла не заметить, что на хозяйке дома прекрасное платье; она не удержалась и спросила, как же это. Миссис Макинтош поломалась для вида, но рассказала, что ее муж обратился в Федеральное правительство с жалобой по поводу уничтожения собственности верного сторонника Союза штатов, который никогда и ни в какой форме не оказывал помощи Конфедерации.

– Они вообще никому и никогда не оказывали помощи, – фыркнула Скарлетт. – Что ты хочешь: шотландские ирландцы!

– Может быть. Я их не знаю. Так или иначе, Федеральное правительство выдало им… забыл, сколько тысяч долларов. Очень симпатичная сумма, однако. Вот Сьюлен и загорелась. Обдумывала это целую неделю, но никому из нас ни слова, потому что понимала: мы поднимем ее на смех. Но с кем-то ей нужно было посоветоваться, вот она и отправилась к мисс Кэтлин, а Хилтон, эта грязная белая шваль, наплодил ей целый выводок идей. Он сказал, что ваш отец даже не уроженец этой страны, что в войне он не участвовал, не имел сыновей, которые сражались бы на фронте, и никаких постов при Конфедерации не занимал. Сказал, что из мистера О’Хара можно сделать лояльного сторонника Союза. Он совсем заморочил ей голову, она явилась домой и принялась обрабатывать мистера О’Хара. Скарлетт, я жизнью клянусь, ваш папа и половины не понял из того, о чем она толкует. Вот почему она посчитала, что он мог бы принять эту железную присягу, даже не ведая о том.

– Чтобы папа принес железную присягу?! – воскликнула Скарлетт.

– Ну, он совсем ослаб умом за последние месяцы, и, по-моему, она на это рассчитывала. Представляете, никто из нас ничего не подозревал. Мы видели, над чем-то она хлопочет, но не знали, что она использует вашу покойную маму, чтобы упрекнуть его за то, что его дочери ходят в лохмотьях, тогда как он мог бы получить от янки сто пятьдесят тысяч долларов.

– Сто пятьдесят тысяч долларов, – пробормотала Скарлетт; ее ужас перед присягой таял.

Это ж какая куча денег! И всего-то за подпись под присягой о верности правительству Соединенных Штатов, под клятвенным заверением, что подписавшийся всегда поддерживал правительство и никогда не оказывал помощи его врагам. Сто пятьдесят тысяч долларов! Экая прорва денег за такую маленькую ложь! Что ж, она не стала бы винить Сьюлен. Святые угодники! Неужели это и имел в виду Алекс, говоря про хороший кнут? И за это графство вознамерилось ее прирезать? Дураки, полные дураки, все поголовно. Что было бы ей не по силам, с такими-то деньжищами! Да любому человеку в графстве! И что значит такая маленькая ложь? В конце-то концов, все, что можно выбить из янки, будет справедливо, и не важно, каким путем ты это добудешь.

– Вчера около полудня, когда мы с Эшли занимались оградой, Сьюлен взяла этот фургон, усадила в него вашего папу, и они отправились в город, не сказав никому ни слова. Мисс Мелли имела некоторое представление о том, что происходит, но она молила Бога, чтобы Сьюлен переменила решение, и потому ничего не говорила остальным. Она просто не понимала, как Сьюлен сумеет провернуть такую штуку.

А сегодня я узнал, что там произошло. Этот паршивец, Хилтон, имеет какое-то влияние на других прилипал и республиканцев в городе, и Сьюлен согласилась дать им денег, не знаю сколько, если они не станут особо выяснять насчет лояльности мистера О’Хара к Союзу, а будут играть на том, что он ирландец, в армии не был и все такое. И подмахнут ему рекомендации. Вашему папе оставалось бы только принять присягу и подписать документ. И все, дальше дело ушло бы в Вашингтон.

Они по-быстрому отбарабанили текст присяги, он молчал, и все шло гладко до тех пор, пока она не подсунула ему бумагу на подпись. И тогда наш старый джентльмен вроде как пришел в себя на минуту и затряс головой. Не думаю, чтоб он вполне понимал, что к чему, но все это ему не нравилось, а Сьюлен всегда действовала ему на нервы. В общем, только этого ей и недоставало после всего, что она преодолела. Она вывела его из конторы, усадила в фургон и стала катать по улице, из конца в конец, а сама так и сыпала словами, что ваша мама взывает к нему из могилы, что она слезами обливается в гробу, потому как он позволяет ее детям страдать, хотя мог бы их обеспечить. Мне рассказывали, что ваш папаша сидел в фургоне и плакал, как ребенок, – с ним так всегда бывает от одного только ее имени. Весь город это видел, а Алекс Фонтейн подошел узнать, что случилось, но Сьюлен сразу обрезала его своим острым язычком и велела заниматься своими делами. Он взбеленился и ушел.

Не знаю, что ее надоумило, но где-то во второй половине дня она раздобыла бутылку бренди, привела мистера О’Хара обратно в контору и давай его накачивать. Скарлетт, у нас в «Таре» уже с год нет спиртного, так только – слабенькое ежевичное вино и сидр, это Дилси делает, и мистер О’Хара отвык от крепкого. Он опьянел по-настоящему, а Сьюлен все напирала, все давила на него, и через пару часов он сдался. Сказал: да, он подпишет все, что ей хочется. Опять достали присягу, и в тот момент, когда он коснулся пером бумаги, Сьюлен допустила ошибку. Она сказала: «Ну, теперь-то уж точно Слэттери и Макинтоши перестанут заноситься перед нами!» Видите ли, Скарлетт, Слэттери предъявили правительству иск на крупную сумму за свою лачугу, которую янки спалили, и муж Эмми через Вашингтон добился для них денег.

Мне рассказывали, что, как только Сьюлен произнесла их имена, ваш папа выпрямился, расправил плечи и посмотрел на нее острым взглядом. Вся его рассеянность куда-то подевалась, и он спросил: «А что, Слэттери и Макинтоши подписывали что-то в этом роде?» Сьюлен запсиховала, сказала «да», потом «нет», стала заикаться, а он ка-ак гаркнет во все горло: «Говори давай, подписывались они или нет, эти Богом проклятые оранжисты и забытая Богом белая рвань?» А этот малый, Хилтон, возьми да и ляпни эдак ободряюще: «Да, сэр, да, и подписали, и получили мешок денег, как и вы получите».

И тогда старый джентльмен взревел, как бык. Алекс Фонтейн говорит, слышно было в салуне, на другом конце улицы. А потом произнес на ирландский манер, как нож в масло втыкал: «И после этого вы еще думаете, что О’Хара из «Тары» пойдет по грязным следам проклятого оранжиста и белой швали?» Разорвал бумагу пополам, швырнул Сьюлен в лицо и рявкнул: «Ты мне не дочь!» Никто и рта не успел открыть, а его и след простыл.

Алекс Фонтейн видел, как он выходил на улицу из конторы – прямо разъяренный бык. Впервые, говорит, после смерти вашей матушки старый джентльмен выглядел как в прежние времена и был самим собой. Пьяный, говорит, вдребезги, на ногах не стоит, поливает весь свет такой отменной руганью, какой он и не слыхивал. Алекс там поставил свою лошадь, так ваш папаша забрался на нее, без никакого там «с вашего разрешения», и ускакал, подняв жуткую пылищу – задохнуться можно, самого не видно, только несутся громкие ругательства.

Да, так вот, на закате сидим мы с Эшли на ступеньках перед домом и смотрим вниз на дорогу, шибко встревоженные. Мисс Мелли плачет у себя наверху, но нам ни гугу. И чувствуем, по земле отдается тяжелый топот копыт с нижней дороги, и кто-то вопит, как на лисьей охоте. Эшли и говорит: «Странно. Похоже на мистера О’Хара, до войны он таким образом оповещал нас о своем приезде, когда наведывался к нам верхом». И тут мы видим его в дальнем конце пастбища. Должно быть, только что перемахнул через изгородь. Летит карьером на холм и распевает в полный голос. Чихать ему на весь белый свет и море по колено. Я и не знал, Скарлетт, что у него такой голос. А пел он «Ехала Пегги в телеге». Поет он, значит, нахлестывает коня своей шляпой, и конь идет как чумовой. А когда оказался почти наверху, видим, поводья не натягивает, и понимаем: собирается прыгать через ограду. Мы вскочили, испугались до смерти, а он кричит: «Смотри, Эллен! Глянь, как я возьму эту штуку!» А конь встал как вкопанный, грудью в забор, и на препятствие не пошел. А ваш папа пролетел прямо над его головой. Он не мучился нисколько. Когда мы подбежали, он уже умер. Наверное, сломал шею.

Уилл подождал немного, не скажет ли она чего; но Скарлетт молчала, и он взялся за вожжи.

– Двигай, Шерман! – крикнул он, и лошадь пошла к дому.